Что не лечит время?

      Гермиона уселась за столик у окна, напротив рояля.       Движения Драко были резкими, механическими, словно он пытался через физический контроль вернуть себе и контроль внутренний. Он больше не смотрел на Гермиону.       Она, в свою очередь, вцепилась в единственное, что умела, — в работу. Это был ее спасательный круг. Она наколдовала на столе большой лист пергамента и перо. Руки слегка дрожали.       — Надо составить список. Всех, кто придет на ум, — сказала она, и ее голос прозвучал слишком громко в этой тишине. Она начала писать, ее почерк, обычно аккуратный и ровный, стал резким, почти колючим.

«Дамокл Белби (алхимия, не психология души)»

«Гораций Слизнорт (не может быть он)»

«Густав Руквуд (в Мунго)»

«Энтони Уильямсон (аналитический отдел Аврората, но ограниченный доступ)…»

      Она строила свою теорию, как крепость.       Драко стоял у окна, глядя на мокрую кирпичную стену. Он не пил. Он просто держал стакан, и холод хрусталя, казалось, был единственным, что удерживало его от того, чтобы разлететься на тысячи осколков. Он слушал скрип ее пера. Он прокручивал в голове не ее слова, а модель поведения, которую видел всю жизнь. Поведение своего отца. Его интриги, его манипуляции, его умение дергать за ниточки, оставаясь в тени. Он видел не мотив, а стратегию.       Когда скрип пера стих, он понял, что она закончила. Драко медленно повернулся. На его лице не было ни удивления, ни согласия. Только холодное, отстраненное выражение.       — Мы ищем ученого, — сказала Гермиона, отодвигая от себя пергамент. Список имен был длинным и абсолютно бесполезным, и она это понимала. — Кого-то с безупречной репутацией, кто прячется на самом виду, в самом сердце системы.       Драко подошел к столу. Он проигнорировал ее список. Он взял чистое перо, обмакнул его в чернильницу, и его рука сама, словно обладая собственной, темной волей, вывела в конце списка новое имя. Имя, которое было ответом на все вопросы, и которое Гермиона так отчаянно гнала из своей головы.       Тишина. Только стук дождя по стеклу и едва слышное тиканье часов.       — Что? — переспросила она, хотя прекрасно все поняла. В голосе ее прозвучало не удивление, а глухое раздражение. — Сметвик? Драко, это абсурд. Это самый большой абсурд, который я слышала за все это время.       Она нервно рассмеялась, и смех этот был похож на скрежет. Сметвик был ее антагонистом, да. Он был высокомерным, самодовольным скептиком. Но он был человеком науки. Он презирал любые разговоры о «магии души», о темных культах, называя все это средневековыми суевериями. Именно поэтому она и откинула мысль о нем едва ли не самой первой. Она не могла быть настолько слепой.       — Ты сошел с ума, — сказала она, качая головой. — Ты настолько зациклен на поисках злодея в обличье человека системы, что готов в любом разглядеть врага. Сметвик — последний, кого можно заподозрить. Он рационалист до мозга костей.       — Именно, — кивнул Драко, и в его глазах блеснул хищный огонь. — Самое лучшее прикрытие для безумца — это маска рациональности. Ты обвиняешь меня в зацикленности, Грейнджер, а сама не видишь дальше своей веры в систему. Ты веришь в репутацию, в титулы, в лимонный халат целителя. Ты не можешь поверить, что под ним может скрываться монстр, потому что это разрушит твою картину мира.       Он начал ходить по комнате. Он больше не был сломленным мальчиком. Он снова был Антикваром. Судьей.       — Давай разложим факты, — сказал он, загибая пальцы. — Факт первый: кто имел абсолютно легальный, неограниченный доступ ко всем жертвам без исключения? К их домам, к их медицинским картам, к их самым сокровенным страхам, которые они рассказывали ему как своему целителю?       — Это его работа! — возразила она. — Как и моя. Меня тоже можно обвинить в преступлениях?       Драко с трудом проигнорировал ее детское возмущение.       — Факт второй: кто с самого первого дня активно и методично формировал официальную версию событий? Кто создавал прикрытие, убеждая Министерство, Аврорат и тебя саму в том, что это лишь «спонтанная магическая энтропия»? Кто выставлял тебя гениальной, но одержимой фантазеркой, и делал это так убедительно, что даже твой драгоценный Поттер начал в тебе сомневаться?       — Он ученый. Он просто придерживался той версии, которую считал верной!       — Нет, Грейнджер! — Драко резко остановился и посмотрел на нее в упор. — Здесь ты ошибаешься больше всего. Он не просто отрицал твою теорию. Он создавал свою. Его, так сказать, научное мнение – это блестящая, мастерски созданная дымовая завеса. Он использовал научный язык, чтобы скрыть следы самого изощренного магического уничтожения, которое видел этот мир. Он не защищался. Он нападал, дискредитируя единственного человека, который мог его раскрыть. — Драко указал на нее пальцем. — Тебя.       Его слова были как удары молота. Они рушили ее уверенность, ее логику, кирпичик за кирпичиком.       — И последнее, — его голос стал тише, почти интимным, и от этого еще более страшным. — Ты чувствовала это своей интуицией целителя. Кто столь же талантлив, как и ты? В чьем послужном списке есть монографии о структуре магического ядра? Твоя интуиция кричала тебе правду в лицо, а ты ее не слушала. Потому что на нем был лимонный халат, а не черная мантия Пожирателя.       Все. Ее крепость рухнула.       Его аргументы были безупречны. Ужасающи в своей логике. Она вспомнила каждое слово Сметвика, каждый его снисходительный взгляд, каждое идеально сформулированное научное объяснение. И теперь все это выглядело совершенно иначе. Не как скепсис ученого, а как холодный, выверенный расчет монстра, играющего со своей жертвой, наслаждающегося своим интеллектуальным превосходством. Она была слепа. Ее вера в систему, в авторитет, в науку ослепила ее. Он водил ее за нос, используя ее же оружие — логику и факты.       Осознание этого было горьким, как яд. Она почувствовала себя глупой. Наивной. Использованной.       — Мерлин… — прошептала она. У нее буквально закружилась голова. — Нет. Нет-нет-нет, — Гермиона качала головой подобно кукле. — Но… зачем? Какой у него мотив? Он не чистокровный фанатик.       — А ему и не нужно им быть, — ответил Драко. — Мой отец дал ему идеологию, философское обоснование «очищения». А он… он увидел в этом возможность для величайшего эксперимента в истории магии. Он не просто уничтожает магическое ядро. Он изучает. Он совершенствует свой метод. Жертвы для него — не враги. Они — подопытные кролики. Он Ткач Безмолвия не по крови, а по духу. Он — истинный наследник их философии. Холодный, безэмоциональный ученый, который готов пожертвовать всем ради чистоты эксперимента.       Он подошел и сел в кресло напротив нее. Их роли поменялись. Теперь он был тем, кто видел правду, а она была той, кто заблуждался.       — Мы не можем никому об этом рассказать, — сказала Гермиона, и ее голос был пуст. — Никто не поверит. Глава больницы Святого Мунго, почитаемый целитель… и мы. Отстраненный целитель, которого считают некомпетентной, и бывший Пожиратель Смерти. Нас просто упрячут в отделение недугов от заклятий, списав все на потерю рассудка.       — Именно, — кивнул Драко. — Поэтому мы не будем им ничего доказывать. Мы заставим его доказать все самому. Мы заставим волка сбросить шкуру.       Он увидел, как в ее глазах погас огонь сопротивления, оставив лишь пепел. И его ярость тут же иссякла, сменившись волной запоздалого раскаяния. Он провел рукой по лицу. Он перешел черту.       Драко снова сделал это личным.       — Прости, — сказал он глухо. Голос был хриплым. — Я не должен был. Срываться. Это…       — Я виновата в том, что ты стал эмоциональнее камня.       Он не ответил. Лишь медленно кивнул, наклеив на лицо крошечную улыбку.       — Я… — начал он, и слова давались ему с невероятным трудом. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе, словно они принадлежали кому-то другому. — Я должен извиниться.       — Это…Я уже научилась пропускать твои слова мимо ушей, — приглушенно сказала Гермиона. Она всматривалась в глаза напротив и скользнула взглядом по губам. — Так что мы будем делать? — спросила она. — Как поймать призрака, в которого никто, кроме нас, не верит? Ведь мы не можем просто прийти к Гарри с этой теорией, — констатировала Гермиона, ее голос был вновь стал ровным. Эмоциональный вихрь прошел, оставив после себя ясность. — Нас поднимут на смех. Или, что хуже, Сметвик использует это как доказательство моей «одержимости» и добьется того, что меня изолируют по-настоящему.       — Он не просто добьется. Он лично подпишет заключение, — мрачно добавил Драко. Он смотрел в огромное окно на дикий, заросший сад. — Сметвик слишком умен, чтобы оставить следы. Если мы хотим его поймать, нам нужно не то, что он сделал. Нам нужно то, что он планирует сделать. Нам нужна приманка, — его голос был тихим, сосредоточенным. Он снова был в своей стихии — в мире стратегии и холодной логики. — Мы должны подбросить ему нечто, что он сочтет одновременно угрозой и возможностью. Что-то, что заставит его нарушить собственную осторожность.       — Какой-то артефакт, который якобы лечит магическое истощение? — подхватила Гермиона, ее мозг тоже заработал с удвоенной силой. — Он захочет его заполучить, чтобы изучить или уничтожить.       — Слишком прямолинейно, — покачал головой Драко. — Сметвик не верит в панацеи. Он ученый. Его заинтересует не «лекарство», а «инструмент». Что-то, что позволит ему продвинуться в своих исследованиях. И он знает, что я, Антиквар, не торгую целительскими амулетами. Он знает, чем я занимаюсь. Он слишком хорошо знает рынок. Если от моего имени вдруг всплывет нечто подобное, он заподозрит ловушку. Он знает, что я никогда бы не стал продавать безделушку из хранилища своей семьи. И уж тем более не стал бы обращаться к посреднику, будучи самостоятельной единицей.       Он был прав. Сметвик, будучи частью высшего света и имея доступ ко всей информации, прекрасно знал о репутации Драко. Антиквар никогда не стал бы светить семейными реликвиями на подпольном аукционе.       — Значит, мы в тупике, — устало констатировала Гермиона. — У нас нет приманки, которая не вызвала бы у него подозрений.       — Не обязательно, — глаза Драко сузились. — Мы просто ищем не в том месте. Мы пытаемся придумать приманку, а нужно найти ее. Найти то, что уже существует. То, что связывало моего отца и Сметвика.       Драко снова погрузился в воспоминания, в ненавистные коридоры Мэнора.       — Мой отец… он был одержим не только властью, но и документированием. Каждый свой шаг, каждую сделку, каждую мысль он фиксировал. Он считал это формой бессмертия. Большинство этих бумаг Аврорат изъял после войны. Но не все. Самые важные, самые компрометирующие он хранил не в кабинете. Он прятал их там, где никому и в голову не придет искать.       — Где? — прошептала Гермиона.       — Там, где он прятал все, что по-настоящему ценил. Рядом с ней.       Он не сказал имени, но Гермиона все поняла.

***

      Они шли по гулким коридорам Мэнора как археологи, спускающиеся в проклятую гробницу в поисках ответов. Драко вел ее не в жилые крылья, не в библиотеку. Он провел ее через заросший, неухоженный сад, где статуи покрылись мхом, а фонтаны давно пересохли. Дождь прекратился, и в воздухе висел густой, влажный запах мокрой земли и увядающих роз.       Они остановились перед небольшим, элегантным строением из белого мрамора, похожим на античный храм. Семейный склеп Малфоев. Здесь было тихо, и эта тишина была тяжелой, полной скорби и достоинства, в отличие от гнетущего безмолвия самого дома.       Дверь, сделанная из цельного куска мрамора, открылась от прикосновения его руки. Внутри было прохладно и сухо. В центре, на возвышении, стоял саркофаг из белого, почти светящегося камня. На нем не было пышных эпитафий. Лишь одно имя, выгравированное серебром: Нарцисса Малфой (урожденная Блэк).       Гермиона замерла на пороге, чувствуя себя кощунственной нарушительницей. Это было слишком личное, слишком интимное место.       — Я не могу… — прошептала она. — Это неправильно.       — Она бы поняла, — сказал Драко, и в его голосе не было ничего, кроме глухой усталости. — Она отдала все, чтобы спасти меня от его тьмы. Она бы поняла, что мы используем его же секреты, чтобы покончить с этим навсегда.       Он подошел к стене напротив саркофага. На первый взгляд, это была просто гладкая мраморная плита. Но Драко знал, куда нажать. Он приложил палочку к едва заметному узору в виде цветка нарцисса и прошептал незнакомое заклинание.       Часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая глубокую нишу, защищенную несколькими слоями мерцающих рун. Внутри, на бархатных полках, лежали не драгоценности. Там лежали блокноты в переплетах из коричневой кожи, перевязанные выцветшими лентами. Личные архивы Люциуса Малфоя. То, что он не доверил даже гоблинам. Он спрятал свои самые грязные тайны под защитой любви своей жены, зная, что это самое безопасное место в мире.       Цинизм этого поступка поразил Гермиону до глубины души.       Драко начал выкладывать книги на мраморный пол. Они работали в тишине, нарушаемой лишь шелестом пергамента. Это была кропотливая, изматывающая работа. Страница за страницей они погружались в холодный, расчетливый разум Люциуса. Финансовые отчеты, списки должников, планы по подкупу чиновников Министерства, заметки о слабостях конкурентов.       — Вот, — внезапно сказала Гермиона, ее голос прозвучал слишком громко в этой гробнице. Она указала на одну из записей в разделе «Особые проекты». Запись была датирована еще до падения Волдеморта.

      «Проект «Тишина». Консультации с Г.С. по вопросу стабилизации нестабильных магических ядер. Перспективное направление. Требует дальнейшего финансирования и теоретического обоснования. Г.С. проявляет исключительный, хотя и несколько радикальный, научный интерес. Потенциал для «очищения» очевиден».

      — Г.С., — выдохнула Гермиона. — Гиппократ Сметвик.       Это было оно. Доказательство. Их связь была не просто идеологической. Она была деловой. Люциус был не просто вдохновителем. Он был спонсором, ментором, который нашел молодого, амбициозного и, возможно, уже тогда беспринципного целителя и направил его гений в нужное ему русло. Он увидел в исследованиях Сметвика по стабилизации магии потенциал для создания оружия. Он дал ему ресурсы и философскую базу, превратив ученого в монстра.       Они продолжали поиски с удвоенной силой. И нашли еще. Переписка. Зашифрованная, но Драко смог ее вскрыть. Он был сыном своего отца – их методы соблюдения порядка, ведения записей были схожи.

«Л.М.: Ваша теория о «магическом апоптозе» гениальна в своей простоте. Она станет идеальным прикрытием, если возникнет необходимость в практическом применении наших исследований».

«Г.С.: Теория требует практического подтверждения на широкой выборке. Нынешние «испытуемые» — лишь предтечи. Истинный потенциал метода раскроется лишь при работе с более… хаотичными ядрами».

«Л.М.: Терпение, мой друг. Всему свое время. Когда наступит новый порядок, у вас будет неограниченный доступ к любому исследовательскому материалу. Весь мир станет вашей лабораторией».

      Гермиона закрыла глаза. Ей стало дурно. Они все спланировали. Много лет назад. Это было не просто убийство. Это был долгосрочный научный проект, и Люциус был его главным инвестором и идеологом.       — Теперь мы знаем многое, — сказал Драко, его голос был глухим. Он не выглядел победителем. Он выглядел как человек, который только что прочел некролог своей семьи.       — Многое, но далеко не все, — возразила Гермиона, ее мозг уже работал над следующим шагом. — У нас есть связь. Призрачный мотив. Но нам все еще нужна приманка. Что-то, что заставит его действовать сейчас.       Она снова взяла в руки блокнот с перепиской. Ее пальцы скользили по строчкам, и вдруг она замерла.       — Драко, смотри. Последнее письмо от Сметвика.

«Г.С.: Работа продвигается, но я уперся в теоретический предел. Философия «Ткачей» описывает процесс «гармонизации», но умалчивает об инструменте. Мне не хватает первоисточника. Легенды гласят о существовании «Инверсионного Кристалла» — артефакта, который и лег в основу их учения. Без него мои собственные творения — лишь грубые копии. Я уверен, что он где-то существует. Его нахождение станет венцом моей работы».

      Они переглянулись.       Они сидели на холодном полу, окруженные вскрытыми блокнотами — коричневыми книгами, полными яда и расчетов. Тишину нарушал лишь шелест пергамента, когда Драко осторожно переворачивал страницы дневника своего отца. Последняя запись, прочитанная ими, все еще висела в воздухе, как приговор:       «…Легенды гласят о существовании «Инверсионного Кристалла» — артефакта, который и лег в основу их учения. Без него мои собственные творения — лишь грубые копии. Я уверен, что он где-то существует. Его нахождение станет венцом моей работы».       — Венец его работы, — прошептала Гермиона, и ее голос эхом отразился от мраморных стен. — Он одержим. Он ищет этот кристалл.       — Которого не существует, — закончил Драко, закрывая дневник. Звук получился глухим и окончательным. — Это миф. Сказка для запугивания конкурентов. Я не помню ни единого упоминания об этом, хотя, поверь, изучал достаточно специфической литературы.       — Но он не знает этого, — в глазах Гермионы загорелся лихорадочный, опасный огонь. — Он верит, что это правда. Потому что его гениальный ум не может допустить, что в его идеальной теории есть изъян. Он верит, что где-то есть ключ, который откроет ему все двери.       Гермиона вскочила. Адреналин от открытия вытеснил усталость и неловкость. Она снова была бойцом.       — Мы дадим ему то, чего он хочет. Мы создадим «Инверсионный Кристалл».       — Создадим? — Драко вопросительно посмотрел на нее. — Грейнджер, это невозможно. Создать артефакт такого уровня… на это нужны годы. И знания, которых у нас нет.       — Нам не нужно создавать его по-настоящему, — ее глаза блестели. — Нам нужно создать идеальную подделку. Но не магическую. А… научную. Мы возьмем обычный дымчатый кварц. Я пропитаю его остаточной магией, например, — то, что она собиралась произнести, было абсолютно противогуманно. — Используем ауру, которая витает вокруг жертв в Мунго. А ты, — она посмотрела на него, — ты напишешь для него историю. Ты, как Антиквар, создашь безупречную легенду о его происхождении. Якобы он был найден в затерянной гробнице последнего из «Ткачей». Ты подделаешь документы, сопроводительные письма, отчеты экспертов. Мы создадим не артефакт. Мы создадим мечту. Мечту, в которую он так отчаянно хочет поверить, что его собственный гений обманет его.       Она говорила быстро, ее ум работал на предельной скорости, выстраивая дерзкий, безумный и невероятно красивый план.       — Мы выставим его на аукцион, — закончила она. — И он придет за ним. Потому что это будет не просто артефакт. Это будет подтверждение всей его жизни. Венец его работы. Он не сможет устоять.       Драко смотрел на нее, и на его губах впервые за долгие часы появилась слабая, хищная улыбка. Он увидел в ней не только целителя и воина. Он увидел достойного партнера по игре.       — Грейнджер, — сказал он медленно, смакуя каждое слово. — Иногда мне кажется, что в тебе умер великий слизеринец.       Ее улыбка погасла, сменившись серьезностью. Она подняла с пола блокнот с перепиской Люциуса и Сметвика.       В голове закрутились механизмы с троекратной скоростью. Опьяненные триумфом находки они вовсе не подумали, что рациональность этого плана схожа с рациональностью нападения на тролля без оружия.       — Или… — она взвесила книгу в руке. — Мы должны отнести это Гарри. Сейчас же. Это прямое доказательство. Его переписка с твоим отцом, его интерес к «очищению», его подпись… Инициалы «Г.С.». Этого достаточно, чтобы Аврорат начал официальное расследование.       Драко медленно покачал головой, и его улыбка исчезла без следа.       — Нет, — сказал он тихо, но твердо.       — Что значит «нет»? — она непонимающе уставилась на него. — Драко, это то, что мы искали! Это ключ! Гарри поверит мне, если я принесу ему это! Он просил дать ему соломинку, за которую ему можно будет зацепиться. Он…       — Не поверит, — его голос стал холодным, как мрамор под их ногами. Он встал и подошел к ней, забирая блокнот из ее рук. — Ты до сих пор мыслишь, как раньше, Грейнджер. Ты веришь в справедливость, в доказательства, в систему. А я говорю тебе — система сгнила. И наш главный враг — один из ее столпов.       — Но это же… это же его почерк! Его слова!       — И как ты докажешь, что это его почерк? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Давай разыграем эту партию. Ты врываешься в кабинет к Поттеру. Размахиваешь этой книгой. Что происходит дальше?       Он начал ходить по склепу, его шаги гулко отдавались в тишине.       — Первое, что он спросит: «Где ты это взяла?». И что ты ответишь? «Мы с Драко Малфоем проникли в родовой склеп его семьи и вскрыли тайник, защищенный темной магией»? Прекрасное начало. Любой адвокат, которого наймет Сметвик, развалит это дело, даже не вспотев. Доказательство, добытое преступным путем, юридически ничтожно.       Он остановился, глядя на саркофаг своей матери.       — Второе. Содержание. Записи зашифрованы. Кто их расшифровал? Я. Бывший Пожиратель Смерти, сын главного идеолога. Идеальный свидетель, не так ли? Сметвик заявит, что это фальшивка. Что я сам все это написал, чтобы очернить его имя, чтобы отомстить за отца, чтобы посеять хаос. Инициалы «Г.С.»? Это может быть кто угодно. Даже Гораций Слизнорт. Этого недостаточно. Это мое слово против его. И чьему слову, по-твоему, поверит Визенгамот?       Гермиона молчала. Его слова попадали в цель.       — Но самое страшное даже не это, — продолжил Драко, его голос стал тише. — Самое страшное — это то, во что Сметвик превратит тебя в их глазах. Он не дурак. Он гений манипуляции. Он готовил почву. Он выставил тебя блестящей, но одержимой, травмированной войной женщиной, которая видит заговоры там, где их нет.       Он подошел к ней совсем близко, его серые глаза сверлили ее насквозь.       — Представь эту сцену, Гермиона. Ты стоишь перед Поттером. Глаза горят, в руках — эта книга. И что он видит? Он видит не свою подругу, совершившую прорыв. Он видит подтверждение диагноза Сметвика. Он видит женщину на грани нервного срыва, которая вступила в союз со своим врагом, вскрывает гробницы и приносит сомнительные дневники. Он не обрадуется. Он ужаснется. За тебя. Он не начнет расследование против Сметвика. Он начнет спасательную операцию, чтобы вытащить тебя из моих «когтей». И Сметвик ему в этом поможет. Он сыграет роль жертвы, скажет, как ему жаль, что ты дошла до такого. И ты окажешься в изоляции. Одна, без доступа, без доверия. А мы потеряем наш единственный козырь — элемент неожиданности.       Он протянул руку и осторожно коснулся ее щеки.       — Ты больше не можешь доверять им, — сказал он. — Не в этом деле. Система, в которую ты так верила, сейчас работает на него. Идти к ним с этой книгой — это не просто ошибка. Это самоубийство. И я не позволю тебе его совершить.       Его слова были жестокими, но в них была неопровержимая, леденящая душу правда. Она вспомнила взгляд Рона, полный боли и разочарования. Взгляд Гарри, полный тревоги. Они не были на ее стороне. Они были на стороне ее «безопасности», которую им так убедительно нарисовал Сметвик.       Она медленно кивнула, принимая его правоту. Горечь поражения смешивалась с холодным гневом.       — Ты прав, — выдохнула она. — Я не подумала… Я все еще по привычке хочу довериться справедливой системе.       — Привычки тяжело умирают, — сказал он, убирая руку. — Особенно хорошие. Но сейчас нам нужно выработать новые. — Он взял из ее рук тяжелый блокнот. — Это, — он постучал по обложке, — не доказательство. Это наше оружие. Наша карта его разума. И мы используем ее не для того, чтобы убедить твоих друзей. А для того, чтобы уничтожить нашего врага.       Они стояли посреди склепа, окруженные тайнами мертвых, и строили ловушку для живого монстра.

***

      Гермиона следила за Драко, пока он расхаживал по небольшой кухне в солнечном крыле Мэнора, как тигр в слишком маленькой клетке. Она видела, как работает его мозг — не как у ученого, а как у гроссмейстера, просчитывающего партию на десять ходов вперед.       — Мы не можем использовать абсолютную подделку, — думал он вслух. — Сметвик эксперт не только в магии души, но и в магических структурах. Он распознает иллюзию за секунду. Это должна быть подлинная реликвия. С безупречной историей. Такой, что заставит его поверить.       Он резко остановился, и его взгляд стал отсутствующим. Драко смотрел не на Гермиону, а куда-то сквозь нее, в глубины своей памяти, в холодные, полные призраков хранилища Мэнора. Гермиона поняла, к чему он ведет, и ее сердце сжалось от ледяного укола тревоги.       — Не надо, — сказала она тихо. — Мы найдем другой способ. Не ценой твоего…       — Моего чего, Грейнджер? Наследия? — он криво усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Мое наследие — это камера в Азкабане, проклятый дом и имя, которое заставляет людей брезгливо отводить взгляд. Если я могу использовать один его осколок, чтобы уничтожить то, что породил мой отец, это будет лучшей сделкой в моей жизни.       — Ты говорил, что мы не можем выставлять на аукцион артефакт твоей семьи. Сметвик знает твою коллекцию, он поймет, что это ловушка.       — Это будет не семейная ценность, — произнес Драко, его голос стал странно ровным, почти мертвым. — Нечто, что я никогда и ни за что не собирался продавать. Нечто, что у меня в руках видел только один человек.       Он хотел пожертвовать собой, бросить на алтарь их дела не просто вещь, а часть своей души, пропитанную тьмой, чтобы бороться с другой тьмой. Это было благородно. И отчаянно глупо.       Вспышка магической камеры, глянцевая страница «Ежедневного Пророка». «Трагедия или сделка? Загадочная тень над союзом Малфоев и Гринграссов». Она помнила эту статью. Помнила колдографию. Драко, застывший с ледяной маской на лице, и рядом — печальная, хрупкая, как осенний цветок, Астория.       — Не сработает, — сказала Гермиона, и ее голос прозвучал слишком громко. Драко, который до этого молча смотрел на свои сплетенные пальцы, поднял на нее глаза. В них не было удивления. Только усталое ожидание.       — Почему? — спросил он. — План безупречен.       — Именно, — она потерла виски, пытаясь отогнать внезапно нахлынувшее воспоминание. — Он идеален с точки зрения артефакторики, — продолжила Гермиона, ее мозг заработал с безжалостной скоростью. — С точки зрения создания легенды. Но он провалится из-за одной вещи, которую мы не можем подделать. Искренность ауры.       Она встала и принялась ходить по комнате, ее шаги глухо отдавались от полированного черного пола.       — Сметвик — гениальный целитель, Драко. Он почувствует нашу магию, нашу волю, вплетенную в реликвию. Он поймет, что это не древний артефакт, а нечто, созданное недавно. Созданное с некой целью. Он учует ловушку за милю, — она остановилась и посмотрела на него. В ее глазах не было паники. Была жестокая уверенность целителя, ставящего неутешительный диагноз. — Нам нужно нечто подлинное. Что-то, что несет на себе настоящий, естественный отпечаток угасания. Не созданный нами, а рожденный болезнью. Реликвия, которая сам по себе является историей медленной смерти.       Драко молчал, но его лицо окаменело. Он понял, куда она ведет, и каждая клетка его тела восстала против этого.       Он все понял.       — И где же, по-твоему, мы найдем такую реликвию, Грейнджер? — спросил он, и в его голосе звенела сталь. Он хотел, чтобы она произнесла это вслух, чтобы она сама взяла на себя этот грех.       Гермиона глубоко вздохнула. Она знала, что следующие ее слова станут для него ударом. Но целитель иногда должен резать по живому, чтобы спасти жизнь.       — Она принадлежит семье, которая сама страдает от похожего недуга, — сказала она тихо, но четко. — Семье, чье родовое проклятие — это медленное, неотвратимое угасание. В их коллекции наверняка есть вещи, пропитанные этой аурой. Той самой аурой отчаяния и угасания, которую ищет Сметвик.       Драко смотрел на нее, и его лицо стало пепельно-серым.       — Нет, — прошептал он. Это был не приказ. Это была мольба.       — У Астории Гринграсс. В ее коллекции, — закончила Гермиона, и это прозвучало как приговор.       — Замолчи, — прошипел он. Его руки сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки.       — Это идеальная приманка, Драко, и ты это знаешь. Подумай! Несколько дней назад напали на ее сестру, Дафну. Весь магический мир на ушах. Что может быть логичнее, чем то, что напуганная Астория решает избавиться от всего, что напоминает ей о проклятии? О том, что магия убивает ее, в то время, как и собственная сестра уже чуть не лишилась жизни? Она захочет очистить свой дом, свою жизнь. Это не просто правдоподобно. Это ожидаемо. Это идеальная, трагичная история, которую Сметвик проглотит, не поперхнувшись.       — Историю?! — Драко вышел из себя. Его крик был полон боли и ярости. — Я должен пойти к ней?! К женщине, к моему другу, который медленно умирает в «Тихой иве», и попросить одолжить мне символ своей медленной смерти, чтобы использовать его как наживку в какой-то кровавой истории?! Ты в своем уме, Грейнджер?       — Да, — спокойно ответила она, выдерживая его яростный взгляд. — Потому что это наш единственный шанс.       — Это слишком удобно, — резко и громко бросил Драко, вцепляясь за этот аргумент, как утопающий за соломинку. — Слишком идеально. Реликвия появляется на аукционе именно тогда, когда мы ведем расследование? Сметвик не идиот. Он учует подставу.       — Он ее не учует, потому что мы сделаем все правильно, — парировала Гермиона. В ее голосе появился холодный металл. Она научилась с ним спорить. — Ты не выставишь реликвию на какой-то дешевый аукцион. И все будет выглядеть так, будто семья Гринграсс избавляется от проклятого наследия. Сметвик увидит в этом не ловушку, а уникальную возможность, которую нельзя упустить.       — Даже если так, — глухо сказал он, отворачиваясь, — он не явится сам. Он никогда не является сам. Он пришлет подставное лицо, как делал это всегда. Мы поймаем пешку, а король останется на свободе.       — Да, — согласилась она. — Если приманкой будет только реликвия.       Драко обернулся, его взгляд был полон непонимания и смутной тревоги.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Сметвик не просто коллекционер и Инвентор. У него есть еще одна роль. Роль моего личного антагониста, — Гермиона сделала шаг к Драко. — Он ненавидит меня. Он выставил меня сумасшедшей, он отстранил меня от работы. Ты сам сказал, что он видит во мне главную угрозу. И он не упустит шанса не просто получить реликвию, но и унизить меня. Уничтожить меня.       — К чему ты ведешь, Грейнджер?       — Я пойду на этот аукцион, — сказала она. — Не как зритель. Как участник. Как Гермиона Грейнджер, отстраненный, но все еще известный целитель, которая, по слухам, одержима поисками лекарства от магического истощения. Я выставлю себя на посмешище, пытаясь купить мифический артефакт. И это, — она посмотрела Драко прямо в глаза, — это будет для него второй приманкой. Более соблазнительной, чем любой камень. Увидеть меня, униженную, отчаявшуюся, готовую на все… Он захочет насладиться этим зрелищем лично. Он захочет быть там, чтобы увидеть мое падение. Или чтобы подставить меня, сделать так, чтобы все выглядело, будто это я стою за всеми смертями. Он должен прийти туда. Потому что его высокомерие, скорее всего, сильнее его осторожности. И когда он это сделает, ловушка захлопнется.       — Нет, — тихо произнес он. — Исключено. Абсолютно. Ты хоть понимаешь, куда ты собралась? Аукцион Изадоры — это не просто торг. Это яма со змеями. Место, где судьбы решаются не стуком молотка, а шепотом в темном углу. И у Изадоры одно правило: то, что происходит на ее аукционах, никогда не выходит за их пределы. Никогда. Это значит, что никто не узнает, если с тобой там что-то случится. Ни Поттер, ни авроры. Ты исчезнешь, и это будет лишь очередной слух в Лютном переулке.       Он подошел ближе, его голос стал ниже и напряженнее.       — Да и чем ты вообще собираешься делать ставки? Своей зарплатой целителя? Потому что я не дам тебе ни кната. А выстоять против людей, которые покупают поместья, чтобы поставить туда пепельницу, у тебя нет и шанса. И даже если у тебя есть деньги, тебе нужна легенда. Причина. История, которая объяснит, какого дракла героиня войны забыла в этом террариуме, полном грехов.       Гермиона выдержала его взгляд, в котором смешались гнев и плохо скрываемая тревога.       — За победу в войне Министерство выплатило мне компенсацию, — тихо сказала она, и в ее голосе прозвучала горечь. — Официально — за «моральный ущерб». Неофициально — чтобы я держала рот на замке о некоторых вещах. Сумма была… астрономической. Я никогда не прикасалась к этим деньгам. Я откладывала их на мечту — основать независимую исследовательскую экспедицию, путешествовать по миру, изучать редкие магические болезни вроде той, что у Астории, и искать лекарства вдали от министерской бюрократии. — Она горько усмехнулась. — Что ж, мечта разбита. Теперь я потрачу эти деньги на то, чтобы остановить кошмар. А легенда? Она уже готова. Отчаявшаяся целительница, потерявшая веру в официальную медицину, ищет спасение в запретных знаниях. Это достаточно правдоподобно.       — Я сказал — нет! — он почти сорвался на крик. — Если ты появишься на этом аукционе, я не смогу там быть. Мое присутствие рядом с тобой мгновенно свяжет реликвию со мной, а не с Гринграссами. Ловушка провалится. Ты будешь там одна. Беззащитна.       Его слова были как пощечина. Он не просто запрещал. Он низводил ее до уровня беспомощной жертвы, которую нужно охранять.       — Беззащитна? — ее голос прозвучал так презрительно, что Драко невольно вздрогнул. — Не смеши меня, Малфой. Ты думаешь, после всего, что было, я могу просто… исчезнуть? Что Гарри Поттер, Глава Аврората, примет записку «Гермиона Грейнджер уехала в отпуск»? Мое исчезновение поднимет на ноги все Министерство.       — И кто, по-твоему, станет первым подозреваемым в твоем «громком исчезновении», Грейнджер?! — прошипел он. — Таинственный «консультант», с которым тебя видели? Бывший Пожиратель Смерти? Они разорвут меня на части!       — Значит, ты не меня защищаешь, а себя! — она рассмеялась, но смех был злым и горьким. — Как предсказуемо! Я попала в самую точку.       Драко отшатнулся от нее, словно она плеснула ему в лицо кислотой. Ярость в его глазах на мгновение сменилась выражением потрясения, а затем — тихой, смертельной обиды. Он смотрел на нее так, будто видел впервые. Не упрямую гриффиндорку, не компетентного целителя, а кого-то, кто научился его жестокости и теперь без колебаний направил ее против него самого.       — Ты... — прошептал он, и в его голосе не было больше огня, только выжженный пепел. — Ты так долго и упрямо пыталась пробиться сквозь мою броню, копала эту мерзлую землю… и вот, когда у тебя наконец получилось пустить в ней корни, ты сама же хочешь отравить почву.       Но она не остановилась. Гермиона увидела его рану и, как безжалостный целитель, вонзила инструмент еще глубже.       — Так и что же случилось, Драко? Что случилось с Королем теневого рынка? С циником, который без колебаний сдал клиента на верную смерть ради имени? С торговцем, чей главный принцип — «все имеет свою цену»? Ты вдруг решил примерить на себя роль героя? Нашел одну-единственную черту, которую не готов переступить, и теперь строишь из себя правильного мальчика? Не смей. Не сейчас. Не со мной.       Ее слова были выстрелом в упор. Она обесценила его страх, его боль, его внезапную уязвимость, превратив все это в обвинение в лицемерии.       В его глазах была бездонная, всепоглощающая усталость и тень поражения.       — Кажется, ты научилась пользоваться моими страхами лучше, чем я сам, — Драко хмыкнул, и в этом звуке не было веселья. Только горькая капитуляция. — Хорошо. Я поговорю с ней. Но запомни, Грейнджер. Если с тобой хоть что-то случится на этом проклятом аукционе, я отброшу принципы, чтобы найти его. Даже если для этого мне нужно будет сжечь Мунго.