Что не лечит время?

«Тихая Ива» была ложью, выверенной до последнего сантиметра. Идеальный газон, по которому не ступала нога садовника, потому что он был заколдован вечно оставаться изумрудно-зеленым. Плющи на стенах, не знающие ни осени, ни увядания. И тишина. Не просто отсутствие звука, а его полная стерилизация. Эта тишина была такой же искусственной, как и румянец на щеках многих здешних пациентов, который накладывали целители, чтобы родственники, платившие целое состояние, не слишком пугались вида своих медленно гниющих заживо близких. Драко ненавидел это место. Оно было концентрированным лицемерием, которое он так хорошо знал и от которого так отчаянно пытался сбежать. Он чувствовал себя чудовищем, пришедшим к умирающей, чтобы попросить у нее часть ее души для своих темных игр. План Грейнджер. Жестокий. Безупречный. И оттого — еще более отвратительный. Грейнджер… За каких-то пару недель общения с ним она научилась говорить на языке его мира. Или этот язык всегда был в ней, погребенный под слоями гриффиндорской праведности и министерских уставов? Она без колебаний предложила использовать боль Астории как наживку. Ее глаза в тот момент были холодны. Он сам учил ее быть безжалостной, чтобы выжить. Так почему же теперь, когда он увидел плоды своего учения, ему стало так тошно? Он смотрел в ее уставшие, но горящие решимостью глаза и с ужасом понимал, что эта новая, закаленная в его тьме Грейнджер пугает и притягивает его куда сильнее, чем та правильная всезнайка, которую он помнил. Он хотел сломать ее систему, а вместо этого она, кажется, начала ломать его. Эта женщина разрушит его. Он был уверен в этом. И почему-то шел ей навстречу. Пальцы Драко невольно дрогнули и сомкнулись в кармане мантии. Он было готов был пожертвовать кольцом - тем самым, которое заказал для Астории. Кольцо с редким, меняющим цвет алмазом, который должен был повторять оттенки ее глаз. Он никому его не показывал. Только ей, однажды вечером, когда они еще верили, что их сделка может стать чем-то большим. Он был готов отдать это, бросить на алтарь аукциона самое личное, что связывало его с ней, просто чтобы не идти к ней с просьбой. Но Грейнджер пошла дальше. Она потребовала не символ. Она потребовала саму боль. Он вошел в палату Астории. Она была больше похожа на гостиную в дорогом отеле. Уютное кресло, книжный шкаф, ваза со свежими лунными розами. Астория полулежала на кровати, укрытая кашемировым пледом, и читала книгу. Она была бледной, почти прозрачной, а ее глаза казались огромными на исхудавшем лице, но она улыбнулась ему. Слабо, но искренне. И эта улыбка была для Драко острее ножа. — Драко. Ты не по расписанию, — ее голос был тихим, как шелест сухих листьев. Он сел в кресло рядом с ее кроватью, чувствуя себя огромным и неуклюжим в этой хрупкой тишине. Комната была наполнена аурой ее болезни — той самой тихой, высасывающей магией, только гораздо более медленной. Они говорили несколько минут. О пустяках. О погоде. О новой книге. Он не знал, как начать. Каждое слово, не имеющее отношения к делу, казалось ложью, предательством. — Ты не за этим пришел, — вдруг сказала она, ее проницательные глаза смотрели прямо на него. Она всегда видела его насквозь. — Что случилось, Драко? Ты выглядишь так, будто несешь на плечах весь мир. Время для лжи закончилось. — Мне нужна твоя помощь, — сказал он. Он рассказал ей. Не все. Лишь часть. О человеке, который причиняет зло. О ловушке. О приманке. Он ни разу не произнес имени Гермионы. Он не сказал, что этот план — ее детище. Он взял всю эту грязь на себя. Астория слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, она медленно положила свою тонкую, прохладную руку поверх его. И эта хрупкая тяжесть была невыносимой. — Тебе нужен «Сердечный камень», — прошептала она. Это был не вопрос. Она все поняла. Драко не смог ответить. Просто кивнул, не в силах поднять на нее глаза, чувствуя, как горит лицо от стыда. — Хорошо, — сказала она. Он вскинул голову. — Хорошо, — повторила она. — Возьми его, Драко. Если моя боль, моя болезнь может помочь тебе остановить зло… если моя слабость может стать твоей силой… то в этом появится смысл. Камень в этой комнате, просто призови его. Ее абсолютное, незаслуженное доверие было еще одним ударом. Драко тихо произнес заклинание, и камень выбрался из бордового мешочка, небрежно лежавшего на поверхности комода. Будто в полудреме он вынул из кармана шкатулку, где хранил кулон Инвентора. Это показалось ему глупым безрассудством, которого он ранее себе не позволял. Астория нахмурила брови, заглянув внутрь шкатулки. Заметив ее заинтересованность, Драко направил палочку на кулон. — У меня есть кое-что, — прокашлялся он и с помощью магии поднял тот в воздух. — Ты не видела ничего подобного раньше? Астория осмотрела кулон Инвертора издалека и, протянув к нему пальцы, резко остановилась, стоило Драко с недоверием уставиться на нее. — Вряд ли он причинит мне больше вреда, чем уже причинила мне собственная кровь, — покачала она головой. Драко же настороженно наблюдал за Асторией, за её тонкими серыми пальцами, которые скользнули по поверхности кулона. — Это не похоже ни на одну из реликвий чистокровных семей, которые я знаю. Не буду спрашивать, откуда он у тебя. Кулон… холодный. И запечатан не магией. А горем. — Я не могу его открыть, — признался Драко. — Потому что ты пытаешься применить силу, — она закрыла глаза, ее пальцы невесомо скользнули по трещине на костяном пере. — А нужно… отпустить. Кулон в ее руках тихо щелкнул. Защелка поддалась. Драко замер, когда она протянула ему открытый медальон. Внутри, под слоем помутневшего от времени стекла, была крошечная, выцветшая колдография. На ней была изображена молодая, лет двадцати, девушка с огромными, темными и невероятно печальными глазами. Она не улыбалась. Она просто смотрела в объектив с выражением человека, который уже знает свою судьбу. Незнакомка. Еще одна тайна в этой проклятой истории. Он осторожно закрыл кулон и убрал его. — Спасибо, — прошептал он. — Иди, — сказала Астория. — И сделай то, что должен. Выходя из пансионата, Драко не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя вором, который только что украл у своей лучшей подруги последнее достояние — веру. Но теперь у них была приманка. Идеальная. Подлинная. Омытая настоящими, а не поддельными, слезами. Она была заряжена не только магией угасания, но и силой настоящей жертвы. И это делало ее самым опасным оружием в их арсенале.

***

Гермиона аппарировала домой, в свою маленькую, заваленную книгами крепость, которая в этот промозглый вечер казалась скорее тюремной камерой. Тишина, обычно успокаивающая, теперь давила, превращаясь в гулкое, вязкое небытие. Каждый шелест страниц, когда она в отчаянии пыталась погрузиться в исследования, звучал как обвинение. Она не могла сосредоточиться. И визит Гарри был таким же неизбежным, как следующий восход солнца, и так же неотвратимым, как приговор. Стук в дверь был тихим, почти вежливым, но для Гермионы он прозвучал как удар погребального колокола. Она открыла, уже зная, кого увидит. Гарри стоял на пороге, мокрый от дождя. Капли стекали по его волосам и очкам, которые слегка запотели, скрывая его взгляд. Он не был в строгой мантии аврора. На нем была простая куртка, и эта обыденность почему-то делала его визит еще более гнетущим. Он пришел не как Глава Аврората, которому нужны ответы. Он пришел как Гарри, которому нужна была его подруга. И это было куда хуже. — Можно? — его голос был хриплым от холода и усталости. Она молча отступила в сторону, пропуская его в свой упорядоченный хаос. Живоглот, свернувшийся клубком на стопке фолиантов по трансфигурации, недовольно приоткрыл один желтый глаз, но, признав в госте своего, не сдвинулся с места. — Чай? — предложила она машинально, это было заклинание вежливости, которое она произносила, когда не знала, что сказать. — Не надо, — он снял мокрую куртку и остался стоять посреди комнаты, осматриваясь. В его взгляде не было осуждения. Была лишь глубокая, бесконечная тревога. Он смотрел на беспорядок в ее квартире, на стопки книг, на недопитую чашку чая на столе, и видел в этом не творческий беспорядок, а симптомы болезни. — В доме Дафны Гринграсс нашли кровь, — сказал он без предисловий. — На том самом месте, где ты его ранила. Анализ показал, что она не принадлежит ни одному из известных Пожирателей Смерти из нашей базы данных. Гарри поправил волосы. — Но я здесь не поэтому. Я здесь из-за тебя. Он подошел ближе, сокращая дистанцию. — Рон рассказал мне. Не подробности, а то, что видел. И то, что чувствовал. Как ты там оказалась, Гермиона? Одна, посреди разгромленного дома, рядом с едва живой Дафной. Скажи мне правду. Пожалуйста. — Я же сказала Рону, что это была анонимная наводка. — Не лги мне, — его голос не был громким, но в нем прозвучала такая боль, что Гермионе стало физически плохо. — Ложь между нами — это что-то новое. И мне это не нравится. Я пришел не допрашивать. Я пришел, потому что боюсь. Я смотрю на тебя и не узнаю. Ты измотана, ты одна, ты отталкиваешь нас… Ты продолжаешь работать с ним, не так ли? Он не сказал имени. Но оно повисло в воздухе между ними, холодное и острое, как осколок льда. Гермиона отвернулась. Подошла к книжному шкафу и провела пальцем по корешкам книг, просто чтобы чем-то занять руки, чтобы не смотреть ему в глаза. — Это от безвыходности, Гарри. — Чушь, — он чуть повысил голос, и в нем прорвалось отчаяние. — Мы могли бы справиться с этим вместе! Мы! Втроем! Мы сталкивались с вещами и похуже. Мы сражались с Волдемортом! Почему сейчас, когда появился новый монстр, ты решила, что должна нести это бремя с ним? Гермиона резко обернулась. Обида, которую она так долго сдерживала, прорвалась наружу. — Потому что вы мне не верите! — ее голос дрогнул. — Ни ты, ни Рон, ни Сметвик. Вы смотрите на меня как на сумасшедшую, одержимую теорией заговора. Вы списали меня со счетов. — Я дал тебе доступ к архивам. Я сказал, чтобы ты дала мне хотя бы соломинку, за которую можно ухватиться… — Я не могу дать тебе даже ее, потому что сама ничего еще не нашла. — Ты лжешь. Опять. — И вот снова! Единственный, кто мне верит, кто видит то же, что и я… — Малфой?! — воскликнул Гарри, и его лицо исказилось от боли, от недоумения, от страха. — Гермиона, опомнись! Он не «верит» тебе. Он использует тебя! Он играет в свою собственную игру, а ты для него — лишь фигура на доске. Возможно, очень ценная фигура, ферзь, но не более. В его жилах течет тьма, он… — Он не тот, кем ты его считаешь! — перебила она, сама удивляясь ярости, с которой защищала его. Это было что-то иное. — А кто он? Святой? Мученик? — Гарри горько рассмеялся, и в этом смехе не было веселья, только бесконечная горечь. — Гермиона, я видел его на допросах. Я видел его в Министерстве, когда он откупался от правосудия с помощью легиона гоблинов-адвокатов. Он не изменился. Он просто стал умнее. Хитрее. И в тысячу раз опаснее. И я не позволю ему сломать тебя. — Он меня не сломает, — ее голос стал ледяным. — И он единственный, кто может нам помочь. Он знает этот мир. Он знает, как думает убийца. — Да, — тихо сказал Гарри, и его тон изменился. Он стал тихим, вкрадчивым, и от этого еще более страшным. — Он знает, как думает убийца, потому что он, возможно, смотрит на него в зеркало каждое утро. Подумай сама. Кто наш убийца? Гений темных искусств. Кто-то, кто знает все о редких артефактах и родовых проклятиях. Кто-то, чьи жертвы — исключительно богатые, чистокровные семьи. Кто-то, кто действует тихо, чисто, не оставляя магических следов. Кто лучше подходит на эту роль, чем «Антиквар» Драко Малфой? Эта фраза ударила Гермиону, как пощечина. Ядовитый росток сомнения, который она так старательно выкорчевывала, пустил корни в ее душе. Вместо того чтобы отступить, она шагнула вперед. Ярость придала ей сил, гнев стал ее броней. — Ты сам сказал, что кровь не принадлежит никому из известных Пожирателей смерти из вашей базы. Это доказывает, что это не один из старых сподвижников Волдеморта. Это кто-то новый. И это доказывает, что Малфой не... — Нет, Гермиона, — мягко перебил он. Его спокойствие было страшнее любого крика. — Это ничего не доказывает. Мы проверили всех, кто проходил по делам после войны. Всех, кто был осужден или хотя бы допрошен. Всех, чья кровь есть в архивах Аврората. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — А Драко Малфой, благодаря моему свидетельству и армии гоблинов-адвокатов, не просто избежал Азкабана. Он никогда не был официально обвинен. Его дело было закрыто. Его нет в нашей базе. Очень… удобно, не находишь? — Если ты так думаешь, Гарри, то почему ты до сих пор не арестовал его? — ее голос звенел, как натянутая струна. — Если ты, Глава Аврората, так уверен, что он — серийный убийца, почему он до сих пор на свободе? Почему ты стоишь здесь и читаешь мне лекции, вместо того чтобы надеть на него наручники и допросить? Гарри на мгновение опешил от ее контратаки. — Потому что у меня нет прямых доказательств! — раздраженно ответил он. — Все, что у меня есть, — это косвенные улики, которые его адвокаты разнесут в пыль за пять минут! — Ах, вот как! — едко рассмеялась Гермиона. — Доказательств у тебя нет. Но это не мешает тебе приходить ко мне и обвинять меня в том, что я якобы сдружилась с врагом! Это так удобно, не правда ли? Для себя ты — блюститель закона, скованный протоколом. А для меня — просто друг, который имеет право судить и выносить приговор без суда и следствия! Она подошла к нему вплотную, ее глаза сверкали. — А что насчет вашей встречи в твоем кабинете? Почему ты вообще позволил ему втянуть меня в это? Ты же сам признал, что он поставил ультиматум. «Гермиона Грейнджер — мой единственный канал связи». Ты согласился на его условия! Ты, Глава Аврората, позволил бывшему Пожирателю диктовать тебе, как вести расследование! Почему, Гарри? Потому что ты знал, что он — единственный, кто может что-то найти? Или потому что ты и сам был готов использовать меня как приманку, чтобы подобраться к нему поближе? Ее слова были жестоки. И они попали в цель. Гарри отшатнулся, словно она его ударила. На его лице отразилась смесь вины и гнева. — Это не так! — крикнул он. — Я думал, ты сможешь его контролировать! Я думал, ты будешь моими глазами и ушами! — Ты думал, что я справлюсь! Но когда я начала справляться не так, как тебе хотелось, когда я перестала быть твоим послушным информатором, ты тут же решил, что я сошла с ума и попала под его дурное влияние! — она горько усмехнулась. — Ты не доверяешь мне, Гарри. Ты никогда по-настоящему не доверял моему выбору, если он не совпадал с твоим. Ты всегда видел во мне только ум, который должен служить общему делу. Нашему делу. Но как только я выбрала свой собственный путь, ты тут же испугался. Не за меня. За то, что потерял контроль. Они стояли друг напротив друга посреди ее маленькой квартиры, разделенные не метрами, а пропастью из старых обид и невысказанных упреков. Война давно закончилась, но ее призраки все еще жили в них. — Я знаю, что ты была в Азкабане, Гермиона, — сказал он, и его голос внезапно стал абсолютно спокойным, и от этого — пугающе-ледяным. — Знаю, что ты не подавала прошение сама. Я не подписываю такие бумажки, оно уже легло ко мне на стол подписанным. Прошение от Драко Малфоя на посещение своего отца, Люциуса. Разве мы можем мешать кратковременным семейным встречам? — Гарри слегка склонил голову. — Ты и сама прекрасно знаешь, что нет. Думаю, это была твоя идея. Потому что представляешь, что было самое интересное в этой бумажке? В графе «сопровождающее лицо» было указано «целитель-консультант». Без имени. Как элегантно. Обошли меня, даже не вспотев. Он подошел к книжному шкафу и провел пальцем по корешку книги, стирая пыль. Этот жест был обманчиво-спокойным. — Знаешь, что самое обидное? — продолжил он, не оборачиваясь. — Я ведь ждал. Я видел это прошение, но я надеялся. Надеялся, что ты сходишь, поговоришь с Люциусом, а потом придешь ко мне. Как раньше. Положишь на стол свои выводы и скажешь: «Гарри, вот что я нашла, давай думать вместе». Но ты молчишь. Он развернулся, и в его взгляде больше не было боли друга, только жесткость Главы Аврората, который ведет допрос. — Так что я скажу тебе прямо. Если мне нужно будет копнуть глубже, чтобы добраться до правды, которую ты от меня скрываешь, я это сделаю. Если для этого нужно полностью заблокировать любые действия Малфоя — я его заблокирую. Насовсем. Я упрячу его за решетку так глубоко, что он забудет, как выглядит солнце. — У тебя нет оснований, — выдохнула она, потрясенная его безжалостностью. Гарри криво усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего от того мальчика, которого она знала. — Оснований? Гермиона, я уже набил руку на том, чтобы их придумывать, когда речь идет о защите тех, кто мне дорог. В его поместье наверняка найдется пара-тройка незадекларированных темных артефактов. А если нет — я их ему подброшу. Гермиона замерла. Она хотела возразить, но не смогла. Потому что он был прав. Она чувствовала эти перемены в себе. Этот холодный прагматизм, эта готовность переступить черту… Это было оружие, которое она позаимствовала у Драко, чтобы выжить в его мире. И она не знала, сможет ли когда-нибудь его отложить. И таким оружием обладали не только они. — Я не могу, Гарри, — прошептала она. Ее голос был едва слышен. — Не сейчас. Пожалуйста, просто… доверься мне. Еще один, последний раз. Как раньше. Его лицо на мгновение смягчилось. В нем промелькнула тень того мальчика-который-выжил, ее лучшего друга, с которым они вместе прошли войну. Но она тут же исчезла, сменившись жесткостью человека, несущего свой крест ответственности. — Доверие — это улица с двусторонним движением, Гермиона, — сказал он тихо. — Ты выбрала свою сторону. Я отчаянно надеюсь, что ты знаешь, что делаешь. Он подошел к двери, накинул свою мокрую куртку. На пороге он обернулся. Его лицо смягчилось. Он снова стал ее Гарри. — Просто знай, — его голос дрогнул, и на этот раз он не пытался этого скрыть. — Что бы ни случилось, кем бы он ни оказался… если тебе понадобится помощь, я приду. Не как аврор. Как друг. Просто… дай мне знать. Прежде чем станет слишком поздно. Дверь за ним закрылась. Гермиона осталась одна. Тишина в квартире стала оглушающей. Она только что не просто солгала. Она объявила войну своему лучшему другу, своей семье. И Гарри, в своем отчаянном желании защитить ее, посеял в ее душе семя самого страшного сомнения. Она выбрала свой путь. И теперь она была на нем совершенно одна. Точнее, почти одна. И от этой мысли ей было одновременно страшно и почему-то… правильно. Она вернулась к столу, смахнула злую, горячую слезу, которая все-таки скатилась по щеке, и взяла в руки чистый лист пергамента. Работа. Это единственное, что имело смысл. Теперь им предстояло продумать до мелочей самый рискованный спектакль в их жизни. И занавес должен был вот-вот подняться.

***

Драко появился в гостиной Изадоры Вексфорд и на мгновение замер. Изадора сидела в своем белом кожаном кресле, как королева на троне. Она не повернула головы, лишь стряхнула пепел в хрустальную пепельницу. — Дважды за такой короткий срок, Драко. Ты заставишь людей думать, что мы друзья, — ее голос был низким, с легкой дымной хрипотцой, и в нем сквозила ленивая, хищная ирония. — Это не светский визит, Иза. Я по делу, — сказал он, подходя ближе. Он заставил себя надеть маску Антиквара — холодную, отстраненную, непроницаемую. Но он чувствовал, как та трещит по швам. — Разумеется, — Изадора, наконец, повернулась к нему, и ее аметистовые глаза окинули его с головы до ног. Ее взгляд был как кинжал — он вскрывал слои дорогой мантии, идеальной рубашки и добирался до самой сути. — Только вот дела не заставляют тебя выглядеть так, будто ты только что поставил на кон собственную душу и остался в проигрыше. Что тебе нужно на самом деле? Он проигнорировал ее выпад. Подошел к столу из черного обсидиана, который, казалось, поглощал свет, и осторожно, почти с благоговением, положил на него тисовую шкатулку. — Мне нужно, чтобы ты выставила это на закрытый аукцион. В кратчайшие сроки. Изадора слегка приподняла бровь. — Ты? Просишь меня провести сделку? Король контроля, параноик, который шифрует даже свой список покупок у портного, вдруг решил довериться кому-то? Либо мир сошел с ума, либо этот предмет настолько грязный, что даже ты боишься к нему прикоснуться. Она неторопливо открыла шкатулку. Ее взгляд упал на «Сердечный камень». Она не стала его трогать. Лишь поднесла к нему руку, и ее длинные, ухоженные пальцы замерли в дюйме от него. Она закрыла глаза, словно прислушиваясь. — Любопытно, — протянула Изадора через мгновение. — Какая сложная аура. Здесь есть угасание, да. Глубокое, хроническое, родовое. Но… оно не злое. В нем нет ярости проклятия. Оно… печальное. — Она открыла глаза и посмотрела на него. — Это не реликвия, Драко. Это реквием. Ее точность была пугающей. Она читала магию, как другие читали книги. — Легенда гласит, что это «Камень Успокоения», — ровным тоном сказал Драко, излагая часть придуманной ими истории. — Способен гармонизировать магическое ядро, поврежденное горем. Выставлен на продажу анонимно. Источник… скажем так, крайне деликатный. Из Священных. Клиент хочет избавиться от него тихо и быстро. И заплатит за это любые деньги. — Клиент из Священных. Мой любимый вид аквариумных рыбок, — она усмехнулась, не отрывая взгляда от камня. — У твоего «клиента» очень знакомый запах отчаяния, мой мальчик. Тот же, что и у тебя сейчас. Это не для клиента, не так ли? Это для тебя. Это имеет отношение к шумихе, которую ты поднял в подполье? Думаешь, я не слышу шепот на Перекрестке? Он молчал. Спорить с ней было бессмысленно. — А еще я слышала, — продолжила Изадора, ее голос стал еще более вкрадчивым, — что Антиквар, который всегда ценил точность и безопасность, устроил небольшой фейерверк. Лавка Мара, поговаривают, сгорела дотла. Очень не в твоем стиле, Драко. Очень… громко. Очень эмоционально. Ты всегда учился у меня контролировать ярость, а не размахивать ею, как дубиной тролля. Что случилось? Мелкий торговец обсчитал тебя на пару сиклей? Драко напрягся. Ее информационная сеть, как всегда, работала безупречно. Он смотрел на отражение огней города в темном обсидиановом столе. — Он солгал мне, — коротко бросил он. — Я не люблю, когда мне лгут. Это непрофессионально. — О, милый, — она мягко рассмеялась, и этот смех был похож на звон хрустальных ножей. — Все лгут. Это основа нашего бизнеса. Ты сам лжешь мне прямо сейчас, говоря, что пришел от имени «клиента». Разница лишь в том, кто лжет искуснее. Раньше ты наслаждался этой игрой. А теперь… теперь ты сжигаешь фигуры на доске. Это признак потери контроля. А потеря контроля в нашем мире — это приглашение на собственные похороны. Он промолчал, и его молчание было красноречивее любых слов. — Ты играешь в очень опасную игру, — продолжила она, ее голос снова стал серьезнее. — И ты втянул в нее новую фигуру. Ты похож на человека, который решил потушить пожар с помощью огневиски. — Она — инструмент, — холодно отрезал он. — Конечно. Не сомневаюсь, — ее губы тронула ядовитая улыбка. — Вопрос только, кто кого использует. Она очевидно умна. Если вдруг в ней есть огонь, который такие, как мы с тобой, давно в себе потушили, это опасно, - Изадора покачала головой. - Не обожгись. Этот твой… всплеск. Это ведь из-за нее, не так ли? Она заставляет тебя чувствовать? Какая досадная помеха для бизнеса. — Она снова перевела взгляд на камень. — Так зачем тебе это? Ты хочешь выманить кого-то? Поймать на живца? — Мне нужно, чтобы это выглядело как самая желанная реликвия в мире для очень специфических покупателей. Аукцион должен быть безупречным. Ваше имя — гарантия эксклюзивности и идеальной репутации. Легенда в ваших устах будет непробиваемой. Мое имя не должно фигурировать нигде. Ни в каталоге, ни в списке организаторов. Лот анонимен. Продавец — призрак, - почти закончил Драко. Ему пришлось остановить себя, чтобы не стиснуть зубы. - И еще одно. Мне нужно приглашение. Пустое, без имени. Улыбка Изадоры медленно погасла. — Нет, — сказала она. — Я хорошо заплачу. — Дело не в деньгах, Драко, и ты это знаешь. Мои аукционы — это театр, где каждый актер мне известен по имени. Это гарантирует безопасность. Мою и моих гостей. Пустое приглашение — это неизвестная переменная. Я не позволяю призракам присутствовать на моих представлениях. Это против моих правил. — Это жизненно необходимо, Иза, — в его голосе прозвучала сталь. — Если что-то жизненно необходимо тебе, значит, это имеет очень высокую цену для меня, — она откинулась в кресле. — Ничто не бывает бесплатным, Драко. Особенно нарушение правил. Она сделала паузу, выпуская кольцо дыма, которое застыло в воздухе в виде знака вопроса. — У меня есть проблема. Его зовут Кормак Маклагген. Этот самодовольный выскочка из Департамента магических игр и спорта блокирует мой новый, очень прибыльный синдикат по ставкам на квиддич. Мне нужен поводок. Короткий и очень прочный. Я хочу получить информацию, которая заставит его подписывать все, что я положу ему на стол. Драко почти не изменился в лице, но его глаза потемнели. Он ненавидел эти игры. Ненавидел копаться в грязи министерских интриг, которые так напоминали ему о делах отца. — И ты думаешь, у меня есть такой поводок? — Я знаю, что ты умеешь доставать невозможные вещи. Мне не нужны слухи, Драко. Мне нужны детали. Документы. Имена. Что угодно. Прояви фантазию и удиви меня. Она смотрела на него, и ее взгляд был твердым, как алмаз. — Считай, что я уже это сделал, — глухо ответил он. Изадора удовлетворенно улыбнулась. — Вот это я понимаю — деловой разговор. Тогда и твое пустое приглашение у тебя будет. — Она тут же вернулась к изучению камня. — Слепой лот, пропитанный магией умирающего волшебника, с легендой об исцелении души… — Иза задумчиво постучала мундштуком по краю стола. — Это не просто приманка. Это объявление войны. Ты бросаешь перчатку кому-то очень могущественному. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в них не было больше иронии. Только острый, как бритва, ум. — Это даже интригует. Я сделаю это. Устрою самый эксклюзивный, самый тихий аукцион из всех, что видел Лондон. Приглашения получат только те, кто поймет истинную ценность лота. Легенда будет шепотом, намеком, доступным лишь для ушей посвященных. Легенда, которую напишешь ты сам от моего имени. Это будет произведение искусства. Мой гонорар, разумеется, тоже будет произведением искусства. — Цена не имеет значения, — повторил он. — О, я знаю, — она улыбнулась. — В этом-то и вся прелесть. Когда ты платишь не деньгами, а отчаянием, цена всегда максимальна. — Она встала и подошла к нему, положив прохладную руку ему на плечо. — Ты сильно рискуешь. Больше, чем когда-либо. — Я знаю. — Нет, не знаешь, — ее голос стал почти материнским, и от этого — еще более тревожным. — Ты думаешь, что ставишь на кон артефакт, репутацию, возможно, даже жизнь. Но ты не видишь главного. Ты используешь не просто камень. Ты используешь чужую боль, чужую надежду. И свое собственное, только что проснувшееся сердце. Он вздрогнул от ее слов, но не отстранился. — Ах, какая красивая, трагичная история. Жертва ради великой цели... Ты становишься сентиментальным, мой мальчик. Это опасно. Когда начинаешь играть сердцем, легко забыть, что у твоего противника его может и не быть. Он просто заберет твою самую ценную фигуру с доски, пока ты любуешься собственным благородством. Она отошла, забирая шкатулку. — Через три дня. В полночь. Информация о месте проведения дойдет до нужных ушей. А теперь иди. От тебя пахнет праведным гневом и плохими решениями. Это портит мне воздух. Драко получил то, за чем пришел. Но слова Изадоры, как всегда, попали в цель. Он действительно использовал свое сердце как приманку. И он понятия не имел, хватит ли у него сил не дать монстру сожрать его целиком.

***

Тишина в квартире Гермионы больше не была уютной. Она стала хищником. Она таилась в углах, сгущалась между страницами недочитанных книг и смотрела на нее из глубины остывшей чашки чая. Она была оглушающей, вязкой, наполненной несказанными словами, отражениями чужих взглядов и, хуже всего, голосом Гарри, который теперь звучал в ее голове громче собственного. «Он использует тебя. Он играет в свою собственную игру». Эти слова были не просто ядом. Они были магическим патогеном, вирусом сомнения, который размножался в ее сознании с чудовищной скоростью. Они просочились под кожу, в кровь, и теперь медленно отравляли ее изнутри, заставляя пересматривать каждый сделанный шаг, каждое произнесенное слово, каждое совместное решение. Гермиона сидела на диване, окруженная крепостью из знаний — тома по диагностике проклятий, фолианты по рунической магии, карты магических течений, — но чувствовала себя абсолютно беззащитной. Ее ум, ее главный актив, ее самое надежное оружие, обратился против нее. Все ее логические построения, все факты, которые она так тщательно собирала и систематизировала, теперь казались хрупкими, как карточный домик, готовый рухнуть от одного дуновения сомнения. А что, если Гарри прав? Эта мысль была унизительной. И пугающей. Что, если ее отчаянное желание найти решение, ее профессиональная гордость, задетая снисходительностью Сметвика, ослепили ее? Что, если она, Гермиона Грейнджер, мозг Золотого Трио, ведьма, которая помогла победить Темного Лорда, оказалась всего лишь пешкой в чужой, гениальной и жестокой партии? Она представила себе эту шахматную доску. И на ней, на стороне черных, стоял он — Драко Малфой. Он двигал фигуры с холодной, аристократической грацией, а она, белый ферзь, сама шла ему в руки, уверенная, что ведет свою собственную игру. Она снова и снова прокручивала в голове их совместную работу, препарируя каждое воспоминание безжалостным скальпелем подозрения. Его холодный расчет. Его пугающее знание темного мира. Его внезапные, почти театральные проблески уязвимости. Было ли это все… игрой? Мастерски исполненным спектаклем, рассчитанным на нее одну? На ее целительский инстинкт, который не может пройти мимо раненого существа, даже если это волк. На ее гриффиндорскую веру в то, что даже в самой черной душе есть искра света, которую можно раздуть. Его исповедь в грязном переулке. Его сломленность в галерее мертвецов. Реальность или блестящая актерская игра? Он отдал ей на растерзание своего отца… или просто пожертвовал пешкой, чтобы укрепить ее доверие перед решающим ходом? Он показал ей свою боль, свою клетку… или просто показал ей то, что она так отчаянно хотела увидеть, чтобы оправдать свой немыслимый союз с ним? В ней боролись два человека, и эта битва разрывала ее на части. С одной стороны — целитель, который держал его дрожащие плечи и чувствовал не ложь, а настоящую, глубинную боль. С другой — аврор в отставке, который знал, что самые опасные монстры — те, что умеют притворяться жертвами. Эта внутренняя война была куда изнурительнее бессонных ночей и схваток с убийцами. Она отнимала не силы. Она отнимала веру в себя. Когда зеркало в прихожей подернулось рябью, она вздрогнула так сильно, что Живоглот, спавший у нее на коленях, недовольно мяукнул и спрыгнул на пол. На гладкой поверхности, словно чернила, проступающие сквозь мокрую бумагу, начали складываться слова. Его элегантный, острый, как лезвие, почерк, который она теперь узнала бы из тысячи. «Аукцион через три дня. Полночь. Заброшенная часовня в поместье Краучей. Переместись в офис. Немедленно. Нужно обсудить стратегию». Он не приглашал. Он приказывал. Это было так в его стиле, так знакомо, что на мгновение разозлило ее, вернуло ей почву под ногами. Она не была его подчиненной. Но злость тут же сменилась новой, холодной волной подозрения. «Нужно обсудить стратегию». Какую? Как обмануть Сметвика? Или как ей, Гермионе, сыграть свою последнюю, неосознанную роль в его плане? Поместье Краучей. Место, пропитанное безумием и предательством. Какая ирония. Или… какой точный, символический выбор. Она подошла к зеркалу. Ее отражение выглядело измученным. Темные круги под глазами стали глубже, а во взгляде, который всегда был ясным и уверенным, теперь плескалась мутная тень сомнения. Она больше не доверяла ему. Но, что было страшнее, она перестала доверять себе. Ее интуиция, ее логика, ее чувства — все ее внутренние компасы вышли из строя, их стрелки беспомощно крутились, не в силах указать на правду. Идти к нему в таком состоянии было все равно что идти на дуэль без палочки. Но не идти она не могла. Она была уже слишком глубоко. Единственный способ выбраться — это идти до конца. Она сделала глубокий вдох, собирая остатки своей воли в кулак. Она наложит на себя маску деловой эффективности. Она станет для него зеркалом, отражая его собственную отстраненность. Она будет задавать вопросы. Она будет анализировать каждый его жест, каждое слово. Она станет детективом в расследовании собственной души. Она выяснит правду. Даже если эта правда ее уничтожит.

***

Драко сидел за столом, и перед ним были разложены свитки: детальный план поместья Краучей, схема рассадки гостей на подпольных аукционах Изадоры, список потенциальных участников. Он был полностью поглощен работой. Он был в своей стихии. Король в своем замке, отгородившийся от хаоса эмоций стеной из пергамента и чернил. — Опаздываешь, Грейнджер, — сказал он, не поднимая головы. Его голос был идеально ровным, почти механическим. — Непунктуальность — признак дурного тона и плохой стратегии. Гермиона проигнорировала колкость. Молча села в кресло напротив, положив руки на колени, и посмотрела на него. Она заставила себя быть холодной. Отстраненной. Наблюдателем. Это была новая роль, и она ей плохо удавалась. Она чувствовала себя актрисой, забывшей текст. Драко, наконец, поднял на нее глаза. Его серые зрачки на мгновение сузились, сканируя ее, анализируя, как он анализировал древний артефакт на предмет подделки. — Итак, — начал Драко, возвращаясь к делу, словно решил проигнорировать ее настроение. — Приглашения уже готовы быть разосланными через зашифрованные каналы. Твое ты получишь чуть позже. Информация просочится именно туда, куда нужно. Наш главный гость должен быть уверен, что это эксклюзивный лот, о котором знает лишь горстка избранных. Мы будем ждать его здесь, — он ткнул пальцем в одну из точек на плане. — В заброшенном саду. Идеальный обзор, два пути отхода. Твоя задача… — Откуда ты знаешь, что он придет? — ее голос был ровным, лишенным эмоций. Она сама не узнавала его. Это был голос протокола, голос сомнения. Драко замер. Он отложил перо и медленно откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Его поза стала защитной. Его взгляд стал таким же холодным, как и ее. — Потому что я создал приманку, на которую он не может не клюнуть. Я изучил его. Я знаю его слабости. — Или потому что вы с ним говорите на одном языке? — ее голос был тихим, почти бесцветным. В нем не было явного обвинения, только аналитическое наблюдение. — Языке манипуляций. Контроля. Использования чужих слабостей в своих целях. Я видела, как ты работаешь, Драко. Это блестяще. И это пугает. Иногда, когда я слушаю твои планы, я не уверена, кого из вас двоих я должна бояться больше. Это было не прямое обвинение. Это было хуже. Это было точное, безжалостное вскрытие его сути, его методов, его мира. Гермиона не назвала Драко убийцей. Она провела между ним и убийцей знак равенства в самом главном — в образе их мышления. Тишина в комнате стала плотной, звенящей. Драко медленно провел пальцем по лежащему на столе перу. Каждое его движение было выверенным, почти ленивым, но под этим спокойствием чувствовалось нарастающее, как тектоническое напряжение, давление. Он поднял на нее взгляд, и в его серых глазах не было гнева. Было лишь смертельное спокойствие. Драко медленно наклонил голову, и его губы тронула едва заметная, злая усмешка. — Вот оно что, — протянул он. — Полагаю, святой Поттер все-таки провел тебе сеанс экзорцизма и изгнал из тебя остатки здравого смысла. Недолго же продержалось твое «я тебе доверяю». Что он тебе напел? Что я — тайный последователь своего отца? Что я использую тебя, чтобы добраться до власти? Или, может, что я и есть Инвертор? — Нет, — ее голос был таким же холодным. — Он просто посоветовал мне открыть глаза. И я их открыла. И увидела очень удобную картину. Жертвы — люди, которые были близки к твоему отцу. Места преступлений — их дома, полные ценных артефактов, которые ты, как «Антиквар», мог бы оценить. И ты. Человек, который знает все их тайны и слабости. Это не просто подозрение, Малфой. Это мотив. Он не взорвался. Вместо этого он лениво постучал кончиками пальцев по столу, его глаза не отрывались от нее. — Великолепный анализ, Грейнджер. Просто блестящий. Прямолинейный, как таран. Ты упускаешь лишь одну маленькую деталь. Если бы я был Иневнтором, зачем мне нужна была бы ты? Зачем мне тащить в свое дело самого дотошного, самого упрямого и самого известного целителя в Британии, которая будет копать под меня на каждом шагу? Это не просто нелогично. Это идиотизм. Он не сдержал хриплый смешок. От этого звука мороз пробежал по коже Гермионы. И она не понимала, чего в этом морозе было больше: страха или странного, неуместного возбуждения. Этот смех не был похож на его прежние школьные ухмылки — едкие, полные презрения. Этот был низким, чуть надтреснутым, взрослым. Смех мужчины, который видел слишком много. И он был направлен на нее, окутывая ее, как туман. — Давай применим немного твоей знаменитой логики. Как, скажи на милость, я мог стоять рядом с тобой в доме Дафны Гринграсс, сражаясь с человеком в мантии, и одновременно быть этим человеком в мантии? Я создал Маховик Времени, пока ты не видела? Послал хорошо обученного двойника? Его слова, чеканные и холодные, как сталь, били по ее подозрениям, разбивая их одно за другим. И это было невыносимо. Он использовал ее же оружие — логику — против нее, и делал это виртуозно. В нем не было ни капли той тупой спеси, которую она помнила. Перед ней стоял острый, опасный ум, и это одновременно пугало и завораживало. — Есть такая концепция. Называется бритва Оккама, которая предполагает, что самое простое объяснение и есть верное: мы сражались с врагом. Вместе. Как, по-твоему, я мог скрупулезно планировать твое падение, получая при этом твою помощь? Раскрывать тебе секреты моего отца, вести тебя в самые потаенные архивы моей семьи, в родовой склеп... Все это было частью моего гениального плана, чтобы... что именно? Запугать тебя до смерти бумажной работой? — Возможно, это часть твоего высокомерия, — парировала она. — Уверенность, что ты сможешь обвести вокруг пальца даже меня. Или, что еще хуже, это просто развлечение. Использовать меня, заставить поверить в твою сломленность, а потом… наслаждаться моим унижением. Для тебя это было бы вдвойне сладко. И в этом крылась самая страшная и самая притягательная правда. Драко Малфой был больше не проблемой, которую нужно решить. Он стал уравнением с таким количеством неизвестных, что у нее голова шла кругом. Он был опасен, умен, непредсказуем и, что хуже всего, он был прав. И Гермиона, стоявшая перед ним, понимала, что ее подозрения были лишь отчаянной попыткой защититься. Не от него как от врага, а от него как от мужчины, который видел ее насквозь и заставлял ее чувствовать то, чего она себе никогда бы не позволила. И тут он взорвался. Это был не крик. Это было нечто хуже. Это был холодный, сдерживаемый гнев человека, которого предали в тот момент, когда он позволил себе немыслимое — быть уязвимым. Он резко подался вперед, ударив ладонями по столу. Свитки подпрыгнули. — Значит, ты не веришь? — прошипел он, и его голос был низким и опасным. — Ты смеешь сидеть здесь, в моем офисе, в моей жизни, которую ты перевернула с ног на голову, и говорить мне, что ты не веришь?! Он вскочил, обошел стол и навис над ней. Она инстинктивно вжалась в кресло, но не отвела взгляда. — Давай я напомню тебе, Грейнджер, во что ты должна верить! — он загнул палец. — Ты должна верить в то, что я пустил тебя в свой дом, в Мэнор, куда я не пускал ни одну живую душу после войны, потому что от одних его стен меня тошнит! Ты должна верить в то, что я повел тебя в «Последний шанс», рискуя своей репутацией и безопасностью, где любой из моих клиентов мог учуять что-то неладное и решить, что я работаю на Министерство! — он загнул еще один палец. — Ты должна верить, что я пошел с тобой в ад под названием Хранилище Путника, где нас чуть не стерли из реальности, и где я остался, чтобы прикрыть твой отход! Его лицо было в нескольких дюймах от ее. Она видела, как ходят желваки на его скулах, видела ледяное пламя в его глазах. — Но и этого мало, не так ли? — продолжал он, его голос срывался от ярости. — Я пошел в Азкабан. К нему. К человеку, которого я ненавижу больше всего на свете. Я позволил ему вывернуть меня наизнанку, облить меня грязью, унизить перед тобой, и я стерпел это! Ради тебя! Ради нашего дела! А ты… ты приходишь сюда после задушевной беседы с Поттером и смотришь на меня так, словно я — главный подозреваемый! — Я просто задаю вопросы! — ее голос был сдавленным. — Нет! Ты выносишь приговор! — рявкнул он. — Ты смотришь на меня и видишь не партнера. Ты видишь Малфоя! Пожирателя! Символ всего, что ты презираешь! Ты никогда не видела меня, Грейнджер. Ты видела лишь ярлык, который так удобно на меня повесить! Хотя говорила обратное. И знаешь, что самое смешное? Я почти начал верить, что ты другая. Что ты, из всех людей, смогла разглядеть что-то еще. Каким же я был идиотом. Он отшатнулся от нее, словно обжегшись. Он прошелся по комнате, как зверь в клетке, проводя рукой по волосам, нарушая их идеальный порядок. Вся его холодная броня рухнула, обнажив зияющую, кровоточащую рану. — Убирайся, — сказал он глухо, не глядя на нее. — Просто убирайся. Я закончу это дело сам. Мне не нужен партнер, который ждет, что я воткну ему нож в спину. Гермиона сидела, парализованная его словами. Они были жестокими, несправедливыми, но в них была ужасающая правда. Она действительно сомневалась в нем. Она действительно позволила словам Гарри отравить ее. Она предала то хрупкое, едва зародившееся доверие, которое возникло между ними. И осознание этого было невыносимым. Вина обожгла ее изнутри. Но под виной и стыдом поднялась другая волна. Гнев. На него. На себя. На весь этот проклятый мир. Она вскочила на ноги. — Ты думаешь, мне это легко?! — крикнула она, и ее голос звенел от непролитых слез. — Ты думаешь, я не схожу с ума от того, что происходит?! Мои лучшие друзья считают меня предательницей! Мой начальник, человек, на которого я ровнялась, — сумасшедшей! И сам он – наш главный подозреваемый. Я пожертвовала всем, во что верила, я переступила через себя, через свою гордость, через свою ненависть, чтобы прийти к тебе! И да, мне страшно! Мне до смерти страшно, что я ошиблась! Что ты — это просто еще одна моя катастрофическая ошибка! Драко резко развернулся, и они снова стояли лицом к лицу, разделенные лишь метром наэлектризованного воздуха. — Я ошибка? — спросил он тихо, и в его голосе была такая боль, что у нее перехватило дыхание. Именно в этот момент плотина прорвалась. Не у нее. У него. — Ошибка… — повторил он, и его голос был хриплым, сломленным. Драко сделал шаг к ней, потом еще один, сокращая дистанцию, пока между ними не осталось и дюйма. — Я скажу тебе, что такое ошибка, Грейнджер. Ошибка — это думать, что я смогу работать с тобой и сохранить свой контроль. Ошибка — это смотреть, как ты засыпаешь в кресле в галерее моих мертвецов, и хотеть не просто укрыть тебя пледом, а сжечь весь этот проклятый дом, чтобы он больше никогда не причинил тебе боль. Ее сердце остановилось. Гермиона смотрела в его серые глаза, в которых больше не было гнева. Только обнаженная, отчаянная, немыслимая правда. — Ошибка, — выдохнул Драко, его пальцы коснулись ее щеки, его прикосновение было трепетным, почти благоговейным, — это понимать, что я пошел в Азкабан не ради дела. А ради того, чтобы ты не пошла туда одна. Это понимать, что я готов выставить на кон последнюю реликвию, пропитанную болью женщины, которая была моим другом только потому, что ты сказала, что так будет правильно. Потому что твое «мы» стало для меня важнее моего «я». Мой цинизм, Грейнджер… Ты его сломала. И я ненавижу тебя за это. Но посмотри на себя, — его взгляд стал жестким, оценивающим. — Ты тоже изменилась. Где та правильная девочка, что верила в систему? Ты лжешь друзьям, вскрываешь гробницы и готова ставить ловушки, от которых у авроров волосы встали бы дыбом. Я сделал тебя такой. И теперь мы оба — монстры, которых создали друг для друга. Его руки легли ей на талию, прижимая ее к себе. Ее собственное тело откликнулось прежде, чем мозг успел что-либо приказать. — Но если это ошибка… — прошептал он, и его губы были уже у ее губ, — то к Мерлину всех праведников, я хочу совершать ее снова и снова. И он поцеловал ее. Это не было похоже ни на один из их предыдущих поцелуев. Тот, в библиотеке, был вопросом. Тот, после Азкабана, был почти отчаянием. Этот был утверждением. Собственническим, яростным, отчаянным. Это был поцелуй человека, который слишком долго голодал и наконец дорвался до единственной пищи, которая могла его насытить. Его губы были требовательными, почти жестокими, они не просили, а брали. Его руки сжимали ее талию с такой силой, что было почти больно, прижимая ее к своему твердому, напряженному телу. Мир для Гермионы сузился до этого ощущения. Запах дорогого пергамента, который всегда исходил от него. Жесткая ткань его рубашки под ее пальцами. Царапающая щеку легкая щетина. И его вкус — аромат чего-то глубинного, только его. Вкус одиночества и запретного желания. Ее первая реакция была инстинктивным сопротивлением. Ее ладони уперлись ему в грудь, она попыталась его оттолкнуть. Это было безумие. Это было неправильно. Это было все, против чего она боролась. Голос Гарри, голос разума, кричал в ее голове. Но ее тело… ее тело ее не слушало. Оно предало ее. Оно ответило на его напор своим собственным, таким же отчаянным голодом. Гермиона перестала его отталкивать. Вместо этого ее пальцы вцепились в его рубашку, сминая дорогую ткань. Она ответила на его поцелуй, и ее ответ был таким же яростным, как и его натиск. Это была не нежность. Это была война, перешедшая в иную, более древнюю и опасную фазу. Это был взрыв. Драко поднял ее, не разрывая поцелуя, и в несколько шагов преодолел расстояние до стола, сметая с него свитки и карты одним небрежным движением руки. Пергамент с шелестом полетел на пол. Он усадил ее на край стола из холодного дерева, и она инстинктивно вздрогнула от соприкосновения с ледяной поверхностью. В тот же миг она почувствовала, как по дереву под ее бедрами прошла едва заметная волна тепла — безмолвное, мгновенное заклинание, сотворенное им, чтобы ей не было холодно. Этот жест, такой незаметный и такой интимный, пронзил ее сильнее любого поцелуя. Даже в своей ярости он заботился о ней. Она еще крепче обвила его ногами, принимая этот молчаливый дар. Их поцелуи стали глубже, злее. Это была не прелюдия. Это было сражение. Они кусали губы друг друга, оставляя соленый привкус крови, смешанный со вкусом отчаяния. Его руки блуждали по ее телу, грубо, собственнически, изучая каждый изгиб сквозь одежду, словно пытаясь запомнить ее, впечатать в свою память. — Драко, — выдохнула она ему в губы, когда он на мгновение оторвался, чтобы перевести дыхание. Имя прозвучало как стон, как капитуляция. Он ничего не ответил. Лишь снова впился в ее губы, одновременно распахивая мантию. Ткань соскользнула с ее плеч и упала на пол. Он оторвался от ее губ и двинулся ниже, к шее, к ключицам, его поцелуи были горячими, оставляя влажные следы на ее коже. Гермиона запрокинула голову, подставляясь под его ласки, ее пальцы зарылись в его платиновые волосы, нарушая их идеальный порядок. Драко расстегивал пуговицы на ее блузке, его пальцы были нетерпеливыми, почти грубыми. Она чувствовала, как прохладный воздух офиса касается ее обнаженной кожи, и покрывалась мурашками — не от холода, а от предвкушения. Он смотрел на нее, на ее грудь, тяжело вздымавшуюся от сбившегося дыхания, и в его глазах горел темный, первобытный огонь. Это был взгляд хищника, который наконец-то догнал свою добычу. Гермиона не чувствовала страха. Только дикое, пьянящее возбуждение. Она сама потянулась к его рубашке, ее пальцы неумело, но настойчиво расстегивали пуговицы, обнажая полоску бледной, гладкой кожи. Она хотела коснуться его, почувствовать его тепло, убедиться, что он настоящий. Когда его губы снова нашли ее, когда его руки сжали ее бедра, когда она почувствовала его твердость, прижимающуюся к ней, весь мир за пределами этого стола, этого холодного, стерильного офиса, исчез. Не было ни Сметвика, ни Гарри, ни войны, ни прошлого. Были только они. Два врага, два партнера, двое отчаянно одиноких людей, которые нашли друг в друге единственное возможное, пусть и разрушительное, утешение. Драко вошел в нее резко, почти грубо, и Гермиона вскрикнула, но это был крик не боли, а шока и удовольствия. Их ритм поначалу был рваным, яростным. Это было столкновение двух стихий. Каждое его движение было попыткой стереть ее сомнения, вбить в нее свою правду. Но потом, почувствовав, как она отвечает ему, как ее тело принимает его, что-то изменилось. Ярость начала уступать место чему-то другому. Его движения стали глубже, медленнее, осмысленнее. Он больше не наказывал ее — он изучал ее. Его рука, до этого сжимавшая ее бедро, легла ей на живот, а затем, очень медленно, скользнула ниже. Он не отрывал от нее взгляда, наблюдая, как меняется выражение ее лица, когда его пальцы нашли ее клитор. Ее дыхание сбилось, превратившись в тихий стон. И тогда его ярость окончательно растворилась в отчаянной нежности. Драко начал двигаться в ней и на ней одновременно, его движения были идеально синхронны, его цель была одна — она. Гермиона смотрела в его глаза над собой и видела, как исчезает маска Антиквара, как рушится ледяная броня, обнажая что-то дикое и до боли уязвимое. Он был не с ней. Драко был внутри нее, и в этот момент они были одним целым, связанным не магией, а чем-то куда более древним и мощным. Оргазм накрыл ее внезапно, как гигантская волна, лишая воздуха, мыслей, самой себя. Она выгнулась на столе, ее ногти впились в его плечи, оставляя красные полумесяцы, и ее крик потонул в его рту, потому что он накрыл ее губы своими в последнем, долгом, всепрощающем поцелуе. Драко наблюдал, как ее уносит волной, чувствуя каждую судорогу ее тела, и только когда первая волна прошла, он позволил себе последовать за ней. Его тело содрогнулось, и он рухнул на нее, пряча лицо у нее на груди, его дыхание было горячим и прерывистым. Они лежали так несколько долгих минут в абсолютной тишине, нарушаемой лишь стуком их сердец и шумом дождя за окном. Одежда была в беспорядке, пергаменты валялись на полу. Их крепость контроля была разрушена до основания. Драко медленно поднял голову и посмотрел на нее. В его глазах больше не было ни гнева, ни страсти. Только опустошение. И страх. Страх от того, что они только что сделали. Она видела страх в его глазах и узнавала в нем свой собственный. Страх не перед наказанием или осуждением, а перед необратимостью этого момента. Они перешли черту, и мир уже никогда не будет прежним. И, к своему ужасу, она поняла, что не хочет, чтобы он становился прежним. Драко медленно, почти невесомо, убрал прядь волос, прилипшую к ее влажной щеке. Его пальцы дрожали. Пути назад больше не было.