Doll

      Согласие Сынквана сорвалось с губ еле слышным выдохом, но Сокмин услышал его как фанфары. Его лицо, обычно озаренное открытой, солнечной улыбкой, сейчас расплылось в пошлом, довольном оскале. Губы растянулись, обнажая зубы, а в глазах плясали искры азарта и чистой, необузданной похоти. Ему нравилось. Нравилась власть, нравилась эта беспомощность, нравилось само это сладкое развращение своего обычно такого собранного Квана. Сынкван, сквозь туман усталости и нарастающего возбуждения, мысленно отметил: "Таким – хищным, властным, до неприличия сексуальным — Докёма вряд ли кто-нибудь когда-нибудь увидит. Только я." Эта мысль, грешная и гордая, заставила его член пульсировать, выдавая еще одну каплю прозрачной смазки на уже липкий живот. Сокмин чуть сдвинулся между его дрожащих бедер. Он не набросился. Он был хозяином положения и наслаждался моментом. Его член, твердый и тяжелый, уперся в покрасневшее, все еще влажное от пальцев и смазки колечко Сынквана. Плавно, почти невесомо, он вскользнул внутрь. Не было сопротивления, только горячее, мокрое принятие. Мягкая, растянутая дырочка обхватила его основание с уже привычной податливостью, с глухим хлюпающим звуком. Он вошел до конца одним медленным, неспешным движением, заставив Сынквана выгнуть шею и тихо застонать — не от боли, а от этой внезапной, глубокой наполненности. И тут Сокмин замер. Вместо яростных толчков, которых жаждало тело Сынквана, он... улыбнулся. Обхватив икру Сынквана, Сокмин поднял ногу и поставил к себе на грудь. И его горячий язык провел длинную, мокрую полосу от лодыжки вверх, к пятке.       — Ммм... — он облизнул косточку, а потом взял в рот большой палец ноги Сынквана, посасывая его с мягким чмоканьем.       — А-а-ах! Хён! Нет! — Сынкван вскинул голову, пытаясь отдернуть ногу, но Сокмин держал крепко. Его трясло. Не от холода – от переизбытка ощущений. Глубоко внутри него пульсировал член Сокмина, заполняя его, а снаружи… этот чужой, влажный, настойчивый рот исследовал его ногу с неприличным вниманием. Язык скользил по своду стопы, облизывал ахилл, целовал внутреннюю сторону лодыжки. Каждое прикосновение было как удар током низкого напряжения, растекающимся по нервным окончаниям, смешиваясь с глубинным жаром внизу живота. Он смотрел на Сокмина сквозь пальцы, зажмуриваясь и вновь открывая глаза, его губы были полуоткрыты, издавая прерывистые, хриплые постанывания. Его член, вопреки усталости, сочился непрерывно, вязкая нить смазки тянулась от головки к животу. Ощущение было извращенно-божественным — как будто он кончал без остановки, маленькими, непрерывными волнами, от одного только этого медленного проникновения и унизительных ласк его ступни.       — Хватит… пожалуйста… ноги… не надо так… — Сынкван умолял, но его тело не слушалось. Он не дергался "по-настоящему". Его протесты были слабыми, почти ритуальными. Глубоко внутри, в самой потаенной части его существа, ему предательски нравилась эта развратность... Чувствовать себя вещью, игрушкой, чьи самые неожиданные места становятся объектом вожделения. Чтобы спровоцировать, чтобы заставить Сокмина дать ему то, что он жаждал — ярость, силу, стремительный ритм — Сынкван сжал внутренние мышцы вокруг члена. Сильно. Волной. Сокмин застонал прямо у его лодыжки, его бедра инстинктивно дернулись вперед, проникая глубже. Но он не сорвался. Он поднял голову, его губы блестели от слюны, оставившей мокрый след на коже Сынквана. Он поймал его взгляд, полный мольбы и вызова, и его пошлая улыбка стала еще шире, еще хитрее. Он медленно вынул член почти полностью, оставив только головку внутри, и так же медленно, с невыносимым, мокрым хлюпаньем, вошел снова до упора, заставляя Сынквана аж приподняться на локтях от этого намеренно растянутого ощущения.       — Тише, куколка… — прошептал Сокмин, его голос был низким, бархатистым, но с железной ноткой. Он снова наклонился к его ноге, целуя внутреннюю сторону колена. — Ты моя. И я буду играть с тобой… как захочу. Его бедра начали двигаться в том же изматывающе-медленном ритме: долгий, плавный выход, заставляющий Сынквана скулить от пустоты, и такой же долгий, глубокий, хлюпающий вход, выбивающий из него стон. А его рот и язык продолжали свою развратную экскурсию по его ноге, поднимаясь все выше, к внутренней поверхности бедра. Игра продолжалась. И Сынкван, его "кукла", тонул в этом море медленного, влажного, безумно возбуждающего безумия.