Что не лечит время?

      Частная кабинка в «Последнем шансе» была немногим лучше общей залы. Она представляла собой тесную, обшитую потрескавшимся деревом конуру, где стоял лишь один стол, липкий от пролитого алкоголя, и два стула разной высоты. Воздух был спертым, тяжелым от запаха застарелого отчаяния. Дверь закрылась за Драко и Яксли, отрезав их от гула игорного дома, и тишина, которая наступила, была гнетущей, полной невысказанных угроз.       Драко не стал садиться. Он остался стоять, возвышаясь над ссутулившимся Яксли, и этот простой физический факт мгновенно установил иерархию. Он не был больше мальчишкой, которого Яксли мог третировать в коридорах Мэнора. Он был «Антикваром».       Он был властью.       — Сядь, Корбан, — голос Драко был обманчиво спокоен, почти вежлив. — Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь. Неприятности за столом?       Яксли тяжело плюхнулся на стул, его мясистое лицо было испещрено красными и белыми пятнами. Страх и ярость боролись в его маленьких, глубоко посаженных глазках.       — Малфой. Что тебе нужно? Если ты пришел позлорадствовать над моим… временным невезением, то проваливай.       — Злорадство — развлечение для дилетантов. Я пришел по делу, — Драко обошел стол и прислонился к стене напротив Яксли, скрестив руки на груди. Он не доставал палочку. Ему не нужно было. Его присутствие, его репутация в этом месте были куда более мощным оружием. — Три года назад. Arcanum Selectus. «Зеркало угасших звезд». Твоя метка стояла на этом лоте. Ты был его куратором.       Яксли вздрогнул, его лицо приобрело сероватый оттенок.       — Я не помню. Это было давно. Сотни лотов проходили через мои руки.       — Не лги мне, Корбан, — голос Драко стал холоднее. — Такие вещи не забываются. Артефакт, который высасывает душу. Очень редкий, очень опасный. И очень дорогой. Я хочу знать, откуда он взялся. Кто был продавец?       — Да пошел ты! — взвизгнул Яксли, последняя искра бравады зажглась в его глазах. — Думаешь, я испугаюсь тебя? Мальчишки, который прятался за юбкой матери?       — Нет, Корбан. Я думаю, ты испугаешься не меня. Ты испугаешься, когда твоя жена узнает, что бумаги на ее родовое поместье в Кенте, которые ты проиграл полчаса назад гоблину Грязноруку, были последним, что у вас осталось.       Снова тишина, в которой слышалось только тяжелое, хриплое дыхание Яксли.       — Но еще больше, — продолжил Драко, и его голос стал почти шепотом, ядовитым и вкрадчивым, — ты испугаешься, когда я сообщу семье Розье, что ты так и не вернул тот долг Эвану перед его последним рейсом в Азкабан. Я ведь помню тот вечер в Мэноре, Корбан. Помню, как ты клялся. Розье — люди старой закалки, такие вещи не прощают. Они небогаты, но очень, очень терпеливы. И при твоем нынешнем финансовом положении у них будут все мотивы поверить мне, а не тебе. Они найдут тебя, где бы ты ни прятался. И это будет не быстро.       Драко не блефовал. Он использовал не гипотетическую угрозу, а реальный, грязный секрет из их общего, проклятого прошлого. Он не просто угрожал — он напоминал Яксли, что он, Драко Малфой, помнит все.       — Что ты хочешь? — прошептал он. Он был сломлен.       — Имя, — просто сказал Драко. — Имя того, кто принес тебе Зеркало. Я хочу знать все о поставщике. Я хочу знать об Инверторе.       При этом прозвище Яксли вздрогнул так, словно его ударили. Его глаза расширились от первобытного ужаса.       — Мерлин… Откуда ты знаешь?.. Никто…       — Я знаю многое, Корбан. Это моя работа. Так говори.       — Я не знаю его имени! — взвизгнул Яксли. — Клянусь бородой Мерлина, никто не знает! Он не встречается с людьми. Никогда. Все сделки проходят через… через посредника. Через систему.       — Какую систему? — надавил Драко.       Яксли облизнул пересохшие губы. Он был напуган, но страх перед Драко и разорением, очевидно, перевешивал страх перед таинственным Инвертором.       — Есть место… Его называют «Хранилище Путника». Это не совсем место. Скорее… перевалочный пункт. Магический почтовый ящик для опасных грузов. Ты оставляешь там товар в ячейке, а покупатель забирает его, оставляя деньги. Все анонимно. «Путник» — это хранитель, система безопасности. Он следит, чтобы все было честно.       — И как ты связался с Инвертором, чтобы организовать сделку?       — Он сам нашел меня. Через зашифрованное сообщение на пергаменте, который я использовал для связи с клиентами. Он дал мне адрес ячейки в Хранилище и ключ. И предупредил. Никогда не пытаться узнать, кто он. Никогда не пытаться его обмануть. Он сказал, что его магия оставляет след на всем, к чему прикасается, и он найдет любого, кто его предаст. Он… он не похож на других. Не похож на Темного Лорда. В нем нет ярости, нет страсти. Только цель. Как у часовщика, который собирает механизм.       Драко, очевидно, был доволен полученной информацией.       — Адрес ячейки. И ключ. Мне нужно и то, и то, — потребовал он.       — Но… он узнает! — запротестовал Яксли.       — Он узнает в любом случае, когда я вскрою эту ячейку, — отрезал Драко. — Вопрос в том, будешь ли ты в этот момент сидеть в теплой комнате с мешком галеонов, достаточным, чтобы расплатиться с Грязноруком и уехать куда-нибудь на континент, или в холодной камере Азкабана, ожидая поцелуя дементора. Выбор за тобой, Корбан.       Это был последний аргумент. Яксли сломался окончательно. Он нарисовал дрожащими руками последовательность рун, служившую адресом, и описал ключ — старый, ржавый гоблинский гвоздь, который нужно было «активировать», капнув на него кровью.       Драко выслушал, не перебивая. Затем он молча достал из кармана увесистый мешочек и бросил его на стол. Золото глухо звякнуло.       — Здесь достаточно, — сказал он. — Исчезни, Яксли. И если я еще раз увижу твое лицо в Лондоне, я лично позабочусь, чтобы твои «временные неудачи» стали постоянными.       Яксли схватил мешочек, не веря своему везению. Он выскочил из кабинки, не глядя по сторонам, и скрылся в толпе.       Дверь закрылась, и Драко остался в кабинке один. Он простоял так несколько секунд, глядя на пустое место, где сидел Яксли. Затем он медленно выдохнул. Драко медленно высунул голову из кабинки, чтобы обнаружить Грейнджер взглядом. Он коротко кивнул в сторону выхода, давая ей сигнал. Представление было окончено.

***

      Они вышли из таверны через черный ход и оказались в узком, зловонном переулке. Сырая кирпичная кладка сочилась влагой, а единственный тусклый фонарь над дверью выхватывал из темноты жирные лужи на разбитом асфальте. Резкий контраст с душным, прокуренным адом игорного дома был почти освежающим. Гермиона прислонилась к холодной стене и спрятала Ухо в карман мантии. Она провела рукой по лицу, чувствуя, что магия все еще действовала.       — Впечатляющие чары, — наконец произнес Драко, его голос был тихим, лишенным обычной язвительности. Он выглядел уставшим. — Где ты такому научилась? Вряд ли этому учат в стандартной программе Мунго.       — Я много читаю, — просто ответила она. Она не хотела рассказывать ему про архив Аврората. — Ты рисковал.       Он фыркнул, но беззлобно.       — Риск — часть моей работы. Кроме того, ты отлично справилась с ролью молчаливой мебели. Я почти поверил, что ты способна держать язык за зубами.       Несмотря на колкость, в его словах не было яда. Это была почти… похвала. Они стояли в тишине, нарушаемой лишь отдаленным гулом города и звуком капающей с водосточной трубы воды. Напряжение их предыдущей встречи, взрыв эмоций и обмен жестокими истинами, все еще висело в воздухе между ними, но теперь оно было иным. Словно гнойник вскрыли, и, хотя рана все еще болела, она начала очищаться.       — Твои методы… — начала она, подбирая слова. — То, как ты поступил с Яксли. Это было безжалостно. Ты запугал его, шантажировал, а потом купил.       — И это сработало, — перебил он, не глядя на нее, а уставившись в темноту переулка. — Пока твой драгоценный Аврорат неделями собирал бы ордера и проводил бы официальные допросы, Яксли бы уже либо сбежал, либо его бы нашел Инвертор и заставил замолчать навсегда. В моем мире не выигрывает тот, кто прав. Выигрывает тот, кто быстрее. И тот, кто не боится испачкать руки.       — Но есть черта, — возразила она. — Черта, за которую нельзя переступать. Иначе чем мы будем отличаться от тех, с кем боремся?       Он наконец повернулся к ней, и в тусклом свете фонаря она увидела на его лице горькую усмешку.       — Мы уже отличаемся. Ты веришь, что мир можно исправить. А я знаю, что его можно только контролировать. Ты сражаешься за лучший мир. Я просто пытаюсь выжить в этом. — Он сделал паузу, его голос стал глуше. — То, что ты сказала там, в той комнате… про моих родителей… это была правда. Жестокая, но правда. Ты думаешь, я не знаю этого? Думаешь, я не просыпаюсь каждую ночь с их лицами перед глазами? С лицом отца в Азкабане и с лицом матери… в последние дни в Мунго.       Гермиона замерла. Она не ожидала от него такой откровенности. Она думала, он просто проигнорирует ее слова, похоронит их под слоем сарказма.       — Я не должна была этого говорить, — тихо произнесла она. Это не было извинением, скорее, констатацией факта. Гермиона использовала его боль как оружие, и теперь чувствовала себя отвратительно.       — Должна была, — возразил он. — Ты сыграла по моим правилам. Удар на удар. И просто оказалась в этом лучше, чем я ожидал. — Малфой провел рукой по волосам — жест, полный усталости и разочарования. — Я ненавижу тот дом. Ненавижу свое имя. Все, чего я хочу — это тишины. Покоя. Чтобы призраки прошлого перестали стучать в мои окна. Мой бизнес, «Антиквар»… это не побег. Это клетка. Клетка, которую я построил сам. Она надежная, безопасная, и в ней я могу контролировать все. Я могу решать, кто входит, кто выходит, кто живет, а кто разоряется. Это жалкое подобие власти, но это единственное, что у меня есть.       Его исповедь в грязном, темном переулке была куда более интимной, чем любой разговор при свечах. Он не жаловался, не просил сочувствия. Он просто констатировал факты своей жизни, как если бы читал отчет о вскрытии собственной души.       — И теперь в мою клетку вломилась ты, — продолжил он, глядя на нее уже без всякой враждебности. — И принесла с собой хаос. И этот… этот Инвертор. Он создает вещи, которые питаются магией. Которые приносят холод. — Он запнулся, и Гермионе показалось, что он хочет сказать что-то еще, что-то важное, но он сдержался. — Я должен остановить его. Не для тебя. Не для Министерства. Для себя. Я не могу позволить, чтобы такая грязь распространялась через мой мир. Это нарушает правила. Это нарушает мой контроль.       Гермиона смотрела на него и впервые за все время увидела не врага, не бывшего Пожирателя, не циничного торговца. Она увидела человека, отчаянно пытающегося удержать равновесие на краю пропасти. И поняла, что, возможно, их цели, хоть и продиктованные разными мотивами, были не так уж далеки друг от друга.       — «Хранилище Путника», — сказала она, возвращая их к делу. — Что это? Ты знаешь, как туда попасть?       — Слышал о нем, — кивнул он, возвращая себе деловой тон, словно надевая знакомую, удобную маску. — Это легенда среди контрабандистов. Место вне пространства, защищенное древней магией. Вход может быть где угодно: заброшенная дверь, трещина в стене, отражение в луже. Он открывается только тому, у кого есть адрес и ключ. И только на короткое время. Говорят, «Путник» — это не человек. Это сам механизм хранилища, его магический интеллект, который беспристрастно следит за соблюдением сделок. Он не злой, но и не добрый. Он — абсолютный порядок. И он уничтожает любого, кто пытается этот порядок нарушить.       — Значит, мы не можем просто забрать что-то чужое.       — Нет. Но мы можем посмотреть, — сказал Драко. — Адрес, который дал Яксли — это ячейка, где лежало Зеркало. Оно уже у Нотта. Ячейка должна быть пуста. Но магия, особенно такая сильная, всегда оставляет след. Если твой Инвертор действительно тот, кем его описывает Яксли, то его магическая подпись будет уникальной. Твои целительские штучки могут ее уловить?       — Возможно, — ответила Гермиона, ее мозг уже заработал в полную силу, анализируя возможности. — Если использовать многослойный диагностический спектр, можно выявить остаточную эманацию и, может быть, даже выделить уникальный маркер создателя. Это сложно и опасно в нестабильной магической среде.       — Вся наша затея опасна, — отрезал он. — Через пять дней в полночь. У старого акведука за рынком в Лютном переулке. Там есть арка, которая никуда не ведет. Говорят, это один из входов. Приходи одна. И будь готова. «Путник» не любит посетителей, которые задают слишком много вопросов.       — Пять дней? Почему не завтра? Что нам мешает?       — У меня есть дела помимо этого.       — Помимо поимки мерзавца, который…       Малфой ощетинился.       — У меня есть работа. И, насколько я помню, у тебя тоже.       Он развернулся и, не прощаясь, растворился в тенях переулка. Гермиона осталась одна. Холодный воздух немного прочистил ей голову. Она только что выслушала исповедь Драко Малфоя и договорилась с ним о проникновении в легендарное магическое хранилище. Она чувствовала странную смесь страха, отвращения к самой себе и… уважения. Он был сломлен, циничен и жесток. Но он был честен. По крайней мере, с самим собой. И эта жестокая честность была тем единственным шатким мостиком, который сейчас их связывал.

***

      Хлопок аппарации был резким, пропитанным не лондонской сыростью, а сухим жаром пустыни и запахом древних заклятий. Драко материализовался на залитой дождем крыше пентхауса с видом на серую, вздувшуюся ленту Темзы. Он только что вернулся из Каира, и переход из плюс сорока градусов в промозглые плюс двенадцать был как удар под дых. Три дня он провел в Гизе, торгуясь с изворотливыми хранителями гробниц, отбиваясь от проклятий и вдыхая пыль тысячелетий. Все ради одной вещи.       Он прошел сквозь защитный барьер, который приветственно мигнул ему янтарным отблеском, и вошел в апартаменты.       Внутри пахло не пылью и страхом, а дорогим парфюмом и старой кожей. Контраст с душными, пропахшими специями лавками каирского рынка был колоссальным. Интерьер же внутри был произведением искусства и пощечиной общественному вкусу.       — Драко, дорогой. Выглядишь так, будто только что вылез из пасти акромантула. Или, что еще хуже, общался с ирландцами.       Изадора Вексфорд сидела в кресле из белой кожи, держа в одной руке бокал с вином, а в другой — тонкую сигарету в длинном мундштуке, дым от которой не поднимался вверх, а застывал в воздухе причудливыми узорами. Она была старше Драко лет на тридцать, с острым, как бритва, профилем, водопадом иссиня-черных волос и глазами цвета самого темного аметиста. Именно она, много лет назад, нашла сломленного, озлобленного наследника Малфоев и научила его превращать знание темных искусств в прибыльный бизнес. Она была его Пигмалионом в мире теней.       — Скажи спасибо, что я вообще пришел, а не отправил тебе эту штуку совой, — он подошел к бару и налил себе стакан ледяной воды. Песок, казалось, все еще скрипел у него на зубах.       Она усмехнулась.       — Путешествие в Египет сделало тебя раздражительным. Это хорошо. Тебе идет. Что привело тень короля подпольного рынка в мои чертоги? Надеюсь, это не жалоба на качество сервиса в гробнице Хеопса.       — Я держу свои обещания, Иза. Даже если для этого приходится торговаться с мумиями.       Драко молча подошел к кофейному столику из цельного куска обсидиана и поставил на него небольшой, обернутый в пропыленный бархат предмет.       Изадора развернула сверток. На бархате лежала вырезанная из алебастра урна с головой шакала.       Она закрыла глаза и поднесла к ней руку, не касаясь.       — Канопа Анубиса. Фальшивка, конечно. Но проклятие, которым запечатана крышка… — ее глаза сверкнули, — подлиннее не бывает. Проклятие Вечного Голода. Восхитительно. Отвратительно. Подарка лучше не представишь.       Она посмотрела на него, и ее взгляд стал задумчивым.       — Знаешь, это проклятие… оно напомнило мне тот взгляд, который был у тебя в нашу первую встречу. Такой же голодный. Только ты жаждал не пищи, а знаний.       Драко молчал, его лицо было непроницаемо. Воспоминания, которые он так старательно хоронил, снова царапались под кожей.       — Это была знаковая ночь, — продолжила она, откинувшись в кресле. — Весь «Последний шанс» участвовал в обсуждении, какой же срок дадут твоему отцу в суде. А ты… ты стоял в углу. Худой мальчишка в дорогой, но мятой мантии. Ты смотрел на карточный стол, где мелкий контрабандист хвастался кинжалом, который якобы принадлежал самому Салазару Слизерину.       — Я помню, — глухо сказал Драко.       — А потом ты подошел к нему, — в ее голосе звучало почти восхищение. — И поставил на кон перстень с печаткой твоей матери. И поставил его не на кинжал. А на информацию. «Расскажи мне, как отличить настоящее гоблинское серебро от подделки». В тот момент я поняла, что смотрю не на падение дома Малфоев. Я смотрю на рождение «Антиквара».       — Это было давно, — повторил он. Он допил воду и почувствовал, как пустынная жажда наконец отступает.       — Не так уж, — она снова стала серьезной, ее взгляд стал острым, анализирующим. — Но что-то изменилось. С тобой что-то не так. Пять дней выслеживать артефакт в Египте, а потом, вместо того чтобы отсыпаться и хотя бы принять душ, ты сразу мчишься сюда, чтобы отдать его мне. Куда ты так торопишься? Раньше ты умел наслаждаться моментом.       Он не ответил. Лишь подумал о том, что скоро должен встретиться с Грейнджер у старого акведука.       — Я слышу слухи, мой мальчик, — продолжила Изадора. — Антиквар, который всегда работал один, был замечен в Лютном переулке. С компаньонкой. Он рискует, задает опасные вопросы, а еще угрожает и шантажирует в открытую. Твой стиль — это тихая, безупречная партия в шахматы. А сейчас ты играешь так, будто опрокинул доску и начал драться фигурами. В тебе появился… шум. Диссонанс. Это не твой почерк.       Он молчал, глядя в свой пустой стакан. Она была права. Грейнджер была шумом. Хаосом. Отклонением от идеального плана.       — Это всего лишь бизнес, Иза. Срочное дело.       — Не лги мне. Я тебя создала. Я знаю каждую трещинку в твоей броне, — она встала и подошла к нему. — Будь осторожен, Драко. Этот шум может оказаться громче, чем ты думаешь. Иногда тишина — это не пустота. Это единственное, что сдерживает лавину. А твоя лавина, как мне кажется, уже начала движение.       Он натянул потуже на плечи мантию.       — Был рад тебя видеть.       — Взаимно, дорогой, — она улыбнулась. — И за канопу отдельное спасибо. Заглядывай еще, когда снова решишь поиграть в спасителя мира! У меня как раз есть пара проклятых безделушек, которые могут тебе пригодиться!       Он не ответил. Просто вышел на террасу, и холодный ветер ударил ему в лицо. Он смывал с него песок пустыни, но не мог заглушить ее слова, которые уже начали разъедать его изнутри.

***

      Пять дней для Гермионы превратились в пытку ожиданием, замаскированную под лихорадочную, ожесточенную работу. Она погрузилась в рутину больницы Святого Мунго с головой, словно пыталась вытеснить из себя въевшийся в поры запах Лютного переулка: смесь сырой магии, отчаяния и гнили — стерильным, едким запахом антисептических зелий.       Дни были похожи один на другой: монотонные, предсказуемые и оттого невыносимые. Первый день начался со вспышки драконьей оспы у группы румынских туристов, которые решили, что фотографироваться в обнимку с диким хвосторогом — отличная идея. Второй был посвящен ликвидации последствий неудачного любовного приворота, превратившего клерка из Отдела магического транспорта в говорящего, но крайне меланхоличного лемура, который отказывался покидать люстру в приемном покое. Третий и четвертый слились в бесконечную череду бытовых проклятий: икота, которая заставляла жертву изрыгать головастиков; самозавязывающиеся шнурки, которые пытались задушить своего владельца; проклятие вечной невезучести, из-за которого бедолага-пациент поскользнулся на ровном месте четыре раза, пока его вели до палаты.       Она работала с яростью берсерка. Ее диагнозы были быстры и точны, назначения — безупречны. Она не позволяла себе ни минуты простоя, хватаясь за каждый случай, каким бы тривиальным он ни был.       — Гермиона, ты себя загонишь, — сказала ей целительница Эвелина Пайк во время обеда в гулкой, пахнущей капустой столовой для персонала. Эвелина была добродушной женщиной средних лет, специализировавшейся на проклятиях, связанных с растениями. — Я понимаю, дело Нотта тебя подкосило, но ты выглядишь так, будто сама поймала проклятие бессонницы.       — Я в порядке, Эви, — отмахнулась Гермиона, механически ковыряя вилкой безвкусную запеканку. — Просто много работы.       — Это не работа. Это самоистязание, — не унималась Эвелина. — Тебе нужно отвлечься. Сходи куда-нибудь. В театр. В новый книжный, который открыли на Пикадилли. Говорят, там есть отдел с редкими фолиантами по рунам, ты же такое любишь.       Гермиона едва заметно напряглась.       — Может быть, на выходных, — солгала она.       Коллеги наблюдали за ней с сочувствием и тревогой. Для них она была блестящим специалистом, переживающим профессиональное выгорание после столкновения с неразрешимой задачей. Гиппократ Сметвик, встречая ее в коридорах, одаривал ее своей фирменной снисходительно-отеческой улыбкой, которая вызывала у Гермионы тихое раздражение.       Каждый вечер, перед уходом, ее путь неизменно лежал в палату №413. Элиас Нотт лежал там, как восковая фигура в музее проклятий, — идеальный, пугающий образец абсолютной пустоты. Ничего не менялось. Его магическое ядро, тусклое и холодное, висело над ним, как умирающая звезда в безвоздушном пространстве.       Но даже в круговерти больничных будней ее мысли были далеко. Они были с ним. С Драко Малфоем.       Чем он занимается эти пять дней?       «У меня есть работа», — бросил он ей тогда с ледяным презрением. Какая работа? Она пыталась представить себе его мир, но воображение пасовало, предлагая лишь грубые, карикатурные образы из старых отчетов Аврората, которые она читала еще в Министерстве.       Она вспомнила, как тогда, сидя в пыльном архиве, она пролистывала досье на подпольных торговцев. Для нее это была лишь криминальная статистика. Сухие факты, имена, схемы. Ее, как и всех в Аврорате, интересовала лишь верхушка айсберга: контрабанда, убийства, продажа запрещенных предметов класса «А». Она никогда не задумывалась о том, что под этим скрывается целая экосистема. Мир со своими законами, своей валютой, своей, пусть и извращенной, этикой. Мир, где информация о происхождении артефакта ценится выше самого артефакта. Мир, где репутация — это не доброе имя, а гарантия конфиденциальности и качества товара. Где сделки скрепляются не рукопожатием, а кровью, и где слово «друг» — лишь эвфемизм для «временного союзника».       Теперь она жалела о своей тогдашней близорукости. Присущая ей прямолинейность, ее вера в четкое разделение на черное и белое мешали ей увидеть оттенки. Она изучала врага, но не пыталась понять его мир. А Драко… он не просто жил в этом мире. Он им дышал. И мысль о том, что он сейчас где-то в трущобах Дели или в заснеженных замках Трансильвании торгуется за очередной проклятый фолиант, заключает сделки на языке, который она не понимает, вызывает в ней странную, нервную смесь отвращения и… жгучего, почти неприличного любопытства.       Она хотела знать. Хотела понять, как это работает. И эта жажда знаний, ее вечная движущая сила, теперь была направлена не на учебники, а на него.       Пятая ночь тянулась мучительно медленно. Гермиона сидела у себя в квартире, на заваленном книгами диване. Живоглот, почувствовав ее нервозность, свернулся у нее на коленях и недовольно мурлыкал. Часы на стене, казалось, насмешливо отсчитывали минуты до полуночи. До встречи у старого акведука. До погружения в Хранилище Путника.       Она вскочила, сбросив книззла на пол, чем заслужила возмущенное фырканье. Гермиона подошла к зеркалу. Ее отражение выглядело измученным. Темные круги под глазами, упрямо сжатые губы. Волосы, собранные в небрежный узел, растрепались.       «Ты выглядишь как член «Комитета по защите угнетаемых эльфов», а не как женщина, у которой проблемы с законом», — со злой иронией прозвучал в ее голове его голос.       Она усмехнулась собственному отражению.       Гермиона наложила на себя легкие маскирующие чары, не для того, чтобы изменить внешность, а чтобы скрыть усталость, придать лицу более жесткое, решительное выражение. Она не могла позволить ему увидеть ее волнение, ее страх. В его мире страх был валютой, и она не собиралась становиться банкротом в первую же сделку.       Она накинула темную, ничем не примечательную мантию. В кармане лежал артефакт, который ей дал Драко, — «Удлинитель ушей». Напоминание об их прошлой встрече, от которого Гермиона забыла избавиться. Или же не хотела.       Она невольно улыбнулась. Возможно, в этом и был какой-то высший, абсурдный смысл. Использовать немного хаоса, чтобы разрушить идеальный, холодный порядок Инвертора.       До полуночи оставалось десять минут. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Страх смешивался с предвкушением. Она шла не просто на встречу с партнером. Она шла на встречу с тайной, которая манила и пугала ее одновременно. И проводником в эту тайну был он. Человек, которого она ненавидела. Человек, которому она была вынуждена доверять. Человек, который за эти несколько дней стал для нее самой сложной и опасной загадкой из всех.       Она закрыла глаза и аппарировала.