Ошейник для моей королевы

Воздух в спальне был густым и тяжёлым, пахнущим кожей, дорогим виски и нашим общим возбуждением, которое висело между нами почти осязаемой пеленой. Я вышла из ванной, ощущая на ещё влажной коже прохладу шёлка его чёрного халата. Он был огромным, тело утопало в его складках, но это лишь подчёркивало мою принадлежность. Я была завёрнута в ауру и запах Донхёна, вдыхая её и наслаждаясь этой секундой. Он сидел в глубоком кожаном кресле, полулёжа, только в брюках, расстёгнутых на ширинке. В одной руке мужчина держал бокал с янтарной жидкостью, другой он медленно вращал тот самый кожаный ошейник с серебряной шипованной пряжкой – тот, что когда-то был просто намёком, символом игры, а теперь стал неизбежной реальностью. Его глаза, тёмные и всевидящие, скользнули по мне с ног до головы, заставляя кожу покрыться мурашками. Я была поймана в ловушку пылающего взгляда – оценивающего и владеющего уже одним только этим. — Ну что, исповедь принесла облегчение? – его голос был низким, обволакивающим словно бархат, но под ним сквозила сталь и лёгкая, опасная насмешка. Он знал. Конечно, знал. Теперь я была уверена, что он слышал каждое моё слово, обращённое к тому овощу, в которого превратился Сонхва. Микрофон? Прослушка? Это уже не имело значения. Ведь он знал всю мою грязь, всю испорченность и тьму. И теперь Донхён самодовольно наслаждался этим знанием. Ноги сами понесли меня к нему. Я не могла сопротивляться, даже если бы захотела. Это было то, чего я жаждала с самого начала – быть разоблачённой, быть понятой до самой омерзительной глубины. Опуститься на мягкий ковёр перед его креслом – этот жест казался самым естественным на свете. Я положила голову ему на колени, чувствуя под щекой жёсткую ткань его брюк и тёплое, живое напряжение его тела. Мои губы сами прильнули к его пальцам, обвивающим бокал. Я ощутила шероховатость его кожи, солёный вкус и терпкий аромат виски. Всё, чего сейчас хотелось – целовать его руки и надеяться на то, что он примет меня со всеми изъянами. Не знаю, как я могла допустить в свою голову мысль о том, что смогу играть с ним на равных. Донхён знал наперёд каждый мой шаг – это восхищало ещё сильнее. — Только ты даёшь мне облегчение, – прошептала я, глядя на него снизу вверх, чувствуя, как натягиваются мышцы шеи. — Только ты. Потому что я люблю тебя. Даже сейчас. Особенно сейчас. Просто я со всей своей грязью, ненавистью и этой ужасной, неизлечимой потребностью принадлежать тебе. Его рука отпустила бокал и вплелась в мои ещё влажные волосы. Донхён не погладил их – схватил у корней и с силой, до боли, сжал в кулак, резко откинув мою голову назад, заставляя выгнуть спину и полностью обнажить горло. Больно и сладко. Я чувствовала, как по щекам вот-вот потекут слёзы, но смогла удержать их внутри, все, кроме пары капель, выступивших на ресницах. Его глаза вспыхнули, в них пронёсся шквал чего-то невыразимого – шока, ярости, триумфа и голода. — Ты солгала мне, милая, – голос прозвучал прямо над моим лицом, его дыхание пахло алкоголем и чем-то неуловимо его собственным. — Ты сказала, что хочешь мести за сестру. А на деле... ты хотела власти для себя. Получается, желала меня с самого начала, раз пошла на сделку. Или это любовь так криво у тебя проявляется? Любовь рабы к своему господину? Моё сердце бешено заколотилось в груди. Я попыталась что-то сказать, найти оправдание, но он легко, почти небрежно шлёпнул меня по губам сложенными пальцами, заставляя замолкнуть. Не больно. Унизительно. Сводяще с ума. — Молчи. В его глазах не было гнева. Был только животный, первобытный восторг открывателя. Охотника, нашедшего свою самую ценную добычу. — Ты идеальна. Гнилая изнутри, как и я. И ты наконец-то это признала. Пусть даже перед тем, кого уже человеком назвать язык не повернётся. Наставник отпустил волосы, и прежде чем я успела сделать вдох, его руки подхватили меня. Так легко и ловко, словно я не весила ничего. Он резко прижал меня к стене. Спина ударилась о холодную поверхность, но боль тут же растворилась в волне адреналина. Его тело – твёрдое, идеальное, горячее – грубо вдавилось в моё, пригвоздив к месту, пальцы скользили от бедер к груди, лишая воздуха, пространства, воли. На моей шее сомкнулся ошейник – он натянулся, и металлическая пряжка врезалась в кожу. Я почувствовала покалывающую боль, головокружение и невероятное возбуждение. — Но запомни, – его губы коснулись уха, зубы слегка сжали мочку, заставляя меня вздрогнуть и издать тихий, сдавленный звук. — Ты только моя гниль. Моя тень. Моя королева в позолоченной клетке. Отныне будет только так. Руки Донхёна скользнули под полы халата. Он не стал его развязывать – просто рванул на себя, и шёлк с неприличным шелестом разорвался, упав мне под ноги. Я стояла перед ним обнажённая, дрожащая, покорная. Его взгляд, пылающий и тяжёлый, скользнул по коже, оставляя невидимые шрамы собственности. — Да, – выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно. — Именно этого я и хотела. Признание сорвалось с моих губ почти шёпотом, хотя на самом деле хотелось кричать, просить, умолять быть подле него вечно. Глаза наставника сверкнули, не предвещая ничего доброго. Тот ласковый, почти нежный оттенок, что был в них мгновение назад, испарился, сменившись холодной, хищной сталью. Он замолчал, и в этой внезапной тишине стало слышно только моё учащённое дыхание. Его действия стали быстрыми, точными и безжалостными, как удар кнута. Мужчина резко развернул меня спиной к себе и толкнул вперёд. Я не успела сделать и шага, полы его халата взметнулись, и я рухнула на перину лицом вниз, уткнувшись в шёлк, пропахший им и нами. Не успела приподняться на руках, как его вес всей своей мощью обрушился на меня сверху, придавив так, что из лёгких вырвался весь воздух, лишая воли и возможности двигаться. Он прижал меня, его колени грубо раздвинули мои бёдра, зафиксировав в унизительной и невероятно возбуждающей позе. Одна его рука вцепилась в волосы на моём затылке, с силой прижимая лицо к одеялу, заглушая любые возможные звуки. Другая… Другая его ладонь, тяжёлая и твёрдая, со всей силы обрушилась на мои ягодицы. Громкий, звонкий шлепок разорвал тишину комнаты, отозвавшись в ней жгучей, обжигающей волной боли. Я взвыла в ткань, но его рука в волосах не позволила мне дёрнуться. Второй удар последовал незамедлительно, ниже первого, заставляя мою кожу гореть огнём. Потом третий. Четвёртый. Он шлёпал меня методично, безжалостно, считая удары своим низким, властным голосом, будто наказывая, но я знала – это не наказание. Посвящение. Ещё один способ заявить свои права, заставить мою кровь бежать быстрее, а нервы – петь от боли, смешавшейся с пронзительным, постыдным возбуждением. И только когда моя кожа пылала, а в теле не осталось ни капли сопротивления, лишь дрожащая, влажная готовность, его рука наконец скользнула между моих ног. Я застонала в ткань, когда его умелые пальцы нашли мою влажность, мою готовность, выдавленную болью и унижением. Он не ласкал меня – он проверял, мучил, терзал, растягивая, входя в меня пальцами, подтверждая факт моего полнейшего, абсолютного подчинения. Его пальцы были инструментом пытки и познания, и я отвечала на каждое прикосновение судорожным движением бёдер, немыми, задыхающимися стонами, которые тонули в простынях. Это было сладко. Так сладко. Так невероятно. Эти сдавленные звуки были доказательством моего позора и моего восторга. Он чувствовал каждую мою судорогу, каждое сокращение, и его низкий, довольный смешок прозвучал у меня над ухом. — Вот видишь, – прошипел он, его пальцы двигались внутри меня с жестокой, точной эффективностью. — Твоё тело понимает лучше, чем твой разум. Оно знает, кому принадлежит. Кому будет принадлежать всегда. И я могла только мычать в ответ, захлёбываясь собственными стонами, полностью отданная на его милость, на его жестокую, восхитительную волю. Его грубые, умелые пальцы скользили по ягодицам, входили в меня, растягивая, готовя к тому, что должно было случиться. И я отвечала ему всем телом, каждой клеточкой, каждым нервным окончанием. Я была раздавлена его весом, ослеплена темнотой, лишена воздуха, и это было самым сладким ощущением в моей жизни. — Мой господин… – шёпот утонул в ткани. Я услышала, как он расстёгивает ширинку. Звук молнии прозвучал резко как выстрел. Руки Донхёна схватили меня за бёдра, приподняв, изогнув, подставив его воле. Он вошёл в меня ни медленно, ни нежно – одним резким, мощным, разрывающим толчком, который вырвал у меня немой, задыхающийся крик. Боль и удовольствие смешались в один ослепительный сплав. Пальцы сжали простынь до треска. И тогда началось настоящее. Он двигался с жестокой, неистовой силой, выбивая из лёгких остатки воздуха, вгоняя меня в матрас с каждым толчком. Он использовал ошейник как поводок, то приподнимая за него для ещё более глубокого проникновения, то прижимая обратно, чтобы контролировать моё дыхание. Мир сузился до темноты, до хриплого, прерывистого дыхания у моего уха, до влажного звука наших тел, до всепоглощающего, животного ощущения его внутри меня. Донхён крепко держал мои волосы, заставляя запрокидывать голову и стоны, громкие, неприличные, разрывали тишину комнаты. Он поднимал меня, менял позы, поворачивал, как куклу, заставляя делать то, что ему хотелось. То крепкое тело мужчины прижимало к стене, держа на весу и приказывая обхватить ногами. То он клал меня перед собой на колени и входил сзади до упора, на всю длину, одной рукой сжимая мою грудь, другой – держась за ошейник, контролируя каждый вздох, каждый стон. — Кричи для меня, – приказывал он хрипло прямо в ухо. — Я хочу слышать, какая ты извращенная внутри. Хочу слышать, как королева теряет от меня голову. И я кричала, плакала, умоляла его не останавливаться. Целовала руки, плечи, грудь, покрытую лёгкой испариной. Я была его вещью, его творением, его самым страстным кошмаром и самой сладкой мечтой. И он наслаждался этим с упоением человека, который нашёл своё истинное призвание. Всё его внимание было приковано ко мне, к моим реакциям. Он следил за тем, как закатываются глаза, как дрожат губы, как по коже бегут судороги наслаждения. Донхён читал моё тело, как открытую книгу, и писал на его страницах свою историю – историю власти, обладания и абсолютного принятия. Когда волна оргазма накрыла меня – она была сокрушительной. Тело выгнулось в немой судороге, из горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Он почувствовал сокращения, и это стало его последним спусковым крючком. С низким, животным рыком он вогнал себя в меня до предела, пальцы впились в бёдра, оставляя синяки, а зубы вонзились в мягкую ткань плеча. Боль от укуса смешалась с бушующим внутри вихрем, и я почувствовала, как его горячее семя заполняет меня, помечая и закрепляя свою власть надо мной. Мы рухнули на кровать, он – на меня, вес мужчины обрушился, придавливая к матрасу, его дыхание было тяжёлым и горячим, от чего по шее побежали мурашки. Пролежали так несколько минут, слушая, как бьются наши сердца и приходя в себя. Потом он медленно, с нежностью, которой я от него не ожидала, перевернулся на бок, увлекая за собой. Он прижал меня к своей груди, его рука легла на ошейник – не сдавливая, просто ощущая свою власть, свою собственность. Пальцы мужчины разжали пряжку, и освободили меня, убирая его в сторону. На шее остался красный пульсирующий след. — Всё твоё, – прошептали мои губы, касаясь его блестящей от пота груди. Я была разбита, опустошена и абсолютно счастлива. — Я вся твоя. Без остатка. Донхён не ответил. Он просто провёл рукой по моим волосам, и в этом жесте было больше нежности, чем во всех словах мира.

***

Воздух в лифте, ведущем в приватную зону клуба «Эдем», был густым и сладковатым, пахнущим дорогим табаком, кожей и нашими общими телами – его, всё ещё излучавшим энергию только что случившегося доминирования, и моим, до сих пор дрожащим от его прикосновений. Шёлк платья казался грубым на чувствительной коже, а каждый шаг отзывался глухой, сладкой болью в самых потаённых местах. Боль, которую он оставил на мне. Его метка. Я шла чуть позади, как и полагалось той, кто принадлежит ему душой и телом. Мой взгляд скользил по спине Донхёна, по идеальному крою его чёрного пиджака, в котором угадывалась игра соблазнительных мышц. Каждый шаг мужчины был властным, безраздельным, уверенным. Двери перед ним распахивались сами собой, охранники замирали в почтительных поклонах, их взгляды тут же опускались, едва коснувшись меня. Они боялись даже смотреть на то, что принадлежало хозяину клуба. Мы вышли на главный балкон, откуда открывался вид на весь клуб, где были собраны воедино порок, власть и отчаяние. Музыка билась в висках, пульсировала в теле, но для меня всё это было лишь глухим фоном. Единственным реальным звуком было его дыхание рядом. И тут мой взгляд упал на танцпол. Там кружилась пара. Он – известный продюсер, вундеркинд, чьи песни были у всех на устах. Она – взращённая им же звезда, его творение, его идеал. Они танцевали так, словно были центром вселенной. Талантливые. Красивые. Безупречные. В горле встал комок жгучей, чёрной ненависти. «Лицемеры». Все они. Притворяющиеся, что их успех – это лишь труд и талант. Скрывающие грязь, предательство, похоть и подлость, которые и привели их на эту сцену. Они все шли по головам. Как Союн. Как Сонхва. Они все заслуживали того, чтобы оказаться на их месте. В психушке. Под землёй. Я презирала их, ненавидела их лёгкость, их уверенность, их право на сияние. Но потом его пальцы коснулись моей талии, вырывая из мыслей. Твёрдо, властно, безраздельно. Он не обернулся, он просто притянул к себе, заставив мой взгляд оторваться от них и утонуть в нём. И вся ненависть мгновенно ушла, сменившись всепоглощающим, пьянящим чувством принадлежности. Он был настоящим. Единственным, кто не притворялся. Кто признал свою тьму, взрастил её в себе и сделал своим оружием. Он не скрывал, что хочет власти, а просто брал её. Взял и меня. Добровольно. Я отдалась ему, потому что только Донхён имел право владеть мной, только он способен дать тьме раскрыться, выливаясь в нечто великое. Мужчина обернулся. Его тёмные глаза, казалось, видели насквозь всю мою грязную, восторженную душу. Видели восхищение и обожание обращенное к нему, мою ненависть ко всем этим лицемерам. И он улыбнулся – той самой улыбкой, от которой перехватывало дыхание с самой первой нашей встречи. Его рука скользнула с талии на шею, он притянул моё лицо к своему и захватил губы в порывистом, властном, заявляющем права поцелуе. Это был не поцелуй любовника. Это была печать. Клеймо. На глазах у всего этого гнилого бомонда. Теперь все знали кому я принадлежу. Когда его рука отпустила меня, в зале повисла гробовая тишина. Музыка умолкла. Все смотрели на нас. На него. На меня. Даже не моргая. Он поднял руку, и его голос, низкий и властный, без микрофона разнёсся по всему залу, заглушая последние шёпоты. — Вы знали меня как создателя ваших игр. Хранителя ваших тайн. Отныне… – его пальцы снова сомкнулись на талии, прижимая к себе так, что у меня перехватило дух. — Вы будете знать её. Она – моя воля. Моё слово и моё правосудие. Королева этого райского сада. Не было аплодисментов. Был лишь тихий, почтительный гул и десятки пар глаз, опущенных в пол. В знак признания. В знак страха. Донхён развернулся и повёл меня прочь, оставив за спиной это замершее царство. Сердце было готово выпрыгнуть из груди. Не от страха. От торжества. Все мои самые грязные, самые тайные желания – быть признанной, быть сильной, принадлежать этому властному мужчине – сбылись в самом извращённом и прекрасном виде. Мы вошли в апартаменты – комнату без окон, тёмную и интимную, как его взгляд. Дверь закрылась, и мир снова сузился до нас двоих. И тут его властность сменилась на леденящую, сконцентрированную тишину. Он остановился посреди комнаты и повернулся ко мне. В его руке снова был тот самый ошейник. Я сглотнула в предвкушении. — На колени, Королева, – не просьба и не приказ. Неизбежность. Звук сдвигающей шестерёнки в механизме нашей общей судьбы. Паркет под коленями был холодным и твёрдым. Контраст с пылающей кожей был обжигающим. Я опустилась перед ним, не сводя глаз, в которых горел не вызов – смирение. Ошейник сомкнулся на шее с тихим, но таким властным щелчком. Металл пряжки холодно прижался к распаленной красной коже, обещая новые отпечатки его власти. А в его взгляде повисло тяжёлое, тёмное ожидание, смешанное с животным любопытством – что же я сделаю дальше. Мои пальцы сами потянулись к пряжке его брюк. Дрожали ли они? Нет. Они были твёрдыми и решительными. Я не чувствовала унижения, ощущая лишь пьянящую силу. Силу быть единственной, кому позволено было до него дотронуться. Кому позволено было видеть его таким – с всепоглощающим тёмным пламенем в глазах, с чуть приоткрытыми от наслаждения губами. Он был богом, а я его единственной жрицей. Брюки упали к ногам. Я освободила его. Он был твёрдым, горячим, почти обжигающим в моей ладони. Отдаваясь пульсирующим эхо глубоко во мне. Я увидела, как веки мужчины дрогнули, как его живот втянулся от резкого вдоха. И тогда я склонилась. Мои губы коснулись его возбуждения. Сначала легко, почти невесомо, чувствуя солоноватый вкус кожи, вдыхая чистый, опьяняющий аромат желания. Потом я приняла его в рот, медленно, старательно, позволяя каждой частичке ощутить величие своего мужчины, всю его мощь и абсолютную власть надо мной. Я доставляла ему удовольствие, наслаждаясь каждой его реакцией – сдавленным стоном, сорвавшимся с губ, судорожным вздохом, когда мои зубы слегка коснулись нежной кожи, пальцами, которые впились мне в волосы не для контроля, а в немой, отчаянной попытке удержать равновесие в этом урагане ощущений. Слышала, как его дыхание стало прерывистым, хриплым. Я чувствовала, как тело Донхёна напряглось, готовое вот-вот взорваться. Его руки на моей голове стали жёстче, требовательнее, начали задавать ритм, неспешный и глубокий, двигая моей головой, погружая себя в тепло и влажность рта всё глубже, до самой глотки. У меня выступили слезы, но это было сладко. Это было доказательством моей преданности и смирения. Я принимала его всего, без остатка. Чувствуя в себе, в моём горле, в моём мозгу, в каждой клетке тела, плавящегося от покорности и восторга. — Да… вот так… моя грязная, идеальная девочка… – его голос был низким, хриплым, прорвавшимся сквозь стиснутые зубы. Пальцы Донхёна сжали мои волосы почти болезненно, его бёдра дёрнулись в последнем, неконтролируемом порыве. Он издал низкий, сдавленный стон, и я ощутила горячие, горьковатые спазмы его наслаждения на своём языке. Это было волшебно. Я не отстранилась и приняла всё. Каждую каплю, с благоговением и жадностью, чувствуя, как он трепещет в моих устах, как его тело на мгновение обмякло, побеждённое собственным освобождением. Я оставалась на коленях, чувствуя, как пальцы мужчины медленно разжимаются на затылке, теперь лаская, а не сковывая. Мои губы были опухшими, влажными, щёки пылали. Я смотрела на него снизу вверх, и в его глазах видела не просто удовлетворение, а благоговение. Донхён смотрел на меня как на чудо. Как на самое ценное, самое страшное и самое прекрасное, что он когда-либо создавал. Мужчина медленно, почти бережно, выскользнул из меня. Его рука подхватила мой подбородок, заставляя подняться. Он не дал мне упасть, притянул к себе, и его губы обрушились на мои, увлекая в поцелуй – властный, требовательный, полный вкуса наслаждения и абсолютного, тотального обладания. — Моя, – прошептал он, и это было самым страстным признанием из всех возможных. — Вся. До последней чёрной мысли. До последней капли. Навсегда. Донхён прижал меня к себе, позволяя чувствовать каждую линию его тела, каждый удар сердца, бьющийся сейчас с моим в унисон. — Ты – моё самое великое творение, Джиюн, – его голос прозвучал устало и насыщенно. — И мой вечный приговор. Мы будем гореть в этом Аду вместе. До самого конца. И я знала – это была не угроза. Клятва. Наша общая, испорченная, прекрасная истина. И я приняла её, как приняла всё, что он дал мне. Безоговорочно. Мы были двумя половинками одного разбитого зеркала, отражающими самые уродливые и самые прекрасные грани друг друга. И наш ад был раем, созданными нами специально для нас. Мой господин – Владыка Эдема и его покорная Королева с ошейником на шее. Он правил, я сияла в его тени, добровольно отдав ключ от своей клетки, став украшением трона, и одновременно с этим – цепью на его ноге. Мы пленники, принадлежащие лишь друг другу, и в этом была наша главная свобода.

Конец.