Методика сближения

Один за одним друг друга сменяли дни, время неторопливо шагало вперёд. За прошедшие две недели мир никак не изменился: студенты также скучающе бродили по коридорам, усталым голосом читали лекции преподаватели, Машка исправно работала, служа Лестеру верой и правдой, дни начинались с той же приторно-сладкой кружки кофе и сигареты. В такие утренние моменты он порой ловил себя на том, что подолгу рассматривает плывущие за окном облака, витая где-то в своих мыслях. Кошмар. К своим двадцати Лестер превратился в главную героиню сопливого ромкома двухтысячных. Осталось только завести дневник, как у Бриджит Джонс, и методично записывать туда все свои успехи и неудачи. Но если раньше первые уступали вторым, то сейчас он может смело похвастаться своим главным достижением, перекрывающим все предыдущие провалы. Лестер продолжал достойно нести звание «друга», просто существовал, как приятное (или не очень) дополнение к учебному дню Ноа, пока тот постепенно привыкал к тому, что к Лестеру можно испытывать что-то другое, помимо дружеского, основанного на постоянных колкостях и язвительности отношения. Это проявлялось в простых мелочах. Сначала Ноа подсаживался к нему чуть ближе на занятиях, едва соприкасаясь коленями, будто свыкаясь с нахождением в своём пространстве Лестера по-новой. Потом Ноа стал поджидать его у парковки перед началом пар, даже не ворча из-за того, что они страшно опаздывали. В благодарность за это Лестер начал ставить будильники на двадцать минут раньше, чтобы тот не ждал его слишком долго. А потом начались касания. Они могли показаться случайными, но зная Ноа и его ответственный подход к задачам, тот явно делал это нарочно, считывая каждую свою эмоцию. Иногда он не разрывал прикосновения своих пальцев к его чуть дольше положенного, когда неожиданно забирал из рук Лестера сигарету. Спрашивая о чём-то, мог бегло дотронуться до его запястья, будто переманивая всё внимание на себя. Лестеру в такие моменты хотелось глупо и влюблённо заверить его в том, что каждый раз, когда Ноа находится в его поле зрения, его внимание чисто физически не может концентрироваться на чём-то другом. Конечно никто из них даже не думал расслабляться. Оставались те же приколы, те же колкости, те же ставшие родными «козёл» и «придурок». На прошлой неделе Ноа так сильно и так привычно выбесил его своей очередной претензией, что Лестер не выдержал и ловко отобрал у него очки. Высоко задрав руку, он с улыбкой наблюдал, как Ноа подпрыгивал на носочках, пытаясь вернуть свою вещь, но не дотягивался. Тогда он вдруг посмотрел на Лестера из-под ресниц — так странно и так несвойственно для него, что Лестер пусть и не опустил руку, но в то же мгновенье потерялся, сдаваясь под напором этого около-щенячьего взгляда. А потом Ноа, заметив его поплывший вид, несильно, но неожиданно зарядил ему кулаком в живот, заставив Лестера согнуться. С видом победителя Ноа забрал свои очки и, как ни в чём не бывало, уселся обратно за стол под удивлённые взгляды остальных. Одна только Лэйн улыбалась, будто закинула на его победу большую ставку. Лестер, разумеется, на него не обиделся, но мысленно пообещал себе больше не недооценивать его возможности. А ещё он купил второй шлем. Не для Ноа, конечно! А просто, чтобы был. Так, на всякий случай... Кого он обманывает. После того вечера, когда он подвёз Ноа до дома, Лестер не мог думать ни о чём, кроме тепла его тела за спиной, горячего дыхания в шею, чуть нервного ёрзанья. О том, как хочется подвозить его домой каждый день и забирать из дома перед занятиями даже несмотря на то, что они живут на разных концах города. На самом деле он не любил возить кого-то. Лишь один раз он докинул Анну до частной поликлиники, и то потому, что та находилась в квартале от его дома. Сидящие позади люди отвлекали, не давали возможности как следует расслабиться и насладиться дорогой. Даже Машка работала медленнее, будто чувствовала на себе лишний груз. С Ноа, само собой, всё было наоборот. В тот день Машка постаралась на славу, показав все свои возможности, будто хотела произвести конкретно на этого пассажира хорошее впечатление. Поэтому все последующие вечера Лестер и засыпал с одной-единственной яркой картинкой в голове: как они с Ноа на высокой скорости разрезают неторопливый поток машин, пролетая мимо дрожащих в вечернем свете фонарей туда, где нет конечной точки, куда их приведёт дорога. И Лестер, видимо, думал об этом настолько интенсивно, что вселенная услышала его запрос, потому что объяснить внезапное появление Ноа возле его байка несколько дней назад по другому не получается. Он тогда выдыхал сигаретный дым куда-то вверх, задумчиво разглядывая облако, слишком похожее на член. Возможно ему показалось, потому что тот день в принципе выдался довольно абсурдным, начиная с того, что Лестер самостоятельно проснулся в семь утра и, прости господи, по-настоящему выспался, и заканчивая тем, что в продуктовом возле корпуса, в который он забрёл за энергетиком, статная женщина лет сорока с трясущейся собачонкой на руках очень настойчиво просила у него номер телефона. Лестеру пришлось очень громко и уверенно признаться всему магазину в том, что он гей, чтобы та от него отстала. Так что да, облако вполне себе могло иметь очертания мужского полового органа. Ещё и от Анны получил по голове за то, что хлебает эту «вонючую химозную дрянь». А потом материализовавшийся из воздуха Ноа отвлёк его от этого познавательного процесса. Он просто молча встал напротив, засунув руки в карманы и глядя так, словно очень старательно планировал это дело, но до последнего сомневался. Спустя минуту тишины Лестер ненастойчиво спросил: — Поехали? И Ноа быстро кивнул в ответ, так, будто ждал, что он ему это предложит. И как бы Лестер ни старался, скрыть глупую, счастливую улыбку у него не вышло. В общем, как-то так получилось, что он подвёз Ноа и на следующий день. И на день после. И все последующие дни вплоть до вчерашнего. Как-то быстро и незаметно это стало стабильностью. Иногда Лестер ловил его у выхода из универа, легонько дотрагиваясь до его плеча и как бы спрашивая: «Ты со мной?». Иногда случалось наоборот — пока он по какой-то причине задерживался внутри, Ноа уже мог стоять возле Машки и ковырять траву носком кроссовки. Постепенно в его взгляде перестала появляться та привычная нерешительность. Он просто слабо улыбался Лестеру, надевал шлем и садился за его спину, обнимая чуть крепче, чем нужно. Никто из них не задавался вопросом, как так вышло, что из одного простого «поехали?» выросло нечто постоянное. Лестер оказывался дома на час позже, ложился спать — на два, потому что в голове беспорядочно проносились фрагменты этих моментов — с шумом ветра, голосом Ноа где-то позади и его объятиями поверх куртки. К хорошему быстро привыкаешь. И он ни в коем случае не считал эти часы потерянными. Наоборот, каждый проведённый с Ноа вечер — пусть то и было недолгой поездкой — привносил в его дни жизнь, вытягивал из рутинного, притупленного состояния, делая эти вечера не только особенными, но и живыми, осязаемыми. Возможно им просто не хотелось разбирать это по крупицам, давать определение новой привычке или ставить какие-то рамки. Или они ещё не были готовы. И всё же пока этого было достаточно. Но с каждым разом Лестеру становилось тяжелее. Хотелось до последнего не разрывать прикосновений, смотреть на Ноа дольше положенного, мягко обхватывать его руку под партой и переплетать пальцы, целовать на прощание. Эта недоступность острее поджигала фитиль внутри, прибавляла решимости идти напролом, чтобы в итоге добиться его, распаляла. И Лестер не знает, хорошо это или плохо, но абсолютно точно понимает: с каждым днём он влюбляется в Ноа всё сильнее и бесповоротнее. Его одинаково будоражит вероятность как и счастливого финала, так и разбитого на мелкие осколки сердца. Если говорить откровенно, ко второму он никогда не будет готов. Был один недочёт. Ожидание вердикта Ноа не означало ведь, что Лестер не мог делать первые шаги, так? Поэтому по окончанию пар он робко, но решительно предлагает ему: — Хочешь, съездим на мототрек? Расслабленно облокотившийся на Машку Ноа, — вы посмотрите на них, как сдружились! — протёр краем футболки очки и посмотрел на него с интересом и лёгкой усмешкой. — Наконец готов продемонстрировать свои таланты? У Лестера почти слетает с языка, что несколько недель назад он уже успел продемонстрировать один свой «талант», но вовремя захлопывает рот. От неожиданного воспоминания в груди скапливается жар, а стоящий рядом Ноа в этой новой чёрной джинсовке, которая ему чертовски идёт, с чуть растрепавшимися волосами и сложенными на груди руками вдруг начинает выглядеть ещё притягательнее, чем обычно. Нехорошо. Чем ближе подпускал его к себе Ноа, тем труднее ему было сдерживаться. — Вообще-то, мастерство, — хрипит он, найдя более подходящий ответ. Неожиданно для себя выдаёт: — Могу поучить тебя ездить. Лестер наблюдает, как он постепенно расслабляет позу, а во взгляде появляется чистое удивление. Ноа даже от байка отходит на пару шагов, будто внезапно осознавая, что ему открывают дорогу к чему-то более личному, что его предложение на самом деле намного дальше от простого «поучить ездить». Потому что каждый из их компании знал, как трепетно относится Лестер к своему мотоциклу. И что тот сотню раз зарекался — никому и ни при каких обстоятельствах не давать им рулить. — Ты... серьёзно? — спрашивает почти ошарашено. — Если тебе интересно, я не против. Уверен, ты быстро учишься, — Лестер старается не выдавать голосом волнения, но всё же шумно сглатывает, глядя на Ноа с ожиданием. Он не просто окончательно переступил границу, а шагнул за неё с открытым сердцем, будто бросился в воду, не проверив дна. Одним, казалось бы, простым предложением показал, что конкретно этому человеку готов доверить самое ценное, что у него есть. — Ну... можно попробовать, — отвечает Ноа, поспешно натягивая на голову шлем. Лестер успевает заметить, как у него едва заалели щёки. *** Спустя почти час езды они оказываются на пустом мототреке. Просторная местность была залита вечерним светом, в воздухе стоял запах жжёного асфальта и бензина, издалека доносился звук летящих по трассе легковушек. Земля под ногами была усеяна следами от шин, выжженными дугами от резких торможений и узорами от дрифта. В самом центре — расставленные в хаотичном порядке конусы, в конце — опустошённые от бензина баки, на краях — импровизированные трамплины для трюков. Именно к ним и собирается направиться Лестер в первую очередь, высадив перед этим Ноа у разметки. Несмотря на гуляющий по открытой местности прохладный ветер, он чувствует, как в плотной кожанке постепенно становится жарко. Либо же это из-за лёгкого волнения, — перед Ноа ему не хотелось облажаться. Он знал много простых, но эффектных трюков на байке от наиболее распространённого «стоппи» до самых опасных и непредсказуемых по типу «хай чэр вилли». Со всеми ними Лестер грешил, разумеется терял равновесие, падал, получая ушибы и ссадины. В один такой раз на Машке отлетели зеркала и получил пробоину радиатор, но его это не остановило. Приведя байк в прежний презентабельный вид, он начал тренироваться снова, потому что глубоко в душе знал: это — его. Именно этим он живёт и этим дышит. И его старания не прошли даром. Каждое лето, когда начинался сезон соревнований, Лестер подавал заявки, не сдавался и не отчаивался, когда не проходил в тур. Когда однажды прошёл — радовался даже выигранной статуэтке за последнее место. Потом ещё одной, потом он выиграл сертификат на полный технический осмотр байка. Пару раз не проходил, но возвращался снова. А когда пошли денежные призы, Лестер понял, что будет топить до конца. Так он добился того, что в августе прошлого года выиграл чек на пять сотен баксов. И да, это — самое значимое достижение в его жизни. С началом мая постепенно приближается сезон, самое время вспомнить накопленные за годы навыки. Так что он удачно убивает двух зайцев — тренируется и выпендривается перед Ноа. Но борщить он не будет. Так, с лёгким кокетством попрыгает с одного трамплина на другой и встанет перед ним на одно колесо. Сняв кожанку, — хотя делать это нежелательно, если при аварийной ситуации не хочешь разодрать себе руки до мяса, — и передав её Ноа, он остаётся в одной футболке. Лестер слегка повёрнут вбок, из-за шлема не понять, куда именно он смотрит, поэтому он улыбается, заметив, как взгляд Ноа задерживается на его плечах, а после скользит по татуированной руке. Такое внимание приятно. Он тут же сосредотачивается и отходит к Машке, стараясь не забивать голову сентиментами. Усаживается на байк и говорит громче, чтоб его слышали: — Не подходи сильно близко к разметке. Ноа усмехается и делает несколько шагов назад. — Постараюсь не упасть в обморок от восторга. Набрав воздуха в грудь, Лестер выжал сцепление, а с резким выдохом — мотоцикл сорвался с места. Сделал круг ради разгона, потом он резко бросил скорость и, встав на заднее колесо, проехал около десяти метров на «вилли», удерживая равновесие. Он чувствовал, как внимательно наблюдает за ним Ноа, и от этого сердце не только трепетало, но и наполнялось уверенностью. Он сможет. Тело помнит. Трамплин так и манил своей опасностью. Лестер помнит, как однажды сделал «бэкфлип», но это получилось резко и внезапно, — на том самом мотокроссе, где он выиграл приличную сумму. Да, это был очень глупый и необдуманный поступок, он помнит, как в моменте опустела голова, а руки вдруг напряглись. Но внутренний голос кричал «сделай это!», и Лестер сделал. Резкий подъём в воздух, отточенный поворот, крепкая хватка на руле и удар колёсами об асфальт. А после — рёв толпы. Незабываемые ощущения. Новичкам вряд ли везёт дважды, но Лестер отчаянный. Или тупой. Потому что невиданная сила начинает управлять его руками и везти его к трамплину. Разобьётся, значит судьба. Лестер взял разгон. По вискам начал стекать пот, руки потряхивало, но он держал руль мёртвой хваткой. Мгновенье — и резкое осознание. Он не борется с байком, не управляет им. Байк — его продолжение, дополнение до его «целого». Трамплин подбросил его вверх. Земля исчезла из под колёс, и началось вращение. Сильные руки будто вспомнили — каково это. Байк весил чуть больше сотни килограммов, но в полёте казался легче воздуха. И к моменту приземления каждая клетка вспомнила о гравитации — Лестер ухватился за руль и удержал равновесие. Вместе с ударом колёс ему мерещится гул толпы. Охренеть. У него получилось! Улыбка расползается на лице. Лестер возвращается к Ноа — довольный, вдохновлённый, с окрыляющим чувством, словно ему под силу любой, даже самый сложный трюк. Словно ему под силу вообще всё. И блеск в глазах Ноа делает его ещё счастливее. Остановившись, он снимает шлем. Приглаживает пальцами растрёпанные волосы и с замиранием сердца спрашивает: — Ну как? Ноа молчит несколько секунд. Взгляд бегает от Машки к трамплину, потом задерживается на нём самом. Опустив взгляд, он нервно усмехается. — Ты точно больной, — без упрёка. — Но.... Это было красиво, — он вдруг смотрит на него строже: — И опасно! Ты вообще делал так раньше? — Эм, да. Один раз. Вот сейчас лицо Ноа выражает искреннее удивление. И недовольство. — Ты в своём уме?! А если бы ты равновесие потерял? Учти, я не стал бы ходить здесь и собирать тебя по частям! Лестер посмеивается тихо, снимая перчатки. Забавно слышать, потому что Ноа говорит так, будто мысленно уже успел примерить, как именно бы это делал. — Но всё в порядке, видишь? — Лестер разводит руки в стороны. — Я здесь, перед тобой. Целый и невредимый. Ноа скрещивает руки на груди. — Ты до тошноты самоуверен. — Ты внимательно наблюдал. Это... мотивировало. Лестер опускает глаза в пол, словно сказал лишнее. Зато честно. Если бы Ноа присутствовал на каждом мотокроссе, он точно был бы победителем. — Это... был профессиональный интерес, — бормочет тот смущённо. — К тому же, надо было убедиться, что тебя не размазало по земле. Издевается — Лестер по насмешливому взгляду видит. Он ничего не отвечает, но и не обижается, вспоминая: это в его стиле, Ноа так проще. Между ними наступает короткая тишина. Лестер вдруг вспоминает о своём предложении и кивает в сторону Машки. — Твоя очередь? Ноа хмурится и неловко ведёт плечом. — Ты уверен?... Я боюсь что-то сделать не так. Лестер делает шаг ближе, но так, чтобы между ними осталось комфортное расстояние. Смотрит поддерживающе, почти физически ощущая, как в нём борются интерес и неуверенность. — Главное — желание. Я буду рядом. Подстрахую, если что. Ноа отводит взгляд, пытаясь спрятать улыбку. Скидывает рюкзак на землю и говорит негромко: — Ладно... хорошо. Немного подумав, сбрасывает джинсовку, — из-за плотной ткани может складываться ощущение, что она сковывает движения. Нервно потирая шею, подходит к байку. — Её зовут Машка, — неожиданно говорит Лестер. — О как, — кивает Ноа и переводит на него взгляд. — Почему так? — Не знаю... Помню, ещё в старших классах вычитал это имя в какой-то русской сказке. Мне показалось, оно идеально подойдёт для байка. Типа как «та самая боевая подруга». Ноа хмыкает беззлобно и обхватывает пальцами руль. Аккуратно, не сжимая, будто обращается с живым существом. Лестер не вмешивается, ожидая, пока тот привыкает к Машке. Закусив губу, Ноа осторожно седлает байк, перенимает перчатки. Движения неспешные, лицо — сосредоточено, будто он собирается сдавать экзамен. — Руку сюда, на газ, этот верхний рычажок — передний тормоз, — Лестер подаётся вперёд, показывая что к чему, но не касаясь. Голос становится мягче: — Левую ногу сюда — это переключение передач. Рычаг слева — сцепление. Пока всё делай плавно, не дёргай. Постарайся почувствовать Машку, и она сама подстроится под тебя. — Окей, — кивает Ноа с шумным выдохом и кидает взгляд на Лестера, словно в последний раз спрашивая «ты точно уверен?». — Я буду идти рядом, не переживай. Ещё один шумный выдох, и Ноа осторожно поворачивает ручку газа. Спина прямая, плечи напряжены. Машка издаёт грустное «хрю» и почти не сдвигается с места. — Она не едет. — Сожми поси... В следующую секунду — резкий рывок. Ноа едва удерживается в седле и со всей силы сжимает рычаг тормоза. Лестер мгновенно оказывается рядом, одной рукой удерживая за заднее сиденье, второй — накрывая напряжённые пальцы Ноа на руле. — Чёрт... — Ничего страшного. Если поймал резкий разгон, также плавно нажимай на тормоза. Или улетишь вперёд и... будет не так весело. Ноа кивает, хмурясь. — Понял. Он снова пробует. Плавно сжимает ручку, и Машка послушно поддаётся вперёд. Рывка на этот раз нет, но он совсем не пытается разогнаться. — Не бойся. Газуй. Ноа слушается, расправляет плечи и увереннее даёт по газам. Машка наконец начинает порыкивать, скорость постепенно нарастает. С довольной улыбкой Лестер бежит рядом с ним, но вдруг замечает, как байк начинает немного кренить в сторону. Он быстро оказывается рядом и не даёт байку завалиться набок, обхватив Ноа за талию и мягко сжав рычаг тормоза. — Да как так?! — Равновесие не забывай держать. Ты ведь не на автомобиле. Ноа шумно и раздражённо вздыхает, нервным движением поправляя очки. Снова бесится, что не получается с первого раза. — Видимо, это не моё. — Ноа, ты сидишь на байке ровно две минуты. Или ты сходу собирался показывать мне пируэты? — Я хочу сделать всё грамотно и по правилам! — рявкает он, ёрзая на сидении. — Я не могу как ты — просто «чувствовать». Лестер неуверенно предлагает: — Я могу... сесть с тобой. Буду направлять, и тебе станет понятнее. Первая возникшая в голове мысль, что Ноа ответит категоричное «нет» и будет самостоятельно дрочиться с байком до посинения, пока не достигнет хоть какого-то результата. Но он вдруг согласно кивает, сдвигаясь чуть вперёд. Перекинув ногу через сиденье, Лестер устраивается сзади, плотно, как обычно это делает Ноа. Наклонившись ближе, обхватывает его с обеих сторон и направляет его руки на руль. Сглатывает, стараясь сконцентрировать всё внимание на практике, а не на скопившемся в груди тепле. Наверное, это была плохая идея, но колебаться поздно. Ноа рефлекторно выпрямляется, тем самым прижавшись ближе. Лестер старательно отводит взгляд от его шеи, — воротник поло немного оттянулся назад, и он обращает внимание на две мелкие родинки. Упрямо смотрит на руль. Туда, где сцеплены их пальцы. Тяжело. — Попробуем ещё раз. Плавно, — он сам не знает, почему переходит на шёпот. Руки Ноа напряжены, по шее ползут мурашки. Тяжело. — Расслабься, Ноа. Тот делает сердитый вдох, но всё же опускает плечи. Аккуратно повторяя движения накрывающих его пальцев, Ноа поворачивает ручку газа. Лестер не давит, мягко направляя. Двигатель начинает тарахтеть, байк трогается с места. — Вот, видишь! — выдыхает он на ухо, улыбаясь. — Сожми ноги плотнее. Корпус держи прямо, не забывай про равновесие. Ноа в ответ лишь сосредоточенно кивает. Заметив, что он немного расслабился, Лестер отпускает руль и, на мгновенье задержав пальцы на его запястьях, выпускает из захвата, давая ему возможность рулить самому. И именно в этот момент Ноа начинает чувствовать. Рука сжимает ручку увереннее, байк берёт плавный разгон и — надо же! — их даже не заносит вбок. Лестер хочет ударить себя по лбу за то, что они забыли надеть шлемы, но бежать обратно уже поздно. Стрелка спидометра постепенно поднимается. — Лестер, мы едем! Его голос вдруг срывается на смех — взволнованный, радостный, и это так не похоже на вечно напряжённого и угрюмого Ноа, что Лестер сразу забывает обо всём вокруг. Он улыбается в ответ с каким-то странным комком в горле, будто имеет возможность наблюдать за чем-то настолько редким и ценным, что не имеет права упустить ни одной детали. Лестер неосознанно сжимает его талию, будто вкладывая в движение всё то, что пока не может выразить словами. — Ты молодец. Они проезжают целый круг без происшествий, разогнавшись до десяти километров в час. Ноа действительно смог найти с Машкой общий язык, потому что всю дорогу та работала исправно, в том темпе, который он ей задавал. Чудо, а не машина. И Ноа тоже... чудесный. Его старания, его ответственный подход к делу, как он переживал, но в итоге добился желаемого результата. И смех его этот — чистый и искренний, который хочется слышать чаще. Лестер даже допускает эгоистичную мысль, что это он смог стать причиной этой радости. Если это так — все его предыдущие достижения меркнут перед этим, отныне самым главным. Ошибся он только в том, что думал, что в Ноа нельзя влюбиться ещё сильнее. Байк плавно подъезжает к разметке, но видимо из-за переполняющих эмоций Ноа тормозит резче, чем следовало бы, рывком сбрасывая скорость. Лестер автоматически обхватывает его поперёк талии, чтобы тот не накренился вперёд. Они останавливаются. Какое-то мгновенье не двигаются, и Лестер почему-то не спешит убирать руку. Вместо этого он смотрит на линию его челюсти, покрытую лёгкой испариной шею, приоткрытые губы. Как же хочется его поцеловать. Но Ноа вдруг улыбается и говорит тихое: — Спасибо. — Ага, — поспешно отвечает Лестер, отдаляясь. — Ты... отлично справился. — У меня был прекрасный учитель. Сердце уже привычно стучит где-то в ушах, он слезает с байка на дрожащих ногах, будто это его только что в первый раз посадили за руль. Хочется что-то сказать, хочется вернуть упущенный момент, не побояться и сократить то ничтожное расстояние, что между ними было. Но, кажется, ещё не время. Лестер лениво накидывает кожанку, погружаясь куда-то в свои мысли. Ехать в пустую, наполненную тишиной квартиру нет желания. Хочется лишь, чтобы этот день не заканчивался, но на тренировки и уроки у него не осталось моральных сил. А в голову не приходит ни одной идеи, чем бы ещё они могли заняться. — Хочу есть, — неожиданно говорит Ноа, став напротив. Лестер думает секунду и говорит единственное пришедшее на ум правильное решение: — Поехали? *** Спустя примерно тридцать минут езды к юго-востоку штата, они добираются до Форт-Фишера. Пляж был залит мягким закатным светом, солнце медленно отступало за горизонт. Вокруг расстилались необыкновенные виды, словно они прибыли к краю света: песчаные дюны, сосны, скалистые участки. Из-за прохладной погоды людей было немного. Несколько влюблённых парочек, наслаждающихся обществом друг друга, семья с двумя маленькими детьми, что неторопливо складывали плед и посуду в корзинки, две девушки на велосипедах. Каждый был занят своим делом, не обращая внимания на двоих парней, что расположились возле правого берега вдали от всех. Упав задницей на песок неподалёку от корней низкорослых сосен, Лестер протянул Ноа два эклера с солёной карамелью. Кто вообще наедается сладким? А как же все эти вонючие салаты с рукколой, которые Ноа постоянно берет в университетской столовой? Лестер вот по обычаю вгрызается в бургер так, будто его морили голодом несколько дней. Или же волнение на мототреке пробудило в нём такой аппетит. Тишину заполнял шум волн, перекатывающихся совсем рядом, высоко в небе кружили визгливые чайки. Они ели молча, но после долгого насыщенного дня, находясь в этом умиротворённом месте, молчание казалось комфортным. Одна из чаек приземляется в паре метров от них и чуть склоняет голову вбок, хищно смотря на зажатый в руке Лестера бургер. Краем глаза он замечает, как Ноа настороженно отползает назад. Он отрывает кусок от булки и кидает птице. Обхватив его клювом, чайка с довольным визгом взмывает к небу. — Надеюсь, ты придумал, как мы будем отбиваться от её сородичей, — ворчит Ноа, кладя в рот последний кусочек эклера. Он машинально облизывает губы, и Лестер безбожно залипает на это движение, забывая, что хотел ответить. — Ты чего... боишься их? — Вовсе нет! — Ноа выпрямляется. — Просто... Непредсказуемые птицы. — В глаза им не смотри. — Ты у нас эксперт по чайкам? Лестер усмехается, делая глоток кофе. Снова смотрит на Ноа, у которого на щеке осталось немного шоколадной крошки. Колеблется всего секунду, и всё же говорит, стараясь, чтобы голос звучал небрежно: — У тебя шоколад на щеке. — Здесь? — он пытается стереть пальцем, но не попадает. Лестер вздыхает, чувствуя себя героем подростковой мелодрамы, но всё же наклоняется к Ноа и, едва касаясь, смахивает крошки большим пальцем. — Всё. И сразу же убирает руку, чтобы не смущать его. Кожа Ноа тёплая и мягкая, и Лестер старается не думать о том, как бы ему хотелось не разрывать прикосновения как можно дольше. — Спасибо, — внимательный взгляд Ноа заставляет лицо предательски разогреться. Лестер правда не представлял, что поддерживать с ним дружбу окажется настолько сложно. Казалось бы, они успели повариться в этом достаточно, чтобы спустя время привыкнуть к тому темпу, что задали своим отношениям: вечерние прогулки, разговоры о всякой ерунде, шутки, подколки. Но со стороны Лестера это выходит не более чем простым притворством. Он каждый день притворяется, что не смотрит на Ноа дольше, чем нужно, что не хочет дотронуться до него снова — не вскользь или по-дружески, а по-настоящему. Наверное, он мазохист. Потому что быть рядом с Ноа всё равно что балансировать между желанием быть честным и страхом всё разрушить. Между желанием быть ближе и страхом спугнуть его. Лестер устал, но всё равно чувствует в груди что-то, отдалённо напоминающее счастье. Он снова как бы невзначай смотрит на Ноа. В закатном свете его карие глаза отливали янтарём, мягкий розоватый цвет ненавязчивой тенью лёг на его лицо, делая его моложе, лёгкий ветер растрепал уложенные волосы. Красивый до одури. Чёрт, Лестер просто не мог на него насмотреться. Возможно, вечерняя нега сделала его таким сентиментальным, мысли — мягче, а желания — невыносимее. Но как бы там ни было, он чувствовал: то, что между ними происходило — росло. Медленно, в своём темпе, но постепенно сдвигалось с мёртвой точки, с каждой проведённой вместе минутой приближая к тому, что им на самом деле было необходимо. Либо же Лестер отчаянный оптимист. — Красиво, — говорит вдруг Ноа, провожая взглядом солнце за горизонт. Помолчав мгновенье, Лестер вторит: — Да, — и только потом смотрит на закат. — Очень. Он откидывается назад, делая вид, что максимально расслаблен. Влажный воздух щекочет лицо, чайки всё ещё кричат где-то вдалеке. Внезапно возникшее молчание тянется дольше, чем необходимо, но, по правде говоря, Лестеру не хотелось говорить. Неопределённость неприятно давила в груди, происходящее казалось одновременно до смешного простым и сложным. И всё же он бы не променял эти мгновенья ни на что. Ноа вдруг сдвигается ближе, слабо соприкасается своим локтем с его и смотрит вкрадчиво, будто заметив перемену его настроения. Наклоняется к нему, заполняя пространство Лестера этим своим дурманящим запахом чистоты и сладких духов, как бы напоминая, что он здесь и никуда не уйдёт. Лестер очень сильно и безнадёжно в это верит. — Знаешь, там, на мототреке... Мне очень понравилось, правда, — тихо говорит Ноа. — Мне приятно твоё доверие. Под рёбрами начинает приятно покалывать, Лестер робко улыбается. Конечно его жест не мог остаться незамеченным, особенно таким внимательным человеком, как Ноа. Вопрос был только в том, что именно это могло для него значить. И вот он говорит почти прямо: «Да, заметил. Да, для меня это тоже важно», и Лестер вдруг понимает, что всё сделал правильно. Он даже не сразу придумывает ответ, задумчиво рассматривая перекатывающиеся впереди волны. Хочется как обычно отшутиться или сказать что-то отстранённое, но сейчас не получается. Потому что эта тихая честность Ноа должна быть принятой и услышанной. — Если захочешь, можем повторить, — находится с ответом Лестер и поднимает на него взгляд. — И Машка тебя слушалась. А она, поверь, та ещё заноза. Ноа вдруг смотрит на стоящую позади Машку так, словно та внимательно их слушает. — Так, значит, я заслужил её одобрение? — Мне иногда кажется, что даже я его ещё не заслужил, — фыркает Лестер. — А вы просто с ней похожи. Оба несносные, но... — «одинаково мне дороги» хочет добавить, но быстро переосмысливает: — Если сильно захотеть, то можно найти правильный подход. Ноа закатывает глаза. — Хочешь сказать, это я трудный? Лестер делает вид, что задумался. — Скажем... как та самая программа на информатике, с которой дрочишься до конца урока, не имея ни малейшего понятия, какая кнопка за что отвечает, — улыбается он под грозным взглядом Ноа. — Но если освоить инструкции — работает исправно. — Выходит, ты тот самый придурок, который клацает на все клавиши подряд, пока у него что-то не заработает. — В этом и заключается мой индивидуальный подход! — нарочито серьёзно утверждает Лестер. — Кошмар. Напоминай мне не доверять тебе электронику. Лестер тихо смеётся и отводит взгляд к линии горизонта. Убеждает себя: всё хорошо, всё идёт в своём темпе, между ними ничего не поменялось. И Ноа рядом всё такой же — расслабленный, красивый, немножко противный и до дрожи необходимый. Он вдруг считывает важным сказать: — Я правда доверяю тебе, — сглатывает, заполошно думая, как бы не выпалить лишнего. — И ты... тоже можешь довериться мне. Когда будешь готов. Я буду ждать. Минута тишины казалась вечностью. Он успевает подумать, что всё же поторопился, что не имел права озадачивать его настолько прямым признанием. Но вдруг Ноа делает то, что Лестер себе не позволял: осторожно кладёт ладонь поверх его руки. Затаив дыхание, Лестер привыкает к прикосновению, а потом несмело переворачивает ладонь и переплетает с ним пальцы. Ноа замер на мгновенье, будто этот жест стал неожиданным, но точным спусковым крючком. Какое-то время молчит. Сосредоточенный взгляд направлен куда-то вперёд, он нервно кусает губу, словно глубоко размышляет о чём-то. — Я буду стараться, — говорит он, шумно вдыхая. — Если честно, это никогда не имело особого смысла. Может... поэтому я так категоричен. Лестер чувствует, как его стены начали давать трещины, словно Ноа впускает его куда-то глубже, туда, куда не осмеливался пускать кого-либо ранее. Лестер мягко сжимает его пальцы, показывая, что слушает. Кинув на него ещё один беспокойный взгляд, Ноа неуверенно продолжает: — Я, конечно, пытался, но всё, что мне казалось важным разбивалось об отца. Всё, что я чувствовал, чего хотел — либо слишком странное, либо «не по-мужски», — хмуро рассказывает он, но без такой явной горечи. — А всё знаешь почему? Потому что я в пять лет не смог научиться кататься на велике за пару дней. До сих пор помню это его насмешливое: «Да что ты вообще тогда сможешь?». Ноа передразнивает его раздражённо, а потом вдруг нервно усмехается: — А тут прикинь, я ещё вырастаю не таким, каким он себе напредставлял: худой, невысокий, со спортом плохо лажу. Теперь я ещё и в парней влюбляюсь. Как будто сама вселенная решила поиздеваться над ним за его придирчивость. Повезло бывшему военному с сыном, да? Произнесённая вскользь фраза заставила сердце биться чаще, но поглощённый рассказом Ноа, кажется, даже не успел заметить, что сказал что-то необычное. Или сделал вид? Этого Лестер не поймёт. В любом случае он старается сделать невозмутимое лицо и вновь смотрит в нервно бегающие туда-сюда глаза. У него нет права пропустить ни одной детали. Лестер смотрит на него без жалости или неловкости, а с искренним вниманием. Наклоняется чуть ближе, не отпуская его руку. — Ноа, ты окончил школу с отличием. У тебя самый высокий средний балл во всём выпуске. Ты держишь уровень, от которого у большинства кровь идёт носом и буквально лезешь из кожи вон, чтобы добиться результата. Ещё и второе высшее собрался тянуть, — мягко утверждает Лестер. — Знаешь, если этого недостаточно для того, чтобы отец гордился тобой, значит дело точно не в тебе. Ноа задумывается на минуту, мягко поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони. Под рукавом куртки разбегаются предательские мурашки, Лестер сглатывает, сминая его руку крепче. Хочется сказать ему так много, но в то же время самым правильным решением кажется терпеливое молчание, потому что Ноа не просит его отвечать. Он просто делится. Просто хочет быть услышанным. — Уже неважно... — тихо отвечает он, опустив взгляд на их сцепленные руки. — После окончания школы мы разругались. Он хотел, чтобы я поступил на юридический. Я бесился, ведь лет с тринадцати начал твердить, что пойду на математическое направление. В итоге после длительного и душного разговора с мамой было принято решение, что я пойду по её дорожке — на филфак. Иначе говоря, ни нашим ни вашим. Лестер хмурится, пытаясь представить, какой в принципе взрослым людям прок от того, на какой специальности будет учиться их чадо. Разве смысл не в том, чтобы собственный ребёнок устроил своё будущее так, как этого хочет он сам? Чтобы строил свою жизнь, опираясь на собственные желания, а не чужие? Он вспоминает мамино «просто поступи, бога ради» и правда не понимает, как можно иначе. И всё же верным решением он находит не лезть в распри чужой семьи, а сжать руку Ноа, как и минутой ранее. Мягко, ненавязчиво, одним жестом говоря, что он на его стороне. Что бы ни происходило. — Поэтому, когда ты дал мне руль... — негромко продолжает он, — не влезал, не бесился, а спокойно направлял и просто был рядом... именно это было важно. Он чувствует, как грудь заполоняет что-то нежное, трепещущее. Но самое нестерпимое желание, от которого буквально начинают подрагивать руки — это обнять Ноа. Лестер почти приподнимается, но в последний момент останавливает себя. Вместо этого он поддаётся другому порыву — мягко тянет их сцепленные пальцы ближе и оставляет слабый поцелуй на тыльной стороне его ладони. Собственная рука предательски дрожит. Он сводит брови к переносице, прикрывает глаза, затаив дыхание. Вдруг он позволил себе больше, чем имел право? Вдруг он посмотрит на Ноа и увидит в его глазах холод, отстранённость, что-то чужое?... Но вместо этого Лестер слышит судорожный выдох, а в следующее мгновенье Ноа кладёт голову на его плечо. Вокруг всё замирает. Тревога отступает, оттеснённая чем-то более значимым. Лестер трётся щекой о его макушку, мимолётно вдыхает аромат волос и чувствует слишком много внутри. Эти чувства пугали своей насыщенностью, этой сумасшедшей плотностью, но были до смешного правильными. Теряя голову от его близости, Лестер говорит почти шёпотом: — Тогда я буду гордиться тобой. Любым начинанием, каждым успехом, — он вдруг усмехается. — Например, тем, что мы не улетели в кювет пока ты был за рулём Машки. — Да иди ты! Ноа улыбается и пихает его коленом. — Эй, я ведь серьёзно! Я уже сказал, но... повторюсь снова. И скажу ещё хоть сотню раз: ты отлично справился. Волны бьются о берег, солнце вот-вот спрячется за горизонтом, забрав с собой последнее тепло, но Лестеру кажется, что скопившегося в груди жара хватит на то, чтобы согреть их обоих. Он слышит, как Ноа тихо хмыкает, смущённо ёрзая на месте. — Осторожнее с похвалой. Вдруг мне с каждым разом будет становиться всё меньше? — А кто сказал, что я буду занижать планку? Слова слетают с губ легко, и он не сразу замечает, что они звучат как дурацкий, бесстыдный флирт. Ноа глядит на него сбоку, выразительно приподняв бровь, и говорит беззлобное: — Павлин. Лестер хмыкает, но не спорит. Скользя взглядом по песку, он позволяет улыбке на губах задержаться дольше. Их пальцы всё ещё переплетены, и ощущение ладони Ноа в своей за такое короткое время вдруг стало таким привычным, словно он держит его за руку всю свою жизнь. Ещё столько же не отпускал бы. Волны плавно накатывают на берег, слизывая следы от кроссовок. Между ними воцаряется тишина, нарушаемая лишь ненавязчивым шумом воды. Казалось, на пляже не осталось никого кроме них. Лестер вдруг ощущает плечом, как Ноа напрягается всем телом. Хмурясь, чувствует, как он сжимает его пальцы крепче. — Лестер? Его тихий, беспокойный голос заставляет всё внутри замереть. — Да? — Прости меня, — сглатывает, пододвигаясь ближе. — За то, что тогда... сбежал. Лестер напрягается вместе с ним. Чуть поворачивает голову, но не спешит встревать. — Я просто испугался. Того, что произошло. Тех чувств, которые... которые ты вызываешь во мне. Его голос настолько виноватый и низкий, что Лестер не выдерживает. — Ноа, я не... — Постой. Дай договорю, — чуть резче отвечает он, но сразу же смягчает тон: — С тобой всегда было не так, как с остальными. Другие эмоции, другое настроение. И я был уверен в том, что это, эм, другой «подвид» дружбы?... Не знаю. В любом случае — я или не хотел, или боялся думать о том, что это может быть нечто большее, чем просто дружба. Только из-за той дурацкой юбки понял, чего хочу на самом деле. Лестер слабо улыбается, в душе желая поставить «этой дурацкой юбке» памятник. Да, было сложно, но если бы не она, чёрт его знает, получилось бы у них сдвинуться с мёртвой точки или они так и остались бы тонуть в этих невысказанных чувствах. Не сдерживая себя, он немного поворачивает голову и оставляет слабый поцелуй у него на макушке. Каким-то магическим образом Ноа сделал так, что Лестер просто не может на него обижаться — даже если захочет. Даже если было немного больно, как тогда. — Всё правда в порядке. Тебе нужно было время, я понимаю. Ноа неожиданно посмеивается. Нервно, но с неким облегчением, будто скинул с плеч груз. — Твоя отходчивость поразительна. Вдруг я окажусь той ещё коброй и буду пользоваться твоей добротой? Слыша в его голосе знакомые игривые нотки и тёплую насмешку, Лестер едва не срывается и не говорит, что готов простить ему абсолютно всё. Просто потому что это он. Да, вот такой он безнадёжный, влюблённый дебил. И что с того? Лестер закатывает глаза исключительно для вида, чтобы не выглядеть так, будто вот-вот расплывётся в улыбке. — Тогда я буду делать вид, что это в порядке вещей, и рано или поздно тебе надоест. Ноа многообещающе цокает. — Твой оптимизм прямо-таки луч солнца среди пассивной агрессии. — Ну, что сказать... Мы принимаем любимых со всеми их недостатками, — слишком спокойно выпаливает Лестер, уже не переживая о его последующей реакции. Метаться поздно, его чувства и он сам для Ноа — чистый лист. Помолчав мгновенье, Ноа отодвигается и, прищуривавшись, старательно делает серьёзное лицо. — Какие это у меня недостатки? — Ты что, предлагаешь мне все перечислить? — Конечно! Очень хочу выслушать мнение человека, который чавкает как хряк, — скрестив руки на груди, он задирает подбородок. Весь такой самоуверенный и забавный, что Лестер едва сдерживает улыбку. Но в ответ он лишь нарочито возмущённо причитает: — У меня хотя бы не патологически недовольная физиономия. — Да что ты? А я хотя бы не спотыкаюсь о свои же ноги. — А я не визжу как девчонка, когда смотрю с высоты второго этажа или получаю тычок в бок, — парирует он и мстительно щипает Ноа где-то под рёбрами, вызывая у него тихий писк. — Это нечестно! Мы говорим о качествах, а не о фобиях! — Прости, но мне нужно удостовериться, что это рабочий способ заставить тебя замолчать. На будущее, — Лестер ехидно улыбается и использует самый грязный и изощрённый метод пытки — щекотку. Резко атакуя рёбра Ноа, он наслаждается собственным превосходством, почти сразу повалив его на песок. Издав тот самый визг, о котором говорил Лестер, он начинает отчаянно отбиваться. — Не смей! Убью нах... рен! Не реагируя на вялые протесты, Лестер сам не замечает, как пробирается пальцами под его футболку, усиливая дискомфорт. — Так кто там хряк? Кто ходить не умеет? — Я не сдамся тебе, козлина! — вопит Ноа и, слепо нащупав его кисть, щипает его за тыльную сторону, больно дёрнув за короткие волоски. От неожиданности Лестер отдёргивает руку, тем самым давая ему фору: Ноа тут же ловко вырывается и вскакивает на ноги, убегая от него вдоль берега. — Далеко не убежишь! Лестер кричит ему вслед и лениво поднимается. Несколько шагов специально не берёт разгон, даря Ноа больше времени на побег — тот явно выдохнется быстро, и тогда ему ничего не будет стоить нагнать его. И когда он замечает, как Ноа едва замедляется — срывается на бег. Песок цепляется за обувь, ветер бьёт в лицо, дыхалка начинает незаметно подводить, но Лестер не останавливается, лишь мысленно обещая себе меньше курить. Кажется, Ноа действительно не собирается сдаваться, — он упорно мчится дальше, хотя его шаги уже не выглядят такими уверенными. И всё же длинные ноги Лестера не подводят его. Буквально несколько секунд — и он уже оказывается в метре от изрядно запыхавшегося Ноа. Протянув руку, он резко хватает его за предплечье и рывком притягивает к себе. Дыхание сбито, ноги дрожат, но Лестер лишь улыбается счастливо, прижав его спиной к своей груди, и довольно выдыхает ему на ухо: — Поймал. Ноа загнанно дышит, но не вырывается. Короткую тишину нарушают те же чайки, и Лестер только сейчас замечает, что солнце давно скрылось за горизонтом. — Отпусти, — вяло, чисто из вредности. — Нет. — Тогда я буду кричать, что меня насилуют. — Ну, давай. Кричи. Не дав ему сориентироваться, он резко разворачивает Ноа к себе и, обхватив руками за бёдра, закидывает его тушу на плечо. Тяжёлый, но Лестер и не такие веса всю старшую школу в спортзале тягал, а тело помнит всё. Издав какой-то непонятный звук, Ноа извивается змеёй, но сильные руки держат крепко. — Нет! Лестер, отпусти меня! — вопит он, забавно мотыляя ногами в воздухе. — Господи! Ты смерти моей хочешь?! — Мы вроде говорили о доверии, нет? — изнурённо бурчит Лестер. — Не уроню я тебя, не верещи. — Ало! Я не сорок килограммов вешу! — Боже, Ноа. Ты даже не мой рабочий вес. Короткая заминка, и Ноа вдруг прыскает. — Как же ты себя любишь, с ума сойти! У тебя там павлиний хвост случайно не вырос? Лестер шагает ближе к берегу и говорит буднично: — Погоди немного. Я тебя аккуратно скину вон туда. — Лестер! — коротко, многозначительно и угрожающе. — Ладно-ладно. Поставлю. Он аккуратно опускает Ноа на песок, но не даёт ему снова сбежать. Руки мягко ложатся на талию, Лестер стоит к нему слишком близко и сверлит взглядом его макушку. А в момент, когда Ноа поднимает на него глаза, он не сдерживает глубокого вдоха — того самого восторженного и нищенского, в котором появлялась нужда каждый раз, когда Ноа на него так смотрел. Вдруг тот улыбается почти ласково, замирая в опасной близости от его лица. — Я задушу тебя во сне. — Э... на нашем уровне отношений уже допустим дёрти толк? — Если с причинением вреда здоровью, то да. — Да с тобой не соскучишься. Лестер улыбается в ответ, смотрит в его глаза, в которых даже сквозь линзы очков видна дразнящая искра, и неосознанно сжимает руки на его талии. Наклониться бы сейчас к нему, стереть бы это ничтожное расстояние, которое... — Ты, смотрю, совсем не боишься. Ему кажется, или Ноа сделал шаг ближе? — Ну, сейчас мне страшно только из-за того, что я вот-вот сойду с ума. — Почему? Была ни была. — Потому что я не помню, чтобы хоть раз в жизни настолько сильно хотел кого-то поцеловать. Наверняка нервно бегающие глаза целиком выдают его волнение, ведь осознание накатывает слишком поздно. Лестер обещал ждать, но снова не смог удержаться, снова эгоистично и безответственно поддаётся чувствам, которые буквально разрывают его изнутри. Но вдруг Ноа тянется ближе, заставляя сердце замереть, и тихо спрашивает: — Так чего ты ждёшь? И Лестер больше не думает. Сокращает эти жалкие миллиметры и целует его. Неуверенно, неторопливо, совсем не так, как в той захламлённой кладовке. Честно говоря, тот поцелуй он вообще за первый не считает. Вот сейчас — да. Не случайный, не сбитый возбуждением, не прерывистый. Их первый — по-настоящему первый — поцелуй. На мгновенье Ноа замирает, и Лестер почти готов отстраниться, но вдруг чувствует, как тот размыкает губы и медленно подаётся вперёд. Тёплые ладони касаются его лица сдержанно, слегка поглаживают щёки, язык мягко скользит по его губам. Утонуть бы в этом поцелуе, в этом мгновении, в нём, — да так, чтобы никто не смог его найти. Потому что Лестер не может избавиться от чувства, что получил именно то, к чему шёл всю свою сознательную жизнь. Сжимать в лёгких, почти невинных объятиях человека, о котором так просила душа, касаться его, ловить тихие выдохи губами, дышать им. Знать, что это взаимно, ненаигранно, не понарошку. Кажется, он понял, как выглядит счастье. Неосознанно он прижимает Ноа ближе к себе, обнимает его плотным кольцом, слегка наклонив голову вбок и едва углубив поцелуй. Так, чтобы не выходить за грань этого волнующего трепета, но и сделать его ярким, по-настоящему запоминающимся. Хотя Лестер уверен, что не сможет стереть из памяти каждый последующий поцелуй с Ноа примерно до конца своих дней. Сердце стучит в ушах с таким грохотом, словно от взошедшей полной луны отломился кусок и упал где-то неподалёку от них, пальцы сжимают куртку Ноа встревоженно, но Лестер просто не может его отпустить. Не хочет. Но дыхания всё же перестаёт хватать, и они медленно отстраняются друг от друга почти одновременно. Лестер прислоняется своим лбом к его, облизывает губы, борясь с желанием прильнуть к Ноа снова. Туман в голове постепенно рассеивается, и Лестер, игриво боднув его лбом, мягко заверяет: — Если соберёшься убегать снова, знай, я тебя всё равно поймаю. — Это угроза или обещание? — улыбается Ноа, не отводя взгляда. — Смотря как быстро ты будешь убегать, — выдыхает Лестер. И целует его снова.