Часть 46
14 августа 2025 г., 17:48
Альберт застыл в дверном проёме детской, словно статуя, высеченная из чёрного мрамора. В этот момент время, казалось, остановилось.
Эдмунд, до этого беззаботно игравший с игрушками на пушистом ковре, мгновенно вскочил на ноги. Его черные глаза засияли от восторга, а маленькие ручки невольно сжались в кулачки. Деревянные солдатики и яркие кубики разлетелись в разные стороны, но мальчик не обратил на это никакого внимания.
— Лорд Альберт! — воскликнул он, его голос звенел от радости, и бросился к гостю, словно маленький вихрь. — Вы привезли своего коня? Того большого, чёрного, с блестящей гривой?
Герцог, сохраняя величественную осанку, опустился на одно колено, встречая стремительный натиск маленького урагана. Его сильные руки легко поймали Эдмунда, который буквально прыгнул в его объятия.
— Не сегодня, мой неугомонный сорванец, — с тёплой улыбкой произнёс Альберт. — Но я привёз кое-что другое.
Он медленно извлёк из внутреннего кармана искусно вырезанного деревянного коня. Каждая деталь была проработана с невероятной точностью — от изящной сбруи до тончайших прожилок на гриве. Эдмунд издал восхищённый возглас, вырвавшись из объятий герцога, чтобы схватить драгоценный подарок. Его глаза расширились от изумления.
— Он как ваш! Только маленький! — воскликнул мальчик, вертя игрушку в руках.
— Ты помнишь, что я обещал? — Альберт осторожно заправил непослушную прядь чёрных волос за ухо ребёнка, его голос был мягким, но с нотками строгости.
— Когда вырасту — будет у меня такой же! — Эдмунд важно поднял подбородок, копируя манеру своей матери, и его маленькие губы сложились в решительную линию.
В этот момент в дверном проёме возникла фигура Кристофера. Альберт бросил на него быстрый, проницательный взгляд. Харизматичный и всегда безупречно выглядевший виконт сейчас казался тенью себя прежнего. Его яркие глаза были покрасневшими и потускневшими, на обычно гладко выбритых щеках проступила щетина. Одежда выглядела мятой и несвежей, а в воздухе отчётливо витал запах алкоголя.
— Эдмунд, иди к няне. Пора обедать, — голос Кристофера звучал хрипло.
Мальчик надул губки, его нижняя губа предательски задрожала, но он послушно кивнул. Прежде чем выбежать из комнаты, он неожиданно развернулся и крепко обнял Альберта за шею, прижимаясь к его груди.
— Вы завтра приедете? Мы будем стрелять из лука? — его голос звучал умоляюще.
Альберт замер, его тёмные глаза встретились с ледяным взглядом Кристофера. В комнате повисла напряжённая тишина, словно воздух сгустился.
— Если твой… отец разрешит, — медленно произнёс он, каждое слово падало, как камень в воду.
Эдмунд повернулся к Кристоферу, его большие глаза наполнились мольбой. Тот стиснул зубы, его лицо исказила внутренняя борьба, но наконец кивнул.
Как только дверь закрылась за ребёнком, Кристофер взорвался:
— Ты издеваешься? «Если отец разрешит»? Ты знаешь, что он называет меня папой!
Альберт медленно поднялся, его лицо превратилось в непроницаемую маску.
— А как ещё я должен был сказать? Он мой сын, Крис. Моя кровь.
— Твой сын? — Кристофер сделал резкий шаг вперёд. — Кто три года менял ему пелёнки? Кто утешал по ночам? Кто…
Он оборвал себя на полуслове, резко отворачиваясь к окну. Тишина опустилась на комнату тяжёлым, давящим покрывалом.
— Я знаю, — наконец прошептал Альберт, его голос был тихим, но в нём звучала глубокая боль. — И я никогда не смогу отблагодарить тебя за это.
Кристофер издал горький, безрадостный смешок.
— Не надо благодарностей. Просто… не забирай у него меня.
Альберт посмотрел на закрытую дверь, за которой до сих пор слышался звонкий смех Эдмунда.
— Я не смогу, даже если бы захотел.
Они стояли так — два мужчины, связанные одной женщиной и одним ребёнком. Каждый из них нёс свой крест, каждый был прав по-своему, и каждый страдал от невозможности всё изменить.
***
Мэлори вышла из гостиной, и её взгляд тут же наткнулся на Кристофера. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с удвоенной силой. Она судорожно сжала пальцами складки юбки, стараясь удержать себя от неуместного порыва броситься в его объятия. Ей так не хватало его тепла, его запаха, его присутствия. Последние ночи она не смыкала глаз, ворочаясь в чужой кровати в доме Бартенов, тщетно пытаясь найти то знакомое тепло под боком, которое могло бы подарить ей покой. Это была настоящая пытка, но она должна была пройти через неё, как бы больно ни было. Кристофер стоял у окна, его русые волосы, словно золотое сияние, подсвечивались яркими лучами полуденного солнца, проникающими сквозь стёкла. Услышав её шаги, он резко обернулся — и его янтарные глаза, глубокие и пронзительные, встретились с её взглядом. — Мэл… — сорвалось с его губ прежде, чем он успел остановиться. Его голос прозвучал хрипло, надломлено, выдавая то напряжение, которое он пытался скрыть. Она видела, как его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, будто он физически ощущал ту же пустоту, что терзала её душу. Его тело напряглось, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть под тяжестью невысказанных слов. — Ты не спала, — тихо констатировал он, его взгляд скользнул по теням под её глазами. Его голос звучал так хрипло, будто и он провёл бессонную ночь. Мэлори резко отвернулась, её пальцы впились в складки юбки так сильно, что ткань едва не треснула под их натиском. — Неважно, — прошептала она, стараясь, чтобы её голос не дрожал. Кристофер сделал шаг вперёд, его движения были порывистыми, почти отчаянными, но затем резко остановился, словно натолкнувшись на невидимую стену. — Он… Альберт с Эдмундом в саду, — произнёс он, его голос звучал отстранённо, будто он пытался создать между ними дистанцию. Она кивнула, не в силах поднять на него взгляд. Между ними повисло молчание — тяжёлое, густое, наполненное всем тем, что осталось невысказанным, всеми теми словами, которые они не осмелились произнести. — Я должен уехать, — вдруг сказал Кристофер, глядя куда-то за её плечо, избегая встречаться с ней глазами. — Обратно в поместье. Дела. Мэлори почувствовала, как что-то острое, словно кинжал, пронзило её горло. Он бежит. От неё. От этого. — Ты же только что приехал, — её голос прозвучал чужим, незнакомым даже для неё самой. Он пожал плечами, делая вид, что это неважно, но она видела, как он сжимает кулаки, как его челюсть напрягается — всё те же знакомые жесты, которые она научилась читать за годы, проведённые вместе. Эти мелкие движения выдавали его истинные чувства, несмотря на все его попытки скрыть их. — Крис… — начала она, но он резко перебил её. — Не надо, — его голос прозвучал жёстко, почти грубо. — Не говори ничего. Пожалуйста. Его глаза блестели подозрительно, отражая внутренний конфликт, который он пытался скрыть от неё. Когда он повернулся к выходу, она увидела, как его плечи поникли под тяжестью принятого решения. Кристофер уже шёл по коридору, его шаги звучали слишком громко в тишине особняка, словно каждый шаг разрывал невидимые нити, связывающие их. Мэлори осталась стоять у окна, глядя, как он седлает коня, как его фигура становится всё меньше и меньше, пока не исчезает за поворотом аллеи. Она не махала ему вслед, только сжала подоконник так, что пальцы побелели от напряжения, а костяшки заныли от боли. «Это правильно», — повторяла она про себя, пытаясь убедить себя в справедливости происходящего. — «Это должно быть правильно». Но почему тогда сердце рвётся на части? Холодный ветер пронизывал до костей, когда Кристофер резко осадил коня. Его пальцы, словно стальные тиски, вцепились в поводья. Он медленно обернулся, вглядываясь в силуэт дома, едва различимый среди голых ветвей почти обнажившихся деревьев. Редкие снежинки кружились в воздухе, танцуя в лучах солнца, а его дыхание вырывалось облаками пара, растворяясь в морозном воздухе. «Дай ей время», — шептал внутренний голос, тот самый, что столько лет терпеливо ждал, пока она оправится после ухода Альберта. — «Сдаться всегда легче, чем бороться. Легче отвернуться и уйти, чем стоять и ждать, пока рана затянется». Кристофер сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие горьковатым ароматом позднего осеннего воздуха, смешанного с запахом опавших листьев и влажной земли. Медленно, словно преодолевая невидимые оковы, он разжал побелевшие пальцы и развернул коня в сторону дома. — Милорд? — в голосе конюха слышалось искреннее удивление. — Отведите его в стойло, — голос Кристофера звучал твёрдо. Он спрыгнул с седла, стряхивая с плаща робкие снежинки. — Я остаюсь. Вместо того чтобы вернуться в дом, он направился к саду, где Альберт учил Эдмунда правильно держать лук. Остановившись в тени раскидистого дуба, Кристофер наблюдал за сыном. Эдмунд смеялся, неуклюже пытаясь повторить движения, его лицо светилось от радости и усердия. Мэлори нуждалась в этой паузе. И он даст ей это время, даже если каждое утро без её тёплого дыхания рядом будет тянуться бесконечно долго, словно вечность. Герцог заметил его первым. Их взгляды встретились через весь сад — два давних соперника, два верных друга, читающих мысли друг друга без слов. Кристофер лишь едва заметно кивнул и отступил глубже в тень, становясь невидимым наблюдателем. Столовая в поместье Бартенов утопала в ослепительном свете сотен свечей. Их золотистые блики плясали на полированном дереве стола, на хрустале бокалов и серебре приборов, словно издеваясь над натянутой атмосферой вечера. Мэлори застыла между Альбертом и Кристофером, а тарелка с нетронутой едой казалась насмешкой над её внутренним смятением. — Вина, Мэлори? — Томас Бартен неловко протянул графин, его голос немного ломался от попытки разрядить повисшее в воздухе тяжёлое напряжение. Она лишь едва заметно качнула головой, её взгляд метнулся к окну, за которым темнела ночь, маня своей свободой. Кристофер, словно нарочно, громко и оживлённо обсуждал с Анной последние столичные сплетни. Он делал вид, что не замечает, как Альберт, бледный и напряжённый, украдкой следит за каждым движением Мэлори. Герцог методично разрезал мясо острым ножом, но куски так и оставались нетронутыми на его тарелке. — Папа… — Эдмунд, сидевший рядом с Кристофером, потянул отца за рукав своей маленькой ручкой. — Я хочу спать. Эти простые слова стали для Мэлори сигналом к бегству. Она вскочила так резко, будто пружины подбросили её вверх. — Я уложу его, — её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Кристофер дёрнулся, готовый предложить помощь, но лишь сжал зубы, позволяя ей подхватить сына на руки. — Спокойной ночи, сынок, — он всё же не смог удержаться, нежно провёл рукой по чёрным, как ночь, волосам Эдмунда. — Спокойной ночи, лорд Альберт, — ребёнок зевнул, протягивая руку к герцогу, его глаза уже слипались от усталости. Альберт замер, затем осторожно, почти благоговейно, сжал маленькие пальчики. — Спи сладко, сорванец, — его голос прозвучал хрипло, непривычно тихо. Мэлори почти выбежала из столовой, чувствуя, как три пары глаз впиваются в её спину. В полутёмном коридоре она прижала к себе сонного Эдмунда, вдыхая его детский, такой родной запах — единственное, что сейчас казалось настоящим. — Мама, ты плачешь? — мальчик сонно потёрся о её плечо, его маленькая ладошка коснулась её щеки. — Нет, солнышко. Просто… устала, — она сглотнула комок в горле, ускоряя шаг. Её каблуки стучали по каменным полам, унося их всё дальше от столовой, от этого невыносимого ужина, от двух мужчин, от её собственного сердца, разрываемого на части. А в столовой Кристофер наконец поднял глаза и встретился взглядом с Альбертом. — За ваше здоровье, Ваше Высочество, — он поднял бокал с язвительной улыбкой, в которой читалась неприкрытая враждебность. Альберт молча ответил тем же жестом. Вино, коснувшись его языка, показалось ему горьким, как полынь, отражая горечь ситуации, в которой они все оказались. Мэлори застыла на краю детской кровати, словно статуя, не в силах оторвать взгляд от спящего Эдмунда. Его чёрные ресницы, такие же густые, как у отца, трепетали в полумраке, а маленькие пальчики судорожно сжимали край одеяла. В воздухе витало напряжение, и каждый шорох казался оглушительным. Внезапно за дверью раздались шаги — тяжёлые, размеренные, мужские. Сердце Мэлори пропустило удар. Она узнала бы эту походку из тысячи. Затаив дыхание, она прижала палец к губам, когда Эдмунд беспокойно заворочался во сне. Шаги замерли. Она знала — он там, за дверью. Дышит. Ждёт. Как и всегда. — Мэлори? — тихий голос Кристофера прорвался сквозь древесину двери, словно лезвие ножа. Она не ответила, лишь крепче сжала руку, поглаживающую волосы сына. В горле снова встал ком, угрожая прорваться рыданиями. Лунный свет, проникающий сквозь занавески, очерчивал её силуэт, превращая в призрачную тень. «Я не могу так», — думала она, не отрывая взгляда от двери. — «Но и отпустить тебя — тоже». Внизу, в столовой, два бокала вина стояли нетронутыми на столе, словно молчаливые свидетели их нерешительности. Хрустальные бокалы отражали тусклый свет свечей. Кристофер прислонился к стене рядом с дверью детской, его руки были крепко скрещены на груди. Он слышал через дверь её прерывистое дыхание — она плакала, и это разрывало его сердце на части. Его пальцы впились в собственные локти, оставляя красные следы, словно пытаясь унять внутреннюю боль. «Подожди ещё немного», — говорил он себе, сжимая зубы. — «Дай ей это время». Внизу раздался звон разбитого стекла — резкий, пронзительный звук, разорвавший тишину. Видимо, Альберт наконец не выдержал и швырнул свой бокал об стену. Кристофер усмехнулся в темноте, зная своего друга слишком хорошо. Он отошёл к окну в конце коридора, где лунный свет заливал сад серебром. Где-то там бродил Альберт — такой же несчастный, такой же бессильный, как и он сам. «Мы оба дураки», — подумал Кристофер, сжимая подоконник до боли. — «Любим одну женщину. Растим одного ребёнка. И оба проигрываем.». Из детской донёсся тихий шёпот, пронзившая тишину: — Папа… где папа? Кристофер закрыл глаза, чувствуя, как боль пронзила его насквозь. «Вот где», — ответил он мысленно. — «Всегда здесь. Всегда рядом.». Мэлори закрыла глаза, стараясь совладать с эмоциями. Она стёрла с щек следы от слёз. — Он рядом, родной, ты хочешь, чтобы я его позвала? — голос Мэлори был тихим и хриплым. Она не справлялась. Дистанция не помогала, ведь Эдмунд так привык, что Кристофер перед сном целует его, а порой и рассказывает всякие сумасшедшие рассказы, приключения. Она не могла отобрать это у сына. Кристофер услышал её голос сквозь дверь и замер. Его сердце бешено заколотилось, когда он разобрал слова Эдмунда. Не дожидаясь приглашения, он осторожно приоткрыл дверь. — Я здесь, — прошептал он, останавливаясь на пороге. Взгляд скользнул по заплаканному лицу Мэлори, но он сделал вид, что не заметил. Эдмунд тут же потянулся к нему. — Расскажи про дракона! — потребовал мальчик, уже забывая про сон. Кристофер сел на край кровати, беря маленькую ручку в свою. — Опять этот дракон? — он притворно вздохнул, бросая быстрый взгляд на жену. — Ну ладно. Жил-был глупый рыцарь... Мэлори встала, собираясь уйти, но Эдмунд тут же схватил её за юбку. — Мама тоже! Кристофер поднял глаза, в его взгляде читалась немой вопрос. Остаться? Уйти? — Я... — голос Мэлори дрогнул. — Я просто присяду вот здесь. Она опустилась в кресло у окна, обхватив себя за плечи, пока Кристофер начинал свою сказку — ту самую, что сочинил специально для их сына. А внизу, в саду, силуэт Альберта замер у окна, наблюдая за светом в детской. Его кулаки сжались, когда он услышал смех ребёнка и низкий голос Кристофера. Но он не вошёл. Не мог. Не смел. Мягкий свет свечи окутывал комнату тёплым золотистым сиянием, когда Мэлори сидела в кресле, наблюдая за происходящим. Кристофер, словно ожившая сказка, с энтузиазмом жестикулировал, его голос то взмывал до небес, то опускался до шёпота, когда он описывал эпическую битву храброго рыцаря с огнедышащим драконом. Эдмунд, закутавшись в пушистое одеяло, как в волшебный плащ, смеялся, его глаза искрились чистым, незамутнённым восторгом. Каждый раз, когда Кристофер нежно поправлял непослушные вихры мальчика или его голос становился мягким и мелодичным, изображая принцессу, сердце Мэлори пропускало удар. «Это его отец», — эхом отдавалось в её сознании. — «Настоящий, заботливый, любящий». Её пальцы непроизвольно сжались на подлокотниках кресла, ногти почти впились в мягкую обивку. Кристофер внезапно замолчал, будто почувствовав её пристальный взгляд. Их глаза встретились через пространство комнаты. — Мама, почему ты грустная? — голос Эдмунда, прервавший этот безмолвный диалог взглядов, был полон искренней заботы. Он потянулся к ней. Кристофер поднялся, его движения были немного резкими. — Пора спать, маленький проказник, — нарочито громко произнёс он, театрально целуя мальчика в макушку. Его взгляд избегал встречаться с Мэлори, словно он боялся того, что мог в нём увидеть. — Завтра продолжим наше приключение. Он вышел из комнаты, не оборачиваясь, оставив дверь слегка приоткрытой, словно нить, связывающую два мира. Мэлори подошла к кровати, заботливо поправляя одеяло. — Ты любишь папу? — тихий голос Эдмунда, уже погружающегося в сон, пронзил её сердце стрелой. Воздух будто застыл в её лёгких. — Очень, — прошептала она, оставляя лёгкий поцелуй на лбу сына, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. За дверью раздался едва уловимый звук — будто кто-то осторожно прислонился к стене. Мэлори, словно во сне, взяла свечу. Кристофер стоял там, его лицо скрывала тень, но она могла видеть блеск в его глазах. — Я… — он сделал шаг к ней, его дыхание было прерывистым, но затем резко отступил, словно обожжённый собственным порывом. — Прости. Не смог просто уйти. Она протянула руку, её пальцы дрожали, но не осмелилась дотронуться до него. — Спасибо, — единственное слово, которое она смогла произнести. Они застыли в темноте, разделённые всего несколькими сантиметрами, но целая жизнь невысказанных слов и чувств простиралась между ними. А в это время в саду, под сенью деревьев, Альберт медленно разжал кулаки, его лицо было бледным в лунном свете. Он повернулся и пошёл прочь, его шаги эхом отражались от стен дома, унося с собой тяжесть разбитых надежд. Мэлори стояла в полутёмном коридоре, словно статуя, только дрожащий огонёк свечи в её руке нарушал эту неподвижность. Мерцающий свет выхватывал из темноты резкие черты её лица, отражая внутреннюю борьбу. Кристофер стоял так близко, что она могла различить каждую черточку его лица, могла чувствовать терпкий аромат его одеколона — смесь кожи, бергамота и чего-то неуловимо пряного, что всегда сводило её с ума. — Ты должен уехать, — прошептала она едва слышно, не смея поднять глаза, будто каждое слово причиняло ей физическую боль. Кристофер резко выпрямился, его тело напряглось, словно тетива лука. В его глазах вспыхнул огонёк гнева, но за ним пряталась боль. — Это что, приказ, миледи? — его голос прозвучал резко, почти зло, но в глубине его тона слышалась настоящая мука. Мэлори сжала подсвечник так сильно, что металл впился в кожу. Свеча дрожала в её руке. — Просьба, — выдохнула она, и в этом слове было столько отчаяния, что оно повисло в воздухе тяжёлым облаком. Он издал короткий, горький смешок, в котором не было ни капли веселья. — Три года я терпел, — его голос понизился до шёпота. — Три года делал вид, что не вижу, как ты тоскуешь по нему каждую чёртову минуту. — Кристофер шагнул вперёд, его тень накрыла её, заставляя отступить к стене, пока её спина не вжалась в холодный камень. — Но Эдмунд… он мой. Понимаешь? МОЙ. Его дыхание обжигало её кожу. Мэлори закрыла глаза, пытаясь спрятаться от этого колючего взгляда. — Я знаю, — прошептала она. Кристофер отпрянул, словно она ударила его. Его лицо исказилось от боли и ярости. — Чёрт возьми, — он провёл рукой по лицу. — Я не могу так больше. Он развернулся и зашагал по коридору, его шаги гулко отдавались в тишине, словно удары сердца, которое разрывалось на части. Мэлори осталась стоять у стены, чувствуя, как холод от неё проникает сквозь платье, пока свет её свечи не начал меркнуть, словно её жизнь. Внизу хлопнула входная дверь, эхом отразившись от стен. Она знала — он уйдёт. На этот раз по-настоящему. А в детской Эдмунд во сне перевернулся на бок, не подозревая о трагедии, разворачивающейся за дверью, и крепче обнял своего игрушечного рыцаря — подарок от Кристофера. Мэлори сползла по стене, больше не пытаясь сдерживать слёзы. Они текли по её щекам горячими дорожками, оставляя солёные следы. Так правильно. Она должна его отпустить. Но как же больно. Как же чертовски больно. Кристофер уехал той ночью, не оглядываясь, оставив за спиной и дом Бартенов, и Альберта, и всю эту проклятую ситуацию. Его лошадь мчалась по дороге в Харинтон так быстро, что ветер вырывал слёзы из глаз — по крайней мере, он убеждал себя в этом.***
Карета Мэлори остановилась у массивных ворот поместья Харинтон. Вечерний ветер трепал занавески, принося с собой горьковатый запах опавших листьев из сада. Она сидела неподвижно, судорожно сжимая в побелевших пальцах ридикюль. Каждая жилка в её теле дрожала от напряжения, пока Нана, выносила спящего Эдмунда — его кудрявая головка склонилась набок. — Разбудите его перед тем, как передать милорду, — прошептала Мэлори едва слышно, не отрывая взгляда от своих перчаток, будто боясь встретиться с реальностью. Она старалась говорить твёрдо, чтобы не выдать своих истинных чувств. Кристофер появился на крыльце словно призрак из прошлого — его высокая фигура отбрасывала длинную тень на ступени. Лунный свет очерчивал резкие линии его лица, когда его взгляд впился в силуэт Мэлори за занавесями кареты. Он замер, словно время остановилось, ожидая, что она выйдет, что скажет хоть слово. Но дверца оставалась закрытой, будто отделяя два мира. Нана с глубоким поклоном передала сонного Эдмунда в руки Кристофера, её голос дрожал от напряжения: — Леди Мэлори просила вернуть его вам, милорд. Как и обещала. Кристофер резко вскинул голову, его пальцы до боли впились в хрупкое плечико сына. В его глазах вспыхнуло такое отчаяние, что даже воздух, казалось, загустел от невысказанных слов. — Она что, даже… — его голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. В этот момент карета пришла в движение, медленно отъезжая от ворот. Мэлори видела в окно, как он делает шаг вперёд, его лицо искажено мукой и непониманием. Его губы шевелились, будто он хотел что-то крикнуть, но слова застряли в горле. Но она лишь откинулась на спинку сиденья, закрыв глаза. Так будет лучше. Эдмунд зашевелился на руках отца, просыпаясь. Его большие глаза наполнились тревогой: — Папа? А где мама? Кристофер не нашёл в себе сил ответить. Он стоял неподвижно, глядя, как карета исчезает в облаке пыли, поднятой колёсами. Его челюсти были сжаты так сильно, что, казалось, вот-вот треснут зубы. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается, но не мог пошевелиться, не мог ничего изменить. В это время Мэлори в карете сжала кулаки до кровавых отметин от ногтей. Боль была ничто по сравнению с той агонией, что разрывала её душу на части. Она выбрала самое страшное — одиночество. Чтобы больше никто не страдал. Даже если это убивало её саму.
