Выбор, которого нет

      Кристофер застыл по ту сторону двери в будуар Мэлори, его ладонь словно приросла к холодному, твёрдому дереву. Каждый нерв в его теле был натянут до предела. Он слышал каждый её шаг — тихий, почти невесомый, словно она ступала по облакам. Слышал каждый вздох — прерывистый, наполненный невысказанной болью. Эти звуки были для него как пытка, как медленное истязание души.       Сквозь щель в двери он видел эту шкатулку на её туалетном столике — проклятую шкатулку, в которой лежали те самые серьги. Подарок, который он выбирал с таким трепетом, с такой нежностью, часами изучая каждый камень, каждый блик, чтобы найти те, что точно повторяли оттенок её бездонных голубых глаз. — Проклятье! — прошептал он. Сердце рвалось из груди.       Пальцы сжались в кулаки. Но он не постучал. Не посмел потревожить её решение, её выбор. Она решила. Она выбрала… Ничего.       Кристофер резко развернулся и направился к камину, где потрескивали дрова, отбрасывая тени на его напряжённое, измученное лицо. Они плясали на резких скулах. Он налил себе бренди и выпил залпом, не чувствуя ни вкуса, ни жжения. Горячая волна разлилась по телу, но не смогла заглушить боль, терзающую его душу. Она была острее любого клинка, глубже любой раны. — Ты идиот, Флеминг! — прошипел он сам себе. — Она тебя отпустила. Дай же ей это сделать. Уйди из её жизни, как она того хочет.       Но когда он закрыл глаза, перед ним снова встал её образ — золотые волосы, рассыпавшиеся по плечам, словно жидкое золото, голубые глаза, полные той же муки. Он швырнул бокал в камин — стекло разлетелось на тысячи сверкающих осколков, которые вспыхнули в огне, словно маленькие звёзды, умирающие в агонии. — Какого чёрта ты хочешь от меня, Мэлори? — его шёпот был полон ярости и отчаяния, боли и безысходности. — Отпустить? Я не могу. Боже, я даже не знаю, как это сделать.       За стеной Мэлори вздрогнула, услышав звон разбитого стекла — звук, который пронзил её сердце насквозь. Её пальцы сжали серьги так крепко, что камни впились в ладонь. Но она не встала. Не пошла к нему. Потому что иногда любовь — это не бежать навстречу, а остаться в своей комнате, позволить другому… жить. Позволить ему научиться дышать заново, даже если это разрывает сердце на части.       Кристофер лежал в постели, уставившись в тёмный потолок, где плясали тени от камина. Через стену он слышал, как Мэлори методично перебирает вещи — этот до боли знакомый звук, который ещё месяц назад вызывал у него тёплую улыбку, а теперь словно острый нож вонзался в сердце. Каждый шорох, каждый вздох отдавался в его груди невыносимой мукой.       Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвался Эдмунд. Его чёрные волосы были растрёпаны, а тёмные глаза полны такого беспокойства, что у Кристофера сжалось сердце. — Папа! Я не могу уснуть. — Жалобно протянул мальчик.       Эдмунд запрыгнул на кровать, прижимаясь к отцу всем телом. Кристофер автоматически обнял сына, чувствуя, как бешено колотится маленькое сердечко. — Что случилось, малыш? — его голос звучал мягче, чем обычно. — Я боюсь дворца, — прошептал Эдмунд, отчаянно цепляясь за отцовскую рубашку. — Там так много чужих людей…       Кристофер приподнялся, с силой поворачивая сына к себе. Его взгляд стал твёрдым, как закалённая сталь, а в глазах вспыхнул обжигающий огонь. Грудная клетка вздымалась от тяжёлого дыхания. — Слушай меня внимательно, — произнёс он, и каждое слово было словно клятва. — Я буду с тобой. Каждый день. Каждую ночь. Ты будешь жить со мной в моих старых комнатах, и никто, слышишь, никто не посмеет тебя там тронуть.       Его пальцы крепко вцепились в плечи мальчика, но тут же ослабли, когда он увидел испуг в этих тёмных глазах — таких чужих и таких родных одновременно. В этот момент в дверях появилась Мэлори. Она замерла, увидев их, её голубые глаза наполнились тоской и нежностью. — Эдмунд, тебе пора спать, — тихо проговорила она, не решаясь зайти в комнату.       Кристофер не отпускал сына, его хватка стала стальной, способной выдержать любой натиск. — Он останется со мной сегодня, — сказал он тоном, не терпящим возражений.       Мэлори вздрогнула, её плечи поникли под тяжестью, а взгляд ушёл в сторону. — Как пожелаешь, — прошептала она и повернулась, чтобы уйти. — Мэлори… — голос Кристофера прозвучал хрипло, словно каждый слог давался ему с трудом.       Она замерла у двери, её пальцы судорожно вцепились в холодную металлическую ручку и нервно подрагивали, выдавая её внутреннее смятение. — Он всегда будет моим сыном, — произнёс Кристофер, прижимая к груди мирно сопящего Эдмунда. Он чувствовал, как под его ладонью размеренно бьётся маленькое сердечко мальчика. — Неважно, что решил король. Неважно, что решила ты. — Ты всегда будешь для него настоящим отцом, — Мэлори всё ещё не оборачивалась, её плечи дрожали, а пальцы машинально комкали ткань ночной сорочки. — Никто во всём мире не посмеет это у тебя отнять.       Кристофер ощутил, как по его спине пробежал ледяной озноб от её слов. Его пальцы непроизвольно сжали край одеяла, на котором лежал Эдмунд, словно пытаясь найти в этом движении опору. — Тогда почему ты отнимаешь у меня себя? — вырвалось у него шёпотом, прежде чем он успел прикусить язык. Слова повисли в воздухе, словно острые осколки стекла.       Мэлори застыла у двери, её плечи напряглись под тонкой тканью ночной сорочки. — Это… не я решаю, — её голос звучал прерывисто, каждое слово давалось с болью.       Кристофер осторожно поднялся, стараясь не потревожить сон мальчика. Он сделал шаг к ней, чувствуя, как сердце колотится в груди с такой силой, что, казалось, этот звук заполнял всю комнату, отдаваясь в ушах барабанным боем. — Ложь, — прошептал он, приближаясь. Его дыхание обжигало воздух. — Ты всегда решала. И сейчас решила, что нам лучше страдать врозь.       Она резко обернулась, и в тусклом свете догорающих поленьев в камине он увидел слёзы, стекающие по её щекам блестящими дорожками. — Ты думаешь, мне легко? Видеть, как ты мучаешься из-за меня?! — её шёпот был полон такого отчаяния, что у Кристофера перехватило дыхание, а в горле образовался ком.       Они стояли так близко, что могли чувствовать тепло дыхания друг друга, слышать биение сердец, словно оно было одним на двоих. Его рука сама потянулась к её лицу, пальцы дрожали, готовые коснуться нежной кожи, но он сжал кулак и опустил её, словно обжёгшись о собственные чувства. — Я бы терпел всё, Мэлори. Даже эту боль. Если бы ты просто… — Просто что? — Позволила любить себя, — выдохнул он, и эти слова повисли в воздухе, словно последняя надежда, последняя искра в темноте, последняя попытка достучаться до её сердца.       Эдмунд во сне беспокойно зашевелился, и они оба вздрогнули. Мэлори отступила назад, её движения были резкими и нервными. Она потянулась к дверной ручке, её пальцы скользили по прохладному металлу. — Спите оба, — прошептала она, быстро вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Её движения были отрывистыми, словно она пыталась убежать от собственных чувств. — Завтра… завтра будет тяжёлый день.       И прежде чем он успел что-то сказать, дверь тихо закрылась. Кристофер вернулся к постели, лёг рядом с сыном, но сон не шёл. Он закрыл глаза, но перед внутренним взором стояла она — с мокрыми от слёз щеками и болью в глазах. — Проклятье, — прошептал он в темноту, его голос звучал глухо и обречённо.       За окном снег продолжал падать, кружась в воздухе и опускаясь на землю невесомыми слезами, которых они оба не могли позволить себе пролить вслух.       Мэлори застыла перед портретом Кристофера, словно статуя. Её тонкие пальцы, побелевшие от напряжения, едва касались холста, будто пытаясь уловить отголосок его присутствия. Холодный мраморный пол жадно впитывал тепло её тела через тонкую ткань туфель, но она не замечала этого.  — Ты всегда будешь улыбаться... даже когда тебе больно — прошептала она, утопая в глубине нарисованных янтарных глаз, таких живых и таких далёких теперь.        Угли в камине догорали, бросая последние багровые отсветы на её лицо. Она прижала ладонь к губам Кристофера на портрете, словно пытаясь ощутить тепло его дыхания. Внезапно тишину разорвал скрип старой дубовой ступеньки. Мэлори резко обернулась, её сердце замерло, а затем заколотилось с бешеной скоростью. В дверном проёме никого не было, только тень, будто нарисованная чёрным углём на фоне блёклого света свечи. Или это была игра воображения? — Крис...? — её голос сорвался на шёпот.  Тишина       Тишина ответила ей глухим эхом, словно насмехаясь. Горячие слёзы, солёные и горькие, катились по её щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже. — Чёрт возьми, — выдохнула она, повторяя его любимое ругательство.        Резким движением она задула свечу, погружая комнату во тьму. Её силуэт растворился во мраке, когда она направилась к лестнице, не оборачиваясь. Но в этой темноте, там, где она не могла видеть, из-за колонны вышел Кристофер. В его руках был тёплый плед, который он хотел накинуть на её плечи, чтобы согреть. Его глаза следили за тем, как её силуэт исчезает на втором этаже. — И я тебя тоже... — прошептал он в пустоту.        Где-то наверху тихо закрылась дверь. Кристофер остался один в холодной гостиной, с пледом в руках и с болью, которую уже нельзя было игнорировать.       Холодные лучи утреннего солнца, словно тонкие золотые нити, проникали сквозь оконные стёкла столовой. Мэлори сидела неподвижно, её изящные пальцы машинально разглаживали несуществующие складки на тёмно-синем платье, которое сегодня казалось особенно строгим и официальным.       Кристофер расположился напротив. Он сидел прямо, но в его позе читалась едва уловимая напряжённость. Тишина в комнате была почти осязаемой, лишь старинные часы на стене размеренно отсчитывали секунды.       Внезапно дверь распахнулась, и в столовую вихрем ворвался Эдмунд. Его чёрные непослушные волосы торчали в разные стороны. — Мама! Папа! Я сам заправил постель! — его голос звенел от гордости и возбуждения. Он продемонстрировал свои маленькие руки, на которых алела свежая царапина. — И даже дрался с подушкой!       Кристофер, который в этот момент ловко управлялся с чайником, не смог сдержать улыбку. Его пальцы на мгновение замерли над чашкой, прежде чем он с нарочитой серьёзностью произнёс: — Вижу, подушка оказалась достойным противником, — он подмигнул сыну, протягивая ему чашку с молоком, от которой поднимался пар.       Его взгляд скользнул по Мэлори, и он заметил, как лёгкая улыбка тронула уголки её губ, когда Эдмунд с энтузиазмом начал рассказывать о своих «подвигах». Её лицо светилось теплотой и нежностью. — А во дворце будут такие же большие подушки? Я хочу сразиться с самой большой! — глаза мальчика горели азартом.       Кристофер, поймав взгляд Мэлори, тут же перевёл внимание на сына и с преувеличенным энтузиазмом улыбнулся. Хотя внутри у него всё натянулось, как струна, готовая вот-вот лопнуть. — Там будут подушки даже больше, чем ты сам, — произнёс он, намеренно утрируя.       Эдмунд замер с открытым ртом, его тёмные глаза округлились от изумления. — Правда?!       Мэлори, чьи пальцы предательски дрожали, осторожно поправила воротник сына. — Не верь всему, что говорит твой отец, — начала она, но слова застряли в горле.       Эта идиллия совместного завтрака была одновременно и томительно прекрасной, и в то же время болезненно сдавливала сердце тисками. Наступила неловкая пауза. Но Эдмунд, не замечая напряжения, уже переключился на тарелку с румяными булочками. — Мама, а можно я возьму две? Одна для меня, а вторая… для моего медведя! — его голос звенел от предвкушения.       Кристофер рассмеялся, и его искренний смех, словно солнечный луч, прорезал напряжённую атмосферу. — Медведь на диете, малыш. Помнишь, что сказал доктор? — Что у него будет болеть живот, если он съест много сладкого, — надулся Эдмунд, но его настроение быстро изменилось. — Тогда я съем за него!       Мэлори покачала головой, её губы дрогнули в едва заметной улыбке, и она протянула сыну вторую булочку. — Только не говори медведю.       Эдмунд просиял от счастья, его лицо озарилось чистой детской радостью, а в глазах заплясали озорные искорки. Он схватил булочку и, пританцовывая, направился к своему месту, уже представляя, как будет кормить своего плюшевого друга.       Карета мерно покачивалась на ухабах заснеженной дороги. За окном проплывали величественные сосны, укутанные в белоснежные шубы, их ветви склонялись под тяжестью, создавая арки над узкой тропой. Эдмунд, уютно устроившись рядом с матерью на мягком сиденье, прильнул носом к заиндевевшему окну, его глаза горели от восторга при каждом новом открытии. — Смотри, папа! Вон там лиса пробежала! — воскликнул мальчик, подавшись вперёд так резко, что едва не вывалился из кареты. Его щёки раскраснелись от возбуждения, а в голосе звенела неподдельная радость.       Кристофер молниеносно среагировал, ловко поймав сына за пояс и мягко притянув его обратно. — Если ты вывалишься, лиса утащит тебя к себе в нору на ужин, — с притворной серьёзностью произнёс он, но в его глазах плясали озорные искорки.       Мэлори не смогла сдержать улыбку, наблюдая за этой сценой. Её сердце наполнилось теплом при виде того, как Эдмунд, испуганно округлив глаза, прижался к ней. — Мама, папа врёт, да? — прошептал он, ища защиты в материнских объятиях.       Она нежно провела рукой по его мягким чёрным волосам, таким же тёмным, как у отца. — Конечно врёт, — подтвердила она с улыбкой, — Лисы не едят послушных и прилежных мальчиков, — она выдержала драматическую паузу, — Только если они хорошо себя ведут и слушаются родителей.       Эдмунд залился серебристым смехом, а Кристофер усмехнулся, откидываясь на спинку сиденья. Их взгляды встретились — впервые за долгое время в них не было боли.       Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая заснеженный пейзаж в золотистые тона, когда кортеж остановился у постоялого двора. Охранники Альберта уже спешились, тщательно осматривая территорию. — Мы здесь переночуем, — произнёс Кристофер, открывая дверцу кареты и протягивая руку Мэлори. Его пальцы задержались на её ладони, словно пытаясь удержать этот момент. Она не отдёрнула руку.       Нана и служанки уже суетились вокруг второй кареты, доставая дорожные сундуки. — Ваша Милость, — одна из новых служанок почтительно поклонилась Мэлори, — Герцог Альберт распорядился, чтобы вам приготовили лучшие комнаты.       Кристофер нахмурил брови, но промолчал, его челюсти сжались от едва сдерживаемого раздражения. — Спасибо, — ответила Мэлори сдержанно, плотнее закутываясь в тёплую шаль.       Эдмунд, поглощённый своими детскими заботами, уже носился по двору, пытаясь поймать юркую курицу, которая с кудахтаньем уворачивалась от его неуклюжих попыток. — Эдмунд, хватит! — Кристофер с лёгкостью подхватил сына на руки, перекинув его через плечо, как маленький свёрток. — Иначе курица позовёт на помощь ту самую лису.       Мэлори наблюдала за этой сценой, и в её глазах отражалась целая гамма чувств — теплота, нежность и затаённая печаль.