Что не лечит время?

      Старый акведук был руиной. Настоящим забытым памятником давно ушедшей эпохи, когда магический Лондон еще не так тщательно прятался от магловского. Его поросшие мхом каменные арки возвышались над заброшенной частью Лютного переулка, похожие на скелеты доисторических чудовищ. Полночная луна купала их в серебристом свете.       Гермиона аппарировала за несколько кварталов и дошла пешком, кутаясь в мантию, ее сердце стучало в унисон с шагами. Воздух здесь был холодным и чистым, в отличие от смрада Лютного переулка.       Малфой уже ждал ее. Он не стоял, а скорее сливался с глубокой тенью самой большой арки, той, что упиралась в глухую, монолитную стену. Он был одет в темную, практичную одежду без единого знака отличия, и в его руке, слабо поблескивая в лунном свете, был зажат ржавый гоблинский гвоздь. Малфой не выглядел как аристократ или теневой торговец. Он выглядел как охотник. И что странно, его кожа, в отличие от обычно бледного тона, теперь имела слегка загорелый оттенок, как будто он провел часы под палящим солнцем, и это придавало его чертам некоторую мягкость.       — Готова?       Она кивнула, доставая свою палочку.       — Что нужно делать?       — Ключу нужна кровь. А портал откроется с помощью рун. Яксли сказал, что он останется открытым недолго, ровно столько, сколько кровь будет «жить» на поверхности гвоздя. Мы входим, находим ячейку, ты делаешь то, что нужно, и мы убираемся до того, как «Путник» нас заметит. — Он сделал паузу, его взгляд стал жестче. — И запомни, Грейнджер. Ничего не трогать. Ни к чему не прикасаться. Мы просто призраки. Наблюдатели. Любое вмешательство будет расценено как попытка кражи. А Путник не терпит воров.       Он не стал ждать ее согласия. Достал из кармана небольшой серебряный кинжал, такой тонкий и острый, что казался хирургическим инструментом. Без малейшего колебания он провел лезвием по ладони. Гермиона увидела, как на бледной коже выступила темная, почти черная кровь. Капля упала на ржавый гвоздь. Чистокровная магия встретилась с грязным, древним металлом. Гвоздь на мгновение вспыхнул тусклым, багровым светом и завибрировал, издавая низкий, неприятный гул, который, казалось, шел не из воздуха, а зарождался прямо в черепе.       Затем Драко поднял палочку. Направив ее на глухую стену под аркой, он начал вырисовывать в воздухе руны, которые ему нарисовал Яксли, — древние, угловатые символы, похожие на клинопись.       Каменная стена пошла рябью, как поверхность воды, в которую бросили камень. Затем рябь превратилась в беззвучный водоворот темной, не отражающей свет энергии. В центре образовался идеально ровный черный прямоугольник, из которого не доносилось ни звука, не шло ни тепла, ни холода. Это была просто… пустота. Дыра в ткани реальности.       — Идем, — скомандовал Драко и первым шагнул в темноту.       Гермиона, сделав глубокий вдох, последовала за ним. Переход был мгновенным. Никакого туннеля, никакого движения. В один миг она была в холодном ночном Лондоне, в следующий — в совершенно ином месте.       Хранилище Путника было воплощением геометрического кошмара. Это было словно бесконечное пространство, залитое ровным, серым, безжизненным светом без видимого источника. Не было ни потолка, ни пола в привычном понимании. Гермиона и Малфой стояли на полупрозрачной поверхности, под которой виднелась бездонная серая дымка. И во все стороны, до самого горизонта, уходили идеально ровные ряды высоких, отполированных до зеркального блеска стеллажей из неизвестного черного металла, который, казалось, поглощал весь свет. В этих стеллажах были миллионы ячеек разного размера, каждая с выгравированной на ней уникальной последовательностью рун. Место было настолько идеальным и упорядоченным, что вызывало иррациональную тревогу.       Тишина здесь была абсолютной. Не было слышно ни их шагов, ни дыхания. Звук просто не распространялся. Но тишина не была пустой. Она была наполнена гулом тысяч заключенных внутри ячеек проклятий, спящих артефактов и запретных зелий. Это был хор шепота, который можно было не услышать, а почувствовать — прямо в костях, в зубах, на затылке. Они шли мимо рядов, и Гермиона видела на некоторых ячейках предупреждающие знаки. Наконец, они остановились перед нужной им ячейкой. Она была пуста, дверца приоткрыта.       — Отойди, — скомандовала Гермиона, ее профессионализм взял верх над волнением. Она начала произносить сложное диагностическое заклинание, и из ее палочки вырвалось несколько золотых нитей, окутывая ячейку. Перед глазами вспыхивали диаграммы.       — Есть что-нибудь? — нетерпеливо спросил Драко.       — Да… след холодный, упорядоченный. Это… математика. Чистая, холодная логика. Он высасывает магию не грубой силой, а через гармонический резонанс… Он находит частоту магического ядра и подстраивается под нее, а затем медленно гасит, как звук. Это… это гениально и чудовищно. Я почти… почти смогла распознать подпись создателя…       И в этот момент ровный серый свет в хранилище мигнул. Безмолвный гул резко оборвался. Наступила абсолютная, вакуумная тишина. Гермиона поняла, что больше не слышит даже биения собственного сердца в ушах.       — Есть! — беззвучно закричала Гермиона самой себе, вкладывая последний остаток воли в заклинание. Золотая сфера вспыхнула, и в самом ее центре на мгновение сформировался, отпечатавшись в ее сознании, четкий, сложный символ — спираль, состоящая из замерзших, сломанных перьев.       Пространство вокруг них начало дрожать. Черные, идеально ровные стеллажи пошли рябью, их геометрия начала изгибаться, как в кривом зеркале. Пол под ногами стал прозрачнее, и серая дымка внизу начала клубиться, сгущаясь в острые, геометрически правильные фигуры из чистого мрака.       «Нас заметили», — пронеслось в ее голове.       Но было поздно. Гермиона почувствовала, как что-то холодное и безжалостное коснулось ее разума. Она инстинктивно подняла палочку, чтобы сотворить щит, и замерла. Заклинание. Простое, базовое «Протего»… В ее голове, где была целая библиотека заклинаний, зияла дыра. Паника, холодная и липкая, поднялась внутри, как вихрь. Она посмотрела на свою палочку. На мгновение та показалась ей просто куском дерева. Бесполезным. Чужим.       Гермиона взглянула на Драко и увидела в его глазах тот же ужас.       — Грейнджер? — зашевелились его губы, но вокруг по-прежнему стояла тишина.       Драко показывал на ее волосы. Прядь у виска, еще минуту назад была каштановой, а теперь… серой. Бесцветной. Лишенной жизни.       Путник не атаковал их тела. Он атаковал их суть. Он стирал их, как ненужный черновик.       Из серой дымки под их ногами начали подниматься тени — геометрически правильные фигуры из чистого мрака.       Животный инстинкт, древнее желание выжить, оказался сильнее паралича. Память тела оказалась крепче памяти разума. Гермиона, не помня заклинания, просто направила палочку в сторону теней и выпустила сноп хаотичных, бесформенных искр. Это было не заклинание. Это был крик.       Этот бессмысленный выплеск энергии дал им долю секунды. Драко очнулся от ступора, его лицо исказилось от первобытного ужаса. Он не пытался колдовать. Он сделал то единственное, что имело смысл.       Он развернулся, схватил Гермиону за мантию и оттолкнул в сторону далекого черного прямоугольника портала. А сам остался там, в пучине упорядоченного хаоса. Его палочка была направлена на темные фигуры, и Драко коротко обернулся на Гермиону, очевидно злясь, что она все еще стояла на месте.       Но она наставила палочку на темные фигуры, отказываясь бежать, как испуганная дичь. И лишь когда Драко, оскалившись на нее, опустил палочку и помчался в ее сторону, Гермиона рванула к спасительной тьме портала, который сжимался с каждой секундой. Она нырнула в него, и в последнее мгновение почувствовала, как что-то тяжелое врезалось ей в спину.       Проход захлопнулся с беззвучным, но ощутимым хлопком, который вдавил воздух в легкие.       Гермиона и Драко вывалились на холодные камни под аркой акведука, жадно хватая ртом холодный, влажный воздух. Звуки Лондона — вой сирены где-то вдали, шум проезжающей машины, шелест листьев — обрушились на них, оглушая своей реальностью. Прядь у виска снова стала каштановой. Гермиона лежала на боку, свернувшись калачиком, и пыталась совладать с тошнотой. Ее разум лихорадочно проверял себя: «Акцио. Призывающее заклятие. Вингардиум Левиоса. Заклятие левитации. День рождения Гарри — 31 июля…» Знания возвращались, заполняя пустоты, которые оставил после себя Путник.       Драко лежал на спине, глядя в равнодушное небо. Его грудь тяжело вздымалась. Он был весь в пыли, на скуле виднелась ссадина. Он медленно коснулся своих волос, затем лица, словно проверяя, на месте ли он сам.       Прошло, наверное, минут пять. Шок начал отступать, уступая место глухой, ноющей боли осознания. Они почти перестали существовать.       — Мы провели там от силы несколько минут, но… — Гермиона осмотрелась. Вокруг уже светало. Хранилище было не только дырой в пространстве, но и ломало ход времени.       — Путник не любит гостей и не хочет, чтобы они там задерживались, — прохрипел Драко.       Первые лучи солнца уже ласково касались верхушек домов вдалеке. Гермиона сглотнула.       — Это… — выдохнула она, — это была не магия. Не в том смысле, как мы ее знаем. Это была… сущность чистого порядка. Без эмоций. Без злобы.       Драко медленно сел. Он смотрел в пустоту, туда, где только что был портал, и его глаза казались странно пустыми.       — Это то, чего я всегда хотел, — проговорил он так тихо, что она едва расслышала.       Гермиона непонимающе посмотрела на него.       — Чего? Попасть в ад?       — Нет. Порядок, — он перевел на нее взгляд, и в нем не было ни сарказма, ни злобы, только обнаженная искренность. — Идеальный, безупречный порядок. Никаких грязных эмоций. Никакого прошлого, которое тебя преследует. Никаких чувств. Просто… правила. И их беспрекословное исполнение. Это идеальный мир для Малфоя. — Он горько усмехнулся. — И вот я побывал там. Постоял в нем. И знаешь что, Грейнджер? Это был самый страшный ад, который я могу себе представить. Чистый, тихий, пустой ад. Мой личный Азкабан, только без дементоров.       Он говорил тихо, почти отрешенно, и Гермиона слушала, затаив дыхание. В этот момент он снял все маски. Это был не «Антиквар», не Пожиратель, не ее школьный враг. Это был просто человек, который заглянул в бездну и увидел там отражение своих самых потаенных желаний и самых глубинных страхов. Ее сердце сжалось от неожиданного, непрошеного сочувствия. Она увидела в нем не зло, а трагедию.       Гермиона не знала, что сказать. Любые слова казались бы излишне банальными. Она просто смотрела на него, и в ее взгляде не было ни осуждения, ни превосходства. Только понимание.       И именно это заставило его захлопнуться. Малфой увидел ее сочувствие и инстинктивно ощетинился, как дикий зверь, к которому подошли слишком близко. Его лицо снова стало холодным и непроницаемым.       Он резко встал, отряхивая с мантии пыль.       — Забудь, что я сказал, — отрезал Драко язвительным тоном. — Сентиментальная чушь после всплеска адреналина. И не смей на меня так смотреть, Грейнджер. Мне не нужна твоя жалость. — Он повернулся к ней, его глаза были двумя льдинками. — Ты получила то, за чем пришла? Символ? Стоило ли это того, чтобы нас чуть не стерли из реальности?       Его внезапная перемена была как пощечина. Гермиона вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.       — Да, — твердо ответила она, тоже поднимаясь. — Это спираль. Из сломанных, замерзших перьев. Я никогда не видела ничего подобного.       — Отлично. Еще одна загадка. — бросил он. — Теперь у нас есть то, чего нет ни у кого. И мы на шаг ближе к тому, чтобы найти этого ублюдка. И на десять шагов ближе к тому, чтобы нас убили.       Он не стал больше ничего говорить. Развернулся и быстрыми шагами направился прочь, следом беззвучно аппарировав.       Гермиона осталась одна. В ее голове отпечатался символ. А в сердце — странная, ноющая боль от его слов и его внезапного отчуждения. Охота становилась все опаснее. И их вынужденный союз — тоже.

***

      Гермиона аппарировала прямо посреди своей гостиной, и ее ноги тут же подкосились. Она рухнула в мягкое кресло, тяжело дыша, словно только что пробежала марафон. Ее квартира, обычно служившая ей убежищем, сейчас особенно казалась островком хрупкого порядка посреди бушующего океана хаоса, из которого она только что вынырнула. Холод Хранилища все еще сидел в ее костях — не физический холод, а пронизывающий до самой души. Это был холод абсолютного, безжизненного порядка, и он пугал ее куда больше, чем любое темное проклятие.       Ее руки дрожали. Она смотрела на них, силясь унять тремор, но это было бесполезно. Адреналин, поддерживавший ее в последние часы, отступал, оставляя после себя гулкую, звенящую пустоту и костяную усталость. В ее сознании, словно выжженный клеймом, стоял образ. Спираль из сломанных, замерзших перьев. И рядом с ним — другой, не менее тревожный: лицо Драко Малфоя, искаженное смесью ужаса и извращенного узнавания, когда он говорил о своем личном аде.       «Это идеальный мир для Малфоя… Чистый, тихий, пустой ад».       Его слова эхом отдавались в ее голове. Она сидела в тишине своей квартиры и думала о нем. Не о школьном задире, не о трусливом Пожирателе, не о циничном «Антикваре». Она думала о том человеке, которого увидела в грязном переулке и под аркой акведука. О человеке, который признался, что построил себе клетку, чтобы выжить, и который с ужасом осознал, что эта клетка — его самое страшное проклятие.       Она встала и подошла к окну, глядя на просыпающийся Лондон. Как же все было просто раньше. Мир делился на свет и тьму, на добро и зло, на друзей и врагов. Малфой был врагом. Он был символом всего, что она презирала: чистокровного высокомерия, трусости, жестокости. Она помнила его ухмылки в коридорах, его оскорбления, его страх в Выручай-комнате. Он был плоским, картонным злодеем из детской сказки. И она упивалась своей ненавистью к нему, потому что это было легко, праведно и однобоко справедливо.       Но человек, который вырвал ее из лап смертельной магии, который держал щит до последнего, который признался в своем одиночестве и страхе… он не был картонным. Он был до ужаса реальным. Сложным, многослойным, полным противоречий и боли. Ее внутренняя суть, привыкшая к ясному моральному компасу, была в смятении. Она увидела его шрамы, и ее врожденный инстинкт целителя — инстинкт, который заставлял ее чинить сломанные кости и затягивать раны, — откликнулся. Она почувствовала укол сочувствия. И это было самое неприятное открытие за всю ночь.       Сочувствовать Драко Малфою было противоестественно, неправильно, как если бы солнце решило взойти на западе. Это рушило привычную картину мира.       И тут же ее накрыла волна раздражения. Раздражения на него — за то, что он посмел оказаться не тем, кем она его считала. И на себя — за то, что позволила этому тронуть себя. Он тут же захлопнулся, обдал ее презрением, едва заметив ее сочувствие. Он использовал свою язвительность как щит, так же, как она использовала свои знания. Они были так похожи в этом, и от этой мысли ей стало еще противнее.       Она отошла от окна и тряхнула головой, отгоняя лишние мысли. Сентиментальность — это роскошь, которую она не могла себе позволить. У нее была работа. У нее был символ. Она прошла на кухню, заварила крепчайший чай и вернулась в гостиную. Расчистив место на полу, она разложила несколько крупных листов пергамента. Закрыв глаза, она сосредоточилась, воспроизводя в памяти магическую подпись Инвертора. «Спираль из сломанных, замерзших перьев». Она аккуратно, стараясь передать каждую деталь, каждую трещинку на льду, каждую зазубрину на сломанном стержне, перенесла символ на бумагу.       В этот момент тишину комнаты прорезал серебристый свет. Прямо из воздуха соткалась светящаяся фигура ласки — Патронус стажера из ее отделения в Мунго. Фигурка была тусклой, взволнованной. Что-то несерьезное она бы сообщила через браслет.       Ласка заговорила голосом, лишенным обычной бодрости, полным усталости и печали:       — Гермиона, это уже третье сообщение. Нотт. Он… Его магическое ядро… оно просто схлопнулось. Полный коллапс. Мы ничего не смогли сделать. Я… мне очень жаль. Заключение уже отправлено в Аврорат.       Серебристая фигурка растворилась в воздухе, оставив после себя оглушающую тишину.       Схлопнулось.       Это слово не было абстракцией. Оно было камнем, упавшим в ее желудок. Третий подобный пациент. Человек, которого она жаждала спасти. Она проиграла. Она опоздала. Все их риски, их посещение «Последнего шанса», их смертельно опасная вылазка в Хранилище — все это оказалось напрасным для него. А его изувер на свободе, и он, без сомнения, уже принялся за поиски новой жертвы.

***

      Раннее утро в Мунго было похоже на замершее на полу-вздохе море. Воздух, густой и неподвижный, пах антисептическими зельями и озоном от постоянно действующих защитных чар — запах порядка, который так отчаянно пытался скрыть под собой запах болезни и смерти.       Гермиона шла по залитым светом коридорам, и каждый ее шаг отдавался одиноким, отбивающимся эхом от безупречно белых стен. Она игнорировала сочувственные и усталые взгляды дежурных целителей, которые провожали ее, как провожают человека, идущего на казнь. Ей нужно было к нему. В палату №413.       Но палата была не просто пуста. Она была вычищена. Стерилизована. Словно хирургически удаленный шрам на теле больницы.       Кровать была заправлена с такой идеальной, военной точностью, что казалась каменным надгробием. Парящие в воздухе диагностические руны, которые она знала наизусть, как собственное имя, были погашены. Холод, тот самый особенный, высасывающий душу холод, который всегда витал здесь, как невидимый саван, рассеялся. На его месте осталась обычная, безликая больничная пустота, и она была в тысячу раз страшнее. Пустота означала конец. Принятие.       — Целитель Грейнджер?       Гермиона медленно обернулась. В дверях стояла Элара. Юная стажерка выглядела так, будто за ночную смену постарела на десять лет. Ее глаза, обычно полные щенячьего восторга и любопытства, были потухшими, как угли догоревшего костра. Она сжалась, словно ожидая удара, под тяжестью плохих новостей, которые ей, очевидно, приходилось сообщать слишком часто.       — Его перевели, — тихо, почти беззвучно, сказала девушка. Ее голос был тонким, как паутина. — Три часа назад.       Элара сглотнула, ее взгляд метнулся по пустому коридору, словно она боялась, что их подслушивают.       — Главный врач сказал, что дальнейшее пребывание здесь — это лишь продление агонии и пустая трата ресурсов. Его направили в отделение для неизлечимо больных. Палата Януса Тикки.       Палата Януса Тикки. Последний приют. Место, где магия больше не пыталась лечить, а лишь облегчала переход. Место, откуда не возвращались. Слова стажерки были не врачебным заключением. Они были эпитафией, высеченной на камне.       Гермиона плохо помнила, когда в последний раз хорошо спала, но она винила себя, что позволила Хранилищу украсть у нее несколько бесценных часов, поэтому, кивнув Эларе, направилась в самое сердце больницы, в ее бумажную душу. Архив Мунго был склепом, лабиринтом из стеллажей, заставленных фолиантами в потрескавшейся коже, хрупкими свитками и пыльными картонными коробками. Здесь пахло не только старой бумагой, но и отчаянием — выцветшими чернилами историй болезней, которые закончились смертью. Это было кладбище врачебных надежд.       Она снова и снова просматривала медицинские карты. Беатрис Паркинсон. Густав Руквуд. И теперь — Элиас Нотт. Ее пальцы, перепачканные пылью, летали по страницам. Она искала не магическую подпись, которую они с Драко уже нашли. Она искала ошибку. Человеческий фактор. Упущенную деталь, неверно истолкованный анализ, альтернативный диагноз, который был отброшен. Что-то, что дало бы ей право, юридическое и моральное, ворваться в кабинет Сметвика, бросить ему на стол пергамент и потребовать пересмотра дела. Потребовать продолжения борьбы.       Ничего.       Стена. Гладкая, глухая, непробиваемая стена официальных диагнозов, подкрепленных безупречной логикой. Каждая карта была произведением искусства. Безупречным некрологом.       Ее мысли путались, расплывались от усталости. Имена пациентов, названия зелий, ряды цифр — все сливалось в серую, бессмысленную массу. И сквозь эту серую пелену вдруг проступил его образ. Драко. Он стоял под аркой акведука, и лунный свет делал платину его волос почти призрачной. Но что-то было не так. То, на что она сразу обратила внимание.       Загар.       Гермиона потерла глаза, но воспоминание было четким. Легкий, золотистый оттенок кожи, особенно заметный на скулах и у линии роста волос. Контраст с его волосами и серыми глазами был поразительным. Это был не тот загар, что получают, сидя в саду поместья. Это был след долгого пребывания под жестоким солнцем.       Где он был эти пять дней, пока она тонула в больничной рутине? Ее мозг, уставший от медицинских терминов, с жадностью ухватился за эту загадку. Он говорил: «У меня есть работа». Какая работа могла занести его в жаркую страну?       Она представила его. Не в промозглом Лондоне, а где-нибудь в Турции, идущим по раскаленному песку к давно забытой гробнице, его черная мантия развевается на сухом ветру. Или в дебрях Амазонки, где он торгуется с представителями древнего племени за проклятый идол. Что он искал? Что-то редкое, темное и очень дорогое. Кристалл с кровью василиска? Череп гриффона, все еще хранящий эхо его последнего крика? Или, может, страницу из Книги Мертвых?       А потом… что он сделал с этой находкой? Продал. Кому? Она видела их, этих его клиентов. Сгорбленные тени в дорогих мантиях, с пергаментными лицами и голодными глазами. Аристократы, чьи души прогнили от власти и скуки, ищущие последнее, самое острое развлечение. Коллекционеры, готовые отдать состояние за вещь, которая будет шептать им по ночам истории о чужой боли.       Она сидела в архиве Мунго, окруженная историями смерти, и думала о его мире — мире, где смерть была просто товаром с высокой рыночной стоимостью. И ей стало дурно. Не от отвращения. От осознания. Гермиона осуждала его, презирала его ремесло, но ведь именно за этим ремеслом она к нему и пришла. Она использовала его тьму, его знание этого грязного рынка, как свой собственный инструмент. Чем она лучше его клиентов?       В голове крутился образ обнаруженного символа, но усталость навалилась на нее свинцовым одеялом, придавив к столу. Гермиона уронила голову на раскрытый фолиант по магической некрологии, и провалилась в тяжелый сон, где по пустыне шли двое — целитель в белом и торговец в черном, и их тени сливались в одну.       Ее разбудил тихий шорох и запах полироли для пола с нотками лимона. Она открыла глаза и увидела перед собой добродушное морщинистое лицо Арчи, старого уборщика, который, казалось, был таким же неотъемлемым элементом Мунго, как и сами стены.       — Ох, целитель Грейнджер, опять вы за свое, — проговорил он, сочувственно качая головой. — Так и до магического истощения недалеко, милая. А вас лечить будет некому, вы у нас одна такая упрямая.       — Просто… искала кое-что, Арчи, — пробормотала она, разминая затекшую шею. На щеке отпечатался рельеф переплета.       — И как, нашли? — он смахнул пыль с полки над ее головой.       — Нет. Тупик.       Арчи хмыкнул себе под нос.       — А я вот что думаю… — продолжил он, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Вся настоящая мудрость... Она ведь не в новых блестящих книжках, которые вам начальство подсовывает. И не в чистеньких кабинетах. Там все причесано, приглажено. А правда, она колючая. Она в пыльных местах прячется. В старых библиотеках, в заваленных архивах… Там, где никто не ищет, потому что боятся запачкаться или наткнуться на что-то, чего им знать не положено. Там самые страшные тайны и лежат, ждут, пока кто-нибудь достаточно смелый придет и сдует с них пыль.       Он говорил о своей работе, о пыли, которую вытирал десятилетиями. Но его простые, бесхитростные слова ударили Гермиону, как разряд тока.       Пыльные места. Старые библиотеки. Там, где никто не ищет.       Ее озарило с такой силой, что она вскочила, опрокинув стул. Арчи испуганно отшатнулся. Она искала ответы в официальных, вычищенных, одобренных Министерством источниках. Но магия, с которой они столкнулись, была древней, еретической, запретной. Ее следы были методично выскоблены из всех легальных хранилищ, как опасная болезнь.       Существовало одно место. Одно хранилище знаний, куда у нее никогда не было доступа. Место, где могли храниться книги, которые Министерство давно изъяло и сожгло. Место, где веками собирались самые темные и запретные тексты. Библиотека Малфоев.       Сама мысль об этом вызывала у нее тошноту. Опять вернуться в этот дом. Добровольно. После того, как она поклялась никогда больше не переступать его порог. После того, как Драко сам установил это правило. Но другого выхода не было. Она посмотрела на свои безрезультатные поиски, на часы, показывавшие седьмой час утра, и поняла, что у нее нет выбора. Она должна была попросить его о помощи. Снова. Она должна была попросить его нарушить собственное правило и впустить ее в самое сердце его тьмы.       — Арчи, спасибо! — воскликнула Гермиона, и уже через несколько минут была в своей уютной гостиной, перемещаясь из угла в угол под пристальным взглядом Живоглота.       Но как с ним связаться?       Она метнулась к камину, но тут же замерла. Сеть Летучего пороха Министерства была под надзором. Любой несанкционированный вызов в Мэнор поднимет тревогу, и Гарри узнает раньше, чем она успеет произнести его имя.       Патронус? Она подняла палочку, но тут же опустила. Серебристая выдра доставит сообщение, но не принесет ответа. Это был крик в пустоту, а ей нужен был диалог. Немедленный.       Он не оставил ей адреса, не сказал, как будет выходить на связь. Она была в его власти, вынужденная ждать, пока он соизволит появиться. Беспомощность бесила ее.       Сова — слишком медленно.       Ее взгляд упал на зеркало в серебряной раме, висевшее в прихожей. Драко сказал: «Я найду способ. Я всегда нахожу». Он подразумевал, что свяжется сам. Но что, если он уже оставил «канал»? Что, если его высокомерие распространяется и на магию связи — он не создает новое, а подчиняет себе уже существующее?       Она подошла к зеркалу. Ее отражение выглядело измученным. Это было безумие. Но безумие было всем, что у нее осталось. Она вспомнила базовые принципы симпатической магии. Связь через эмоции, через произнесенное имя. Тонкая, почти несуществующая нить.       Она приложила ладонь к холодной поверхности, закрыла глаза и сосредоточилась. Не на его образе, а на его сути. На его холоде, его скрытой боли, его остром, как бритва, интеллекте.       Прошептав заклинание, она не получила ответа.       Гермиона попробовала снова, вкладывая в слова всю свою волю и толику отчаяния, оставшегося после новости о Нотте.       — Драко Малфой.       На гладкой поверхности зеркала, словно чернила, проступающие сквозь мокрую бумагу, начали складываться слова. Написанные его элегантным, язвительным почерком.       «Чего тебе, Грейнджер? Хочешь поболтать?»       Его обычная язвительность сейчас прозвучала как оскорбление.       — Нотт, — выпалила она. — Мы опоздали.       Надпись на зеркале замерла. Она могла почти представить себе, как меняется выражение его лица там, в его стерильной лондонской квартире.       — У меня есть символ, — продолжила она, не давая ему времени на ответ. — Но я не могу его идентифицировать. Ни один из моих источников не дает результатов. Это тупик. Мне нужен доступ к твоей библиотеке. Немедленно.       Она не просила. Она требовала. Горе и гнев сожгли в ней всякий такт.       Надпись долго не появлялась. Она почти слышала его борьбу с самим собой. Она просила его впустить ее в святая святых, в последнее убежище, в наследие его отца.       Наконец, появились новые слова. Холодные, резкие.       «Используй камин в моем лондонском офисе. Сеть настроена только на него».       Буквы исчезли. Гермиона осталась стоять перед своим отражением.       Значит, ему все же удалось обмануть Министерство и каминные сети.       Вероятно, его победа, как победа Гермионы, пахли пеплом.