Что не лечит время?

Тишина, наступившая после, была гуще и тяжелее, чем мгла над Азкабаном, плотнее, чем вековая пыль в самых дальних уголках библиотеки Малфоев. В этой тишине не было покоя. Она звенела от напряжения, пульсировала отголосками того, что только что произошло, и была пропитана запахом их тел — горьковатым, мускусным, до одури реальным. Раскиданные по полу свитки и карты, которые всего несколько минут назад были их миром, их полем битвы, теперь казались просто мусором. Свидетелями их падения. Их капитуляции. Гермиона лежала на дереве стола, и мир медленно, неохотно возвращался в фокус. Она чувствовала проступающий холод эбенового дерева под своими обнаженными лопатками, но на нем еще оставалось фантомное тепло — след от его безмолвного, мгновенного согревающего заклинания. Она ощущала, как постепенно остывает ее собственная кожа, как возвращается дрожь. Драко все еще был над ней. Его голова покоилась у нее на груди, и она слышала, как бешено колотится его сердце, постепенно замедляя свой бег. Платиновые волосы, которые она еще мгновение назад сжимала в пальцах, теперь щекотали ей подбородок. Она не двигалась. Не дышала. Боялась, что любое, даже самое незначительное движение разрушит этот хрупкий, невозможный момент, этот вакуум после взрыва. Она просто смотрела в потолок, на ровный, белый свет магической сферы, который не отбрасывал теней, и пыталась заставить свой мозг работать. Пыталась проанализировать, каталогизировать, разложить по полочкам то, у чего не было ни логики, ни названия. Но ее разум, ее верный, надежный инструмент, молчал, оглушенный бунтом тела. Это было немыслимо. Это было неправильно. Это было предательством всего, во что она верила, и, что самое страшное, это ощущалось… неизбежным. Словно весь их путь, полный ненависти, презрения, вынужденного партнерства и взаимных уколов, вел именно сюда, к этому столу, в эту тишину. Это был не порыв. Это было следствие. Драко пошевелился первым. Это было медленное, почти нерешительное движение. Он поднял голову, но не посмотрел на нее. Его взгляд был устремлен куда-то в сторону, на разбитый стакан на полу. На его лице была написана растерянность. Маска Антиквара, маска циника, маска аристократа — все они лежали в руинах у его ног, и на мгновение она увидела его таким, каким он был на самом деле, — испуганным. Он боялся не ее. Он боялся того, что только что сделал. Того, что потерял контроль. Для него контроль был всем. Это был кислород, которым он дышал, броня, которую он носил, крепость, которую он выстроил вокруг своей израненной души. И он только что собственноручно взорвал главный бастион этой крепости. Ради нее. Он слез с нее, его движения были резкими, отрывистыми. Он отвернулся, давая ей возможность прийти в себя, но она знала — он делал это не из вежливости. Он просто не мог на нее смотреть. Не сейчас. Он начал собирать себя по частям, надевая свою броню с той же методичностью, с какой она собирала бы разбросанные свитки. Сначала рубашка. Драко застегивал пуговицы, но его пальцы дрожали, и он не сразу справился с последней. Потом мантия. Он накинул ее на плечи, и она скрыла напряжение его спины, его уязвимость. Он отошел к окну, создавая между ними физическую, непреодолимую дистанцию. Он смотрел на мокрые улицы Лондона, но она знала, что он их не видит. Он смотрел на руины своего мира. Гермиона села. Холодный стол неприятно коснулся ее кожи. Она медленно, почти с трудом, начала приводить в порядок свою одежду. Застегнула блузку, одернула юбку. Нашла свою мантию на полу и накинула на плечи, кутаясь в нее, как в спасительный кокон. В комнате пахло сексом и разгромом. Пергаменты, сметенные со стола в порыве страсти. Они были молчаливыми свидетелями того, что рациональный анализ можно отложить. Пока что. Молчание становилось невыносимым. Оно тяжелело, давило, угрожая убить их обоих. Это было неловкое молчание подростков после первого поцелуя. Это было молчание двух солдат противоборствующих армий, которые только что сложили оружие и теперь не знали, что делать дальше — добить друг друга или заключить перемирие. И Драко, как всегда, выбрал нападение. Он выбрал свою самую надежную защиту — холодное, режущее презрение. — Ненавижу беспорядок, — сказал он, все еще глядя в окно. Его голос был идеально ровным. Голос Антиквара. Контроль вернулся. — Нужно все это убрать. Не люблю, когда нарушают порядок. Это непрофессионально. Его слова были не просто пощечиной. Это был удар кастетом. Он пытался не просто стереть произошедшее, а переписать его, превратить в досадный инцидент, который можно исправить, как пятно на ковре. Гермиона почувствовала, как внутри закипает ледяная ярость. Она ожидала многого, но не этого трусливого, жалкого бегства в цинизм. — Ты не имеешь права, — сказала она, и ее голос прозвучал так тихо и так твердо, что он, наконец, обернулся. В его глазах было холодное, настороженное удивление. — Не имею права на что, Грейнджер? Наводить порядок в собственном офисе? — Нет, — она сделала шаг к нему, сокращая дистанцию. — Не имеешь права переписывать то, что только что произошло. Называть это «беспорядком». — А как это называть? — он криво усмехнулся. — Досадное недоразумение? Минутная слабость? Мы оба были на пределе. Этого не должно было случиться. — Это должно было случиться, — отрезала она. — И ты это знал. Ты не имеешь права делать вид, будто это было неожиданностью. Драко замер, усмешка медленно сползла с его лица. — О чем ты говоришь? — Ты сказал, что готов совершить эту ошибку, — произнесла Гермиона, вкладывая в каждое слово вес неопровержимой улики. — Не «какую-то ошибку». А эту. Ты смотрел мне в глаза. Ты знал, о чем говоришь. Ты знал, что произойдет. И ты принял решение. Он молчал, глядя на нее так, словно видел впервые. Он не ожидал, что она поймает его на слове, используя его же признание как оружие против его же защиты. Его цинизм разбился о его же собственную, сказанную всего час назад, правду. Логика, которую он так ценил, была обращена против него. — Это было твое решение, Драко, — продолжала Гермиона уже тише, но не менее твердо. — Такое же, как и мое. Ты не можешь сначала дать согласие, а потом назвать это «беспорядком», который нужно убрать. Ты не имеешь права обесценивать собственный выбор. Он отвел взгляд. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Он больше не пытался иронизировать. Его броня треснула и осыпалась. — Это было столкновение, которого мы оба избегали с первой нашей встречи в Мэноре, — говорила дальше она, ее ум, наконец, заработал, анализируя не улики, а их собственную, запутанную, больную динамику. — Это было напряжение, которое мы сами создавали, подпитывали своими уколами, своей ненавистью, своим страхом… своим отчаянным одиночеством. Оно должно было прорваться. И оно прорвалось. Некрасиво, яростно, разрушительно. Это было закономерностью. Как удар молнии во время грозы. Он молчал, теперь взглянув на нее так, словно видел впервые. Он ожидал упреков, обвинений. Он не ожидал анализа. Он не ожидал, что она возьмет их хаос и заключит его в рамки логической формулы. Это было так в ее стиле. И это было единственное, что могло пробиться сквозь его броню. — И что ты предлагаешь? — спросил он, и в его голосе прозвучало нечто новое. Не сарказм. А искреннее, растерянное любопытство. — Открыть шампанское в честь неизбежности? — Я предлагаю сделку, — сказала она, возвращаясь на его территорию, на язык, который он понимал лучше всего. — Еще одну. Возможно, самую важную из всех. Гермиона подошла к столу и начала собирать свитки с пола. Ее движения были медленными, почти медитативными. Она создавала порядок из хаоса, который они устроили. — У нас нет времени на это, — сказала она, не глядя на него. — У нас нет времени на рефлексию, на самокопание, на взаимные обвинения или, Мерлин упаси, на неловкое молчание. У нас на хвосте гениальный, безжалостный убийца. Мы стоим на пороге самой важной части нашего расследования. И мы не можем позволить… этому, — она неопределенно махнула рукой, указывая на разгром в комнате, на них самих, — все разрушить. Она выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Так что вот мое предложение. Мы берем все, что сейчас чувствуем. Весь этот стыд, гнев, смятение, страх… и все остальное. И мы кладем это в ящик. В воображаемый, прочный, абсолютно герметичный ящик. Мы запираем его на самый сложный замок, какой только можем придумать. И мы ставим этот ящик в самый дальний, самый пыльный угол нашего сознания. И мы даем друг другу слово — нерушимую клятву — что не откроем его. Ни на дюйм. Ни за что. До тех пор, пока все не закончится. Пока Сметвик не будет пойман, или пока мы не потерпим окончательное поражение. Она сделала паузу, давая ему осознать ее слова. Это был безумный, отчаянный, но в то же время абсолютно логичный план. Это была попытка целителя ампутировать зараженную конечность, чтобы спасти организм. — Мы вернемся к своим ролям. Мы будем работать. Спать. Есть. Дышать. И делать вид, что этого стола, этого поцелуя, этого… всего не было. Мы будем актерами, играющими в самой важной пьесе в нашей жизни. И только когда занавес опустится, когда все будет кончено, мы вернемся к этому ящику. Вместе. И решим, что с ним делать. Сжечь, не открывая, или все-таки заглянуть внутрь. Драко смотрел на нее, и его лицо было непроницаемым. Она предложила ему то, чего он хотел больше всего — структуру, правила, иллюзию контроля. Она облекла их эмоциональный хаос в форму контракта. Она говорила на его языке. И это было одновременно и спасением, и самой изощренной ловушкой. Согласиться — значило признать, что то, что в ящике, существует. Что оно важно. Что оно ждет. — Это самый безумный план, который я когда-либо слышал, — наконец сказал он. Его голос был тихим, почти неразличимым. — И самый… гриффиндорский, в своей абсурдной смелости. — Это единственный план, который у нас есть, — твердо сказала она. — Либо так, либо мы проиграли. Прямо здесь и сейчас. И тогда все, через что мы прошли, все жертвы, все риски — все было напрасно. Выбирай. Драко долго молчал. В его глазах шла война. — Хорошо, — сказал он, и слово прозвучало, как выстрел. — Ящик. Замок. Клятва. Принято. Но на моих условиях. — Каких? — В этом ящике не только то, что было сейчас, — он обвел взглядом комнату. — В нем все. Наша ночь в Мэноре, мой визит в Азкабан, мои слова о матери, твои слова о Уизли. Абсолютно все, что не касается напрямую дела. Никаких личных вопросов. Никакого сочувствия. Никаких «ты не он». Мы — функции. Инструменты. До тех пор, пока последний винтик в механизме Сметвика не будет сломан. Это понятно? Он не просто соглашался на ее условия. Он расширял их до абсолюта, выжигая между ними любое возможное тепло. Он требовал полной эмоциональной ампутации. — Понятно, — кивнула Гермиона без колебаний. — Функции. Инструменты. Они стояли посреди комнаты, которая была свидетелем их падения, и заключали новый, немыслимый пакт. Это было не перемирие. Это была заморозка войны на одном, самом опасном участке фронта. — Тогда вернемся к стратегии, — сказал он, и его голос был снова ровным, деловым, почти чужим. Он подошел к карте поместья Краучей, которую поднял с пола. — Поместье имеет три уровня защиты… Гермиона заставила себя подойти к нему. Она встала рядом, глядя на план, но боковым зрением видела его руку, лежащую на пергаменте. Видела рисунок вен на его запястье. Они стояли так близко, что она могла бы коснуться его, если бы захотела. Но между ними теперь был не просто метр воздуха. Между ними был запертый на семь замков ящик, полный невысказанных слов, непрожитых чувств и опасных, разрушительных истин. И его невидимая тяжесть давила на них обоих, делая воздух в комнате спертым и драгоценным. Работа началась. Но тишина между ними больше никогда не будет прежней. Она обрела форму и вес. И оба они не знали, что страшнее: то, что было заперто внутри этого ящика, или тот день, когда им придется его открыть.

***

Они работали в тишине, ставшей их новым языком. Гермиона закончила систематизировать план часовни, разделив его на секторы и отметив потенциальные точки наблюдения и пути отхода. Ее почерк снова стал безупречным — ровным, четким, абсолютно безличным. Почерк механизма, а не человека. Драко, в свою очередь, составлял список каналов, по которым нужно было запустить слух о «Камне Успокоения». Он не просто писал имена. Он рисовал паутину, где каждая нить была связью, основанной на долге, страхе или жадности. Он видел мир не как совокупность людей, а как систему рычагов и противовесов. Наконец, когда на пергаменте не осталось свободного места, он отложил перо. Тишина, до этого рабочая, стала пустой. — Есть кое-что еще, — произнес Драко, не поднимая головы. Он открыл ящик стола и достал оттуда шкатулку, которую Гермиона видела у него в руках несколько часов назад. Он молча положил ее на стол между ними. Это было внесение в протокол новой улики. — Кулон, который Инвентор выронил в доме Гринграссов. Гермиона кивнула, ее лицо осталось бесстрастным. Она помнила. — Мы не могли его открыть, — продолжил Драко тем же ровным, отстраненным тоном. Он говорил так, словно зачитывал отчет о вскрытии. — Защитные чары были не силовыми, а… эмпатическими. Требовали специфического резонанса. Он сделал паузу, и Гермиона почувствовала, как он на мгновение заколебался, подбирая слова, которые не нарушили бы их пакт. — Астория… — он произнес ее имя так, словно оно было просто еще одним термином из его каталога. — У нее получилось. Она сказала, что он запечатан не магией, а горем. И чтобы открыть, нужно не применить силу, а отпустить. Он медленно, почти с брезгливостью, открыл шкатулку. Она увидела кулон, но на этот раз створки его были распахнуты. Внутри, под тусклым, поцарапанным стеклом, покоилась крошечная, выцветшая колдография. Это было лицо молодой женщины, возможно, чуть старше двадцати. У нее были большие темные глаза, которые смотрели прямо в объектив с выражением глубокой, бесконечной меланхолии. Она не улыбалась. В ее взгляде не было ни кокетства, ни радости. Только тихое, всепоглощающее знание какой-то трагедии, которая либо уже произошла, либо вот-вот должна была случиться. Ее красота была хрупкой, надломленной, как крыло бабочки, попавшей в водоворот вихря. — Я не знаю, кто это, — сказала Гермиона. — В ее чертах нет ничего, что напоминало бы мне кого-то из известных чистокровных семей. Но если это кулон Сметвика… если это его личное горе, которое он носит с собой, то это не просто улика. Это его ахиллесова пята. Мы должны узнать, кто она. Это может быть ключ ко всему. Она смотрела на фотографию, и ее аналитический ум уже просеивал возможности. — Его жена? Любовница? Сестра? Нужно копать. Нужно искать в архивах. В старых выпусках «Пророка», в родословных книгах… — У нас нет на это времени, — перебил ее Драко. — Аукцион через три дня. Нам нужен более быстрый путь. — Но как? Мы не можем просто прийти к нему и спросить. И тут Гермиону осенило. Воспоминание, незначительное, почти стершееся на фоне более драматических событий, всплыло в ее памяти с ослепительной ясностью. Голос Элвина Фосетта, молодого целителя, который прибыл в дом Дафны. Его подобострастный, почти благоговейный тон, когда он говорил о своем начальнике. — Монография, — прошептала она. Драко поднял на нее вопросительный взгляд. — Фосетт. Целитель, который был в доме Дафны Гринграсс. Он сказал… он сказал, что Сметвик пишет монографию по случаям магического истощения. Что это будет бесценная информация для его исследования. — И что с того? — Драко не видел связи. — Очередной научный труд, который он опубликует, чтобы укрепить свою репутацию гения. Еще одна дымовая завеса. — Но он его еще не опубликовал, — сказала Гермиона. — Это его личные, неопубликованные исследования. Самая суть его работы. Текста нигде нет. Разве что… в его кабинете. В его личных архивах в Мунго. Если мы сможем их достать… — Ты думаешь, он настолько глуп, чтобы оставить там прямые улики? — скептически произнес Драко. — Описать свои преступления в научной работе? — Нет. Я думаю, он настолько высокомерен, — парировала она. — Он — ученый. Он документирует. Он анализирует. Он не сможет удержаться от того, чтобы описать «клинические случаи», которые легли в основу его теории. Анонимно, конечно. Под вымышленными именами. Но он опишет симптомы, динамику угасания… И, возможно, он опишет первопричину. Не свою роль, а то, что, по его мнению, является «болезнью», которую он «лечит». Хаос эмоций. И может быть, только может быть, в предисловии, в благодарностях, в сносках, он упомянет тех, кто «вдохновил» его на эту работу. Тех, чья «трагедия» подтолкнула его к поиску «лекарства». — Ты думаешь, там может быть информация об этой женщине? — Драко кивнул на кулон, и в его голосе прозвучало сомнение. — Я не знаю, — честно ответила она. — Но, как ты сам меня учил, ее тайна — это его уязвимость. Если она была для него важна, он мог оставить ее след в своей самой важной работе. Может быть, посвящение. Может, зашифрованный акростих. Он — человек символов. У нас не так много времени. Если эта женщина — ключ, мы должны найти замок, к которому он подходит, до того, как захлопнется следующая дверь. Драко обдумывал ее слова. План был дерзким, почти самоубийственным. Проникнуть в кабинет главы больницы Святого Мунго… — Его кабинет, вероятно, защищен лучше, чем ячейка в Гринготтсе, — констатировал Драко. — И даже если мы туда попадем, как мы найдем нужные свитки среди тысяч других бумаг? — Мы не будем туда проникать, — сказала Гермиона. В ее глазах появился холодный, расчетливый блеск. — Нам нужна не вся монография. Нам нужны лишь черновики, заметки. Что-то, что еще не прошло редактуру, что хранит на себе отпечаток его истинных мыслей. И я знаю, кто может нам это достать. — Кто? — Элара. Драко на мгновение замер, прокручивая в голове имя. Не получив зацепки, он уставился на Гермиону. — Кто? — Моя стажёрка. Она боготворит Сметвика. Считает его живым божеством. Но она также боготворит и меня. Я была ее куратором. Она видит во мне образец для подражания. И сейчас она разрывается между преданностью ему и сочувствием ко мне, «невинно отстраненной душе». Это идеальная точка давления. — Ты собираешься ее шантажировать? — в голосе Драко не было осуждения. Только профессиональный интерес. — Нет, — покачала головой Гермиона. — Шантаж — это грубо. И оставляет следы. Я собираюсь ее… вдохновить. Ее план был дьявольски прост и изящен. Она встретится с Эларой. Не как начальник, а как опальная коллега. Она не будет просить ее украсть документы. Она просто поделится своими «страхами». Скажет, что боится, что в ее отстранении виновата не просто ошибка, а чей-то злой умысел. Что кто-то мог подделать ее отчеты насчет Нотта, чтобы ее дискредитировать. Она посеет в душе девушки семя сомнения. И намекнет, что единственное, что может ее оправдать, — это сравнить ее оригинальные записи с черновиками Сметвика по тому же случаю. Наверняка он использовал ее данные для своей монографии. Она не попросит Элару вынести свитки. Она попросит ее лишь «проверить одну деталь» ради восстановления справедливости. И оставит ей заколдованное перо, которое, копируя нужный текст, одновременно создаст дубликат на связанном с ним свитке, который будет находиться здесь, в этом офисе. Элара, разрываемая между страхом перед Сметвиком и желанием помочь своему кумиру, скорее всего, выберет «безопасный» путь. Она не украдет. Она лишь «проверит». И ловушка захлопнется. Драко слушал ее, и на его губах играла едва заметная, хищная улыбка. — Грейнджер, — сказал он медленно, когда она закончила. — Твои таланты определенно пропадают в Мунго. Тебе самое место на Перекрестке Девяти Дорог. — Я просто использую имеющиеся ресурсы, — холодно ответила она, отказываясь принимать его сомнительный комплимент. — Это моя часть плана. А твоя? Ты должен создать вокруг «Камня» такую ауру, чтобы Сметвик не просто услышал о нем. Он должен им заболеть. Она перешла в наступление, возвращая разговор на его поле, не давая ему времени на размышления о ее изменившихся методах. — Да, — кивнул он, снова становясь Антикваром. — Легенда уже пишется. Но для того, чтобы закрепить сделку с Изадорой, мне нужно нечто большее, чем просто деньги. Мне нужен компромат на Кормака Маклаггена. Он сказал это как бы между прочим, но Гермиона знала — это был тест. Проверка, насколько далеко она готова зайти. Его взгляд стал острым, испытующим. — Маклагген? Он нужен Изадоре? — Мне любопытно, Грейнджер, — его голос был подобен ядовитому шелку. — Ты столько лет проработала в Министерстве, полируя его коридоры своим праведным рвением. Неужели ты никогда не замечала, как удобно тогдашний министр закрывал глаза на грехи своих старых друзей? Или праведность настолько ослепляет, что не позволяет видеть грязь прямо под носом? Его слова были не просто вопросом. Это был вызов. Он ставил под сомнение не ее знания, а всю ее прошлую жизнь, ее убеждения. Он хотел увидеть, сломается ли она, начнет ли защищать систему, которую так долго олицетворяла. Гермиона не дрогнула. Она встретила его взгляд, и в ее глазах не было ни смущения, ни гнева. Только холодная, горькая ясность. — Я не была слепой, Драко. Я была бессильна, — сказала она тихо. — Я видела всё. Я видела сделки, которые заключались в кулуарах. Я видела, как дела спускались на тормозах. Я писала докладные, я требовала расследований. Но я была всего лишь главой отдела с безупречной репутацией, а против меня была система, построенная на вековой дружбе, долгах и взаимных услугах. Я билась головой о стену, пока не поняла, что стену не сломать. Ее можно только обойти. Она сделала паузу. — Маклагген, — Гермиона на мгновение прикрыла глаза, ее память работала как безупречный архивный механизм. — Когда я еще работала в Министерстве, Отдел магических игр и спорта трясло от скандала. Дядя Кормака, Тиверий Маклагген, был главой отдела. Очень громкое дело о взятках при распределении билетов на Чемпионат мира по квиддичу. Ходили слухи, что он использовал своего племянника как посредника. Кормак тогда только закончил Хогвартс и был вратарем «Ос из Уинчестера». Он якобы получал «спонсорскую помощь» от очень сомнительных личностей в обмен на лучшие места на стадионе. — И? — Драко подался вперед. — Чем закончилось? — Ничем, — горько усмехнулась Гермиона. — Дело было под личным контролем тогдашнего министра. Тиверий был его старым другом. Все замяли. Все отчеты, все протоколы допросов были помещены в архив под грифом «совершенно секретно». Якобы запечатаны заклятием вечной немоты. Доступ к ним имеет только действующий министр и Глава Аврората. Она посмотрела на него, и в ее глазах была холодная, безжалостная ясность. — Я не смогу достать эти документы. Не после моего разговора с Гарри. Любой мой запрос в архив будет заблокирован и вызовет подозрения. Она сказала это ровным тоном, констатируя факт. Она дала ему наводку. Идеальную наводку. И одновременно отрезала себе путь к отступлению, показав, что ее официальные каналы закрыты. Она полностью передавала эту часть игры в его руки. Драко откинулся на спинку кресла. Он ожидал от нее чего угодно. Сомнений, лекции о морали, отказа. Но он не ожидал такой холодной, деловой эффективности. Она только что, не моргнув глазом, слила ему информацию для шантажа чиновника высокого ранга. Она сделала это так же просто, как попросила бы книгу в библиотеке. Он хмыкнул. Это был тихий, почти беззвучный смешок, но в нем было все: удивление, циничное одобрение и что-то еще, что-то похожее на мрачное, извращенное узнавание. — Мне и не нужен твой доступ, Грейнджер, — сказал он, поднимаясь. Драко подошел к окну и посмотрел на серый, безразличный город. — Министерство — это не крепость. Это сито. Нужно просто знать, где находятся дыры. Он обернулся и посмотрел на нее. На его лице больше не было ни злости, ни страсти. Только холодное, аналитическое любопытство, словно он смотрел на собственное, неожиданное отражение. — Знаешь, — сказал Драко медленно, — с каждым днем ты все больше и больше начинаешь напоминать мне самого себя. И я до сих сих пор не решил, комплимент это или приговор. С этими словами он взял свою мантию и, не прощаясь, вышел из комнаты, оставив ее одну в тишине, которая теперь казалась невыносимо громкой, наполненной эхом его последних слов. Приговор. Или комплимент? Она и сама не знала ответа. Она знала лишь одно: старой Гермионы Грейнджер больше не существовало. И та, что сидела сейчас в этом холодном офисе, пугала ее до глубины души.

***

Ночь накинула на магический Лондон свое самое грязное, промокшее от дождя покрывало. Драко материализовался не в сияющем атриуме Министерства и не в его пыльных кишках, а в зловонном, узком переулке за «Скрипучим Пером» — захудалым пабом, где мелкие министерские клерки приходили топить свои ничтожные амбиции в дешевом огневиски. Это место было чистилищем, пограничной зоной между респектабельным фасадом власти и гниющим подпольем. Воздух здесь был густым, пропитанным тошнотворной смесью запахов: прокисшее пиво, мокрый камень и тонкий, едва уловимый аромат отчаяния. Он ненавидел эту грязь. Ненавидел ее обыденность, ее мелочность. Это напоминало ему о первых, самых отчаянных годах после войны, когда ему приходилось заключать подобные сделки не ради власти или информации, а ради простого выживания. Он ненавидел это место за то, что оно было зеркалом, в котором отражалась та часть его прошлого, от которой он так и не смог до конца отмыться. В самом темном углу, переминаясь с ноги на ногу и нервно озираясь, его ждал Дориан Финч. Финч был идеальным продуктом министерской бюрократии — маленьким, суетливым человечком с редкими, прилизанными волосами и бегающими глазками опоссума, которые, казалось, искали одновременно и способ поживиться, и путь к отступлению. Он всю свою жалкую жизнь проработал в забытом архиве, перебирая чужие грехи и лелея свою собственную, ничтожную власть над бумагами, которые давно должны были сгореть. Он презирал аристократов вроде Драко, но еще больше он боялся их. А деньги любил больше, чем боялся. — Малфой, — прошипел он, когда Драко бесшумно шагнул из тени. Фигура клерка вздрогнула. Его лицо блестело от пота, хотя промозглый ветер пробирал до костей. — Вы опоздали. Я не могу здесь долго торчать. Если кто-то из патруля… — Заткнись, Финч, — ледяным тоном оборвал его Драко. Он не повышал голоса. Ему не нужно было. Его холодная, аристократическая аура в этом зловонном переулке была неуместна, как бриллиант в сточной канаве, и оттого действовала сильнее любого проклятия. — Ты добыл то, о чем я просил? — Да-да, конечно, — засуетился клерк, его страх перед Драко мгновенно перевесил страх перед аврорами. Он протянул ему тонкую, пыльную папку, перевязанную красной лентой с грифом «Секретно. Уничтожить по истечении срока давности». — Все, как вы просили. Дело Тиверия Маклаггена. Личные показания, финансовые отчеты гоблинов… Очень, очень грязная история. Говорят, нынешний министр лично приказал запечатать это. Драко молча взял папку. Он не стал ее открывать. Он и так знал, что там. Он знал, что такие, как Финч, никогда не обманут, если страх перед последствиями перевешивает жадность. Он достал из кармана небольшой, но увесистый мешочек из драконьей кожи. Золото глухо звякнуло в ночной тишине. — Здесь вдвое больше, чем мы договаривались, — сказал Драко, взвешивая мешочек на ладони. Глаза Финча жадно блеснули, и он невольно облизнулся. — За скорость. И за молчание. Если я услышу хотя бы шепот о сегодняшней ночи, я не стану обращаться к аврорам, Финч. Я просто расскажу всем о том маленьком счете в Гринготтсе, который ты открыл не так давно, пытаясь спрятать все свои секреты. Думаю, последствия будут довольно болезненными. Допросы в Министерстве из года в год становятся изощреннее. Лицо клерка мгновенно стало белым, как пергамент. Драко бросил мешочек ему под ноги. Финч, спотыкаясь, бросился за ним, как голодная собака за костью. Не говоря больше ни слова, Драко развернулся и растворился в тенях, оставляя дрожащего человечка одного в его пыльном, жалком мирке, который только что стал немного богаче и намного опаснее. Он аппарировал оттуда, чувствуя на языке привкус этой сделки — привкус ржавчины и унижения. Это было отвратительно. Грязно. Мелко. Это была работа из его прошлого, из тех времен, когда он только начинал карабкаться из руин, которые оставил ему отец. Тогда он делал это ради выживания. А сейчас… сейчас он снова по локоть в грязи. И он делал это ради нее. Эта мысль была как раскаленная игла, вонзившаяся ему под ребра. Он ненавидел свою зависимость от этого чувства, от этой непрошеной ответственности за нее. И в то же время, где-то в глубине души, он понимал, что эта цель, эта миссия — единственное, что придавало его проклятой жизни хоть какой-то смысл.

***

Хлопок аппарации на террасе пентхауса Изадоры был резким, как щелчок хлыста. Драко шагнул из мерцающего марева прямо в ее безупречный, залитый холодным светом мир. Дождь прекратился, и ночной Лондон раскинулся под ним, как усыпанное бриллиантами черное бархатное полотно. Изадора уже ждала его. Она стояла у панорамного окна, держа в руке бокал с кроваво-красным вином. На ней было длинное черное платье из шелка акромантула, которое облегало ее стройную фигуру, как вторая кожа. Она не обернулась. — Я начинаю беспокоиться, Драко, — произнесла она, глядя на свое отражение и на его силуэт за ним. — От тебя за милю несет запахом успеха и отвращения к себе. Это твой фирменный коктейль после особенно грязной сделки. Драко проигнорировал ее колкость. Он молча подошел к обсидиановому столу и положил на него пыльную папку, перевязанную красной лентой. Он небрежно бросил ее, словно это был мусор, а не ключ к судьбе одного из самых влиятельных чиновников Министерства. Изадора медленно повернулась. Ее аметистовые глаза лениво скользнули по папке, затем поднялись на его лицо. Она не выказала ни удивления, ни спешки. — Так быстро? Я впечатлена. Хотя, зная твои методы… нет, вру. Скорее, удовлетворена качеством своих инвестиций в твое образование. Она подошла к столу, взяла папку своими длинными, холеными пальцами, на которых горел огромный черный бриллиант, и с изящной ленцой развязала ленту. Она пролистала несколько страниц, ее губы тронула тонкая, хищная улыбка. — Показания гоблинов… О, а это что? Любовное письмо от жены одного из спонсоров? Как мило. Кормак, оказывается, не только взяточник, но и плохой конспиратор. — Она захлопнула папку. — Превосходно, Драко. Более чем достаточно. Этот поводок не просто короткий. У него на конце шипы. Она подошла к своему секретеру из черного дерева, открыла потайной ящик и достала оттуда небольшой прямоугольник из плотного, перламутрового картона. На нем не было ничего написано. Он был абсолютно чист. — Твое приглашение, — сказала она, протягивая его ему. — Как и договаривались. Пустое. Адрес и время появятся на нем за час до начала. Оно пропустит одного человека. Любого. Я буду знать, кто им воспользовался. Не забывай об этом. Драко молча взял приглашение. Холодный, гладкий картон казался в его руке билетом в один конец. Он уже собирался уходить, когда Изадора заговорила снова: — Но ведь ты пришел не только за этим, не так ли? — ее голос стал мягче, вкрадчивее. — Я вижу это по твоим глазам. Ты получил то, что хотел, но ты все еще голоден. Драко замер. Она читала его, как открытую книгу. — Я изучил план поместья Краучей, — сказал он ровным голосом, возвращаясь к роли Антиквара. — Часовня, где будет проходить аукцион, расположена в низине. Но к ней примыкает старая оранжерея. Ее терраса на втором этаже… оттуда открывается идеальный обзор на вход в часовню и на прилегающий сад. Через специальные оптические чары можно видеть все, что происходит внутри, не будучи замеченным. — И ты хочешь, чтобы я дала тебе доступ к этой террасе, — закончила она. Это был не вопрос. — Ты хочешь быть там. Но не как гость. Как наблюдатель. — Именно. Изадора рассмеялась. Тихо, мелодично, но в этом смехе не было веселья. — Драко, Драко… Ты порой меня умиляешь своей наглостью. Ты просишь меня не просто нарушить мои правила безопасности. Ты просишь меня позволить тебе, самому непредсказуемому игроку на этой доске, занять позицию, с которой ты сможешь контролировать ход моей игры. Ты просишь меня добровольно создать в моей безупречной системе слепое пятно. Дыру в моей обороне. Ответ — нет. Категорическое. — Иза, это не прихоть, — в его голосе прозвучала сталь. — Это необходимость. Мое присутствие рядом с… другим участником, — он заставил себя не произносить ее имя, — может провалить весь мой план. Я должен быть там. Но я должен быть невидимкой. — Твои проблемы, Драко, а не мои, — отрезала она. — Я устраиваю тебе идеальную сцену для твоего спектакля. Я гарантирую анонимность и безопасность. За пределами часовни — твоя территория и твои риски. Я не буду ради твоего удобства подвергать опасности своих гостей и свою репутацию. Найди другой способ. Они стояли друг напротив друга. Учитель и ученик. Два хищника, меряющиеся силой воли. Драко знал, что ее «нет» могло стать окончательным. Деньги ее не интересовали. Шантажировать ее было невозможно — у нее не было слабостей, о которых бы он знал. У него остался лишь один, последний, самый отчаянный аргумент. Он сделал глубокий вдох. — Тогда давай поговорим о цене. Не о деньгах. О чем-то более существенном. Изадора заинтересованно склонила голову. — Ты знаешь, что за последние три года я создал свою собственную сеть. Независимую. Я больше не работаю на тебя, Иза. Я стал твоим конкурентом. Вежливым, уважающим твою территорию, но все же конкурентом. Я сам нахожу артефакты, сам ищу клиентов, сам получаю всю прибыль. Я свободен. — Я в курсе, — в ее голосе прозвучала нотка гордости, смешанной с раздражением. — Я сама тебя этому научила. — Так вот мое предложение, — продолжил Драко, и каждое слово давалось ему с трудом. Он приносил в жертву то единственное, что выковал сам из пепла своего имени. Свою свободу. — Ты даешь мне доступ к этой террасе. Полный, неконтролируемый. А я… на три месяца снова стану твоим главным активом. Изадора замерла, ее бокал застыл на полпути к губам. — Я распущу свою сеть. Все мои контакты, все мои каналы будут работать на тебя. Я буду твоим ищейкой, твоим переговорщиком, твоим экспертом. Я буду приносить тебе самые редкие, самые опасные артефакты со всего мира. И ты будешь получать не свои обычные десять процентов комиссионных. Ты будешь получать сорок. Сорок процентов от каждой сделки, которую я заключу в течение этих месяцев. Я снова стану твоим мальчиком на побегушках, Иза. Я вернусь под твое крыло. Добровольно. Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, ее можно резать ножом. Это было не просто деловое предложение. Это была капитуляция. Он предлагал ей в аренду собственную душу. За шестьдесят процентов. Изадора медленно поставила бокал на стол. Она смотрела на него долго, и ее взгляд был острым, как скальпель. Она видела не Антиквара, заключающего сделку. Она видела его отчаяние. Она видела причину этого отчаяния. — Мой мальчик… — прошептала она, и в ее голове смешались шок, восхищение его дерзостью и циничная жалость. — Ты готов снова надеть на себя ошейник. Ты готов отдать мне сорок процентов своего будущего… Ради чего? Ради того, чтобы с безопасного расстояния понаблюдать, как твоя гриффиндорская заучка будет играть в опасные игры с настоящими хищниками? — Дело не в ней, — глухо сказал он. — И она не твоя забота. Это просто условия сделки. Ты либо принимаешь их, либо нет. Изадора обошла стол и подошла к нему. Она провела пальцем по лацкану его мантии, как делала это много лет назад, когда он был еще испуганным, озлобленным мальчишкой. — Как же сильно она тебя зацепила, — прошептала она, скорее себе, чем ему. — Разрушить все, что ты так тщательно строил. Отказаться от своей драгоценной свободы. Все ради шанса сыграть в рыцаря в сияющих доспехах. Это так… не похоже на тебя. Так сентиментально. Так глупо. — Она подняла на него свои аметистовые глаза, и в них плясали дьявольские огоньки. — И так, чертовски, интересно. Она отошла от него. — Я никогда не отказываюсь от хорошей драмы. Особенно когда за место в первом ряду платят такую цену, — она улыбнулась своей самой хищной улыбкой. — Хорошо, Драко. Ты получишь свою террасу. Терраса, оранжерея и прилегающий к ней коридор будут вне поля зрения моей охраны на все время аукциона. Это будет твое маленькое королевство на одну ночь. А потом… потом ты будешь принадлежать мне. Четыре месяца. И пятьдесят процентов. И никаких отговорок. — Договорились. — Тогда иди, — сказала она, отворачиваясь к окну. — Готовься к своему представлению. И постарайся не умереть до того, как твой контракт со мной вступит в силу. Это будет крайне непрофессионально с твоей стороны. Драко не стал отвечать. Он просто развернулся и вышел на террасу. Холодный ночной воздух ударил ему в лицо. Он только что продал себя в рабство. Добровольно. И единственное, что он чувствовал, — это ледяное, отчаянное облегчение. Теперь у него был свой пост. Теперь он сможет ее защитить. Даже если для этого ему придется снова стать тем, от кого он так долго и мучительно бежал.

***

Лондон выдыхал сырость. Низкие, тяжелые облака цеплялись за крыши, превращая свет редких уличных фонарей в мутные, расплывчатые пятна. Гермиона стояла в тени узкого переулка напротив больницы Святого Мунго, и холод пробирал ее до костей. Она наблюдала за сияющими окнами больницы — своего бывшего дома, своего убежища. Там, внутри, царил мир, который она понимала: мир диагнозов, протоколов, научных данных и четкого разделения на болезнь и лекарство. Она была частью этого мира, одним из его лучших целителей. А сейчас она стояла снаружи, в грязном, пахнущем сыростью и отчаянием переулке, и готовилась совершить то, что всегда презирала. Она готовилась манипулировать. Использовать доверие и восхищение юной, неопытной девушки как инструмент. Как отмычку. Каждый раз, когда ее старая сущность — правильная, верящая в систему Гермиона Грейнджер — пыталась поднять голову и завопить о морали, о правилах, о последствиях, она безжалостно заталкивала ее обратно в тот самый воображаемый ящик, который они создали с Драко. Этот ящик оказался на удивление вместительным. В нем уже лежали их яростные поцелуи, его сломленность, ее неуместное сочувствие. Теперь она складывала туда свою совесть. Рядом с ней, как оказалось, было еще много места. Она училась быть функциональной. Инструментом. И от этого осознания во рту появлялся горький привкус металла. Она ненавидела это. Ненавидела то, во что превращалась. Но еще больше она ненавидела ту беспомощность, которая толкала ее на этот путь. Она ненавидела Сметвика не только за то, что он делал, но и за то, что он заставил ее стать такой. За то, что он отнял у нее не просто работу, а веру. Веру в порядок, в справедливость, в то, что правда всегда найдет себе дорогу. Теперь она знала: правда не находит дорогу. Ее нужно прорубать. Топором. Через чужие души. Дверь больницы открылась, и на мокрые плиты площади шагнула Элара. Юная стажерка выглядела измученной. Ночная смена высосала из нее все краски, оставив лишь бледную кожу, темные круги под глазами и ссутулившиеся от усталости плечи. Она плотнее закуталась в свою простую мантию и быстрым шагом направилась к точке аппарации, очевидно, мечтая лишь о горячей ванне и нескольких часах сна. Идеальная жертва. Уставшая, растерянная, уязвимая. Гермиона шагнула из тени, ее сердце на мгновение сжалось от укола вины, который она тут же подавила. — Элара! Девушка вздрогнула и испуганно обернулась, вглядываясь в темноту. Ее рука инстинктивно метнулась к карману, где, вероятно, лежала палочка. — Кто здесь? — Это я. Гермиона, — она сделала еще один шаг, позволяя тусклому свету фонаря упасть на ее лицо. Она намеренно не стала приводить себя в порядок. Ее волосы были растрепаны, лицо — измученным. Она должна была выглядеть именно так, как ее описывал Сметвик: одержимой, на грани срыва. Жертвой. Элара ахнула, ее испуг сменился растерянностью, а затем — глубоким, искренним сочувствием. — Целитель Грейнджер! Что вы здесь делаете? Так поздно… Вам нельзя… — Тсс! — Гермиона приложила палец к губам и жестом поманила ее вглубь переулка, подальше от света и любопытных глаз. — Пожалуйста, тише. Нас не должны видеть вместе. Элара, колеблясь лишь мгновение, пошла за ней. Ее юное лицо было полно тревоги и беспокойства за своего бывшего наставника. — Но что случилось? Почему вы прячетесь? — прошептала она, когда они оказались в полной темноте, нарушаемой лишь далеким гулом ночного города. Гермиона прислонилась к холодной кирпичной стене и закрыла глаза, изображая крайнюю степень истощения и отчаяния. Это было почти несложно. Ей почти не нужно было играть. — Я не знаю, кому могу доверять, Элара, — ее голос был сдавленным шепотом, полным паранойи. — Что-то происходит в Мунго. Что-то неправильное. Мое отстранение… это не было заботой о моем здоровье. Я думаю… я думаю, меня подставили. Глаза Элары расширились от ужаса. — Подставили? Но кто? Зачем? — Я не знаю, — солгала Гермиона, проводя рукой по лицу. — Я пересматривала свои записи по делу Нотта снова и снова. И я нашла… несостыковки. Мелкие, почти незаметные. Но они есть. Словно кто-то… подправил мои отчеты. Добавил пару цифр, изменил временные метки. Так, чтобы мои выводы в итоге выглядели абсурдными, необоснованными. Чтобы выставить меня сумасшедшей. Она смотрела на Элару, и в ее взгляде была мольба. Она играла на самом сильном чувстве этой девушки — на ее врожденном, почти наивном чувстве справедливости. — Но… но это невозможно! — пролепетала стажерка. — Архив Мунго защищен… Главный целитель Сметвик лично проверяет все изменения… — Именно, — горько усмехнулась Гермиона. — Именно поэтому никто мне не поверит. Я осталась одна, Элара. Они все считают меня одержимой. А я… я просто боюсь. Боюсь, что пока я сижу здесь, в принудительном отпуске, настоящий виновник — тот, кто поступил так с Ноттом, Руквудом, Паркинсон и Гринграсс, — не только гуляет на свободе, но и заметает следы, используя мое имя. Элара смотрела на нее, и в ее глазах боролись два чувства: вбитая годами учебы вера в непогрешимость системы и авторитета Сметвика, и личная, глубокая преданность женщине, которая была ее кумиром. — Но ведь все указывает на простую энтропию… — Да-да, — поспешно согласилась Гермиона, — но это не отменяет того факта, что мы должны выяснить первопричину. И она кроется в деталях. В записях, пометках, наблюдениях. Элара нахмурилась. — Что… что я могу сделать? — прошептала она. Крючок был проглочен. — Мне нужно доказательство, — сказала Гермиона, ее голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Мне нужно сравнить мои оригинальные записи с тем, что сейчас лежит в архиве. Но у меня нет доступа. И… и еще одно. Главный целитель Сметвик. Он ведь использует данные пациентов для своей монографии? Он использовал мои отчеты по Нотту? — Да, конечно, — кивнула Элара. — Он сказал, что ваш анализ, хоть и ошибочный в выводах, был блестящим с точки зрения методологии. Он изучает его для своей главы о «психосоматических факторах магической энтропии». Идеально. Сметвик сам дал ей в руки оружие. — Его черновики… — продолжила Гермиона, глядя на Элару умоляющим взглядом. — В них должны быть ссылки на мои первоначальные данные. Если бы я могла просто… взглянуть на них. Сравнить цифры. Если там, в его личных, еще неотредактированных записях, цифры совпадают с моими настоящими, а не с теми, что сейчас в официальном деле, это докажет, что отчеты были изменены уже после того, как он их изучил. Это докажет, что меня подставили. Она видела, как Элара побледнела. Она просила ее о немыслимом. Залезть в личные вещи самого Гиппократа Сметвика. — Я не могу… — прошептала девушка, отступая на шаг. — Это… это нарушение всех правил. Если он узнает… — Он не узнает! — Гермиона схватила ее за руку. Ее хватка была отчаянной. — Я не прошу тебя выносить их. Я не прошу тебя даже копировать. Просто… проверь. Завтра, когда будешь в его кабинете с утренним отчетом. Просто найди нужную страницу. И сравни одну-единственную строчку. Показатели магического резонанса ядра Элиаса Нотта в момент поступления. Я записала их здесь. Гермиона протянула ей маленький, сложенный вчетверо, клочок пергамента. — Если цифры совпадут с моими, а не с теми, что в деле, просто дай мне знать. Этого будет достаточно. Пожалуйста, Элара. Ты — моя единственная надежда. Она отпустила ее руку и достала из кармана мантии изящное, самопишущее перо с серебряным наконечником. — Возьми, — сказала она. — Это… это поможет. Это самокорректирующееся архивное перо. Оно настроено на мой почерк. Если ты просто проведешь им по нужной строчке в его черновике, оно сверит данные с моими и слегка завибрирует, если найдет расхождение. Так тебе даже не придется ничего запоминать. Это абсолютно безопасно. Просто прикосновение. Никто ничего не заподозрит. Это была гениальная, дьявольская ложь. Перо действительно было настроено на проверку. Но оно не сверяло. Оно копировало. Каждое слово, к которому прикасался его наконечник, в тот же миг появлялось на парном свитке, который уже сейчас лежал на столе в офисе Драко. Элара смотрела на перо, потом на Гермиону. Вся ее внутренняя борьба отражалась на ее лице. Она была напугана до смерти. Но в ее глазах уже загорелся огонек решимости. Решимости спасти своего кумира, восстановить справедливость. — Хорошо, — выдохнула она, беря перо. Ее пальцы были ледяными. — Я сделаю это. Ради вас. — Спасибо, — прошептала Гермиона, и в ее голосе прозвучало искреннее облегчение, смешанное с горечью. — Спасибо, Элара. Ты даже не представляешь, что ты для меня делаешь. Она отступила назад, в тень. — А теперь иди. И будь осторожна. Элара, сжимая перо в руке, как спасительный талисман, кивнула и почти бегом бросилась прочь из переулка, прочь от этой страшной, непонятной тайны, в которую ее только что втянули. Гермиона осталась одна в темноте. Она прислонилась к холодной стене, чувствуя, как по щекам текут горячие, злые слезы. Она победила. Она провернула свою грязную манипуляцию. И она никогда не чувствовала себя более опустошенной.

***

На следующий день ожидание в офисе «Женева» было физической пыткой. Драко сидел за столом, перебирая свои зашифрованные отчеты, но его взгляд то и дело возвращался к пустому свитку, лежавшему в центре стола. Гермиона стояла у окна, не двигаясь, ее силуэт был напряженным, как натянутая струна. Они не разговаривали. Все слова были сказаны. Теперь они могли только ждать. Каждая минута тянулась, как час. Гермиона представляла себе Элару в Мунго. Вот она входит в кабинет Сметвика с утренними отчетами. Вот ее сердце колотится от страха. Вот она, получив возможность, достает перо… И вдруг это случилось. На пустом пергаменте, словно проступая из ниоткуда, начали появляться буквы. Аккуратный, немного педантичный почерк Сметвика. Перо работало. План сработал. Они оба бросились к столу, склонившись над свитком, их плечи почти соприкасались, но они этого не замечали. Их мир сузился до этих черных знаков, появлявшихся на белом фоне. Это был не сухой научный текст. Это были личные заметки, полные размышлений и философских отступлений. «…случай Н. в очередной раз подтверждает гипотезу о том, что эмоциональный хаос является первичным катализатором энтропии. Его привязанность к прошлому, его неспособность отпустить горе утраты создали идеальную среду для гармонизации. Он не сопротивлялся. Он приветствовал тишину…» Они читали дальше, пропуская медицинские термины, ища то, ради чего все это затевалось. И вот, в разделе, озаглавленном «Истоки теории. Личный анамнез», они нашли это. «…трагедия Т.И. стала отправной точкой. Ее дар, такой яркий и неконтролируемый, был ее проклятием. Она была чистой эмоцией, воплощенной в магии. Каждая вспышка радости, каждый приступ отчаяния вызывали в ней неконтролируемые выбросы силы, которые медленно разрушали ее изнутри. Она сгорала заживо. Врачи со своими примитивными методами пытались ее «успокоить», «стабилизировать». Они не понимали. Ей нужно было не успокоение. Ей нужна была гармония. Тишина. Ее смерть была не просто потерей. Она была доказательством несовершенства нашей природы. Доказательством того, что магия, не очищенная от скверны чувств, — это путь к саморазрушению. Я поклялся на ее могиле, что найду лекарство. Не для нее. Для всех нас». Буквы продолжали появляться, но они их уже не читали. Одно имя, выведенное лишь инициалами, горело перед их глазами. Т.И. — Тэмсин Иртон, — прошептала Гермиона, ее голос был едва слышен. Имя всплыло из глубин ее памяти, из прочитанной книги по истории целительства. — Легендарный случай в истории Мунго. Еще в конце восьмидесятых. Молодая ведьма с невероятно сильным, но абсолютно нестабильным магическим ядром. Ее называли «живым проклятием». Она умерла в восемнадцать лет, во время очередного магического выброса, который почти разрушил целое крыло больницы. Ее случай до сих пор изучают как пример «врожденной магической нестабильности». Драко не слушал ее. Он смотрел на эти два инициала, и его мозг, отточенный годами на поиске скрытых связей и закономерностей, работал на предельной скорости. Он повторял их снова и снова, как заклинание. — Т.И… Т.И.… Тихая Ива. Гермиона замерла. — Что? — Тихая Ива, — повторил он, и его глаза расширились от внезапного, ужасающего озарения. — Пансионат. Он бросился к своему сейфу и вытащил оттуда не гримуар, а тонкую папку с финансовыми отчетами. Свою личную бухгалтерию. Он быстро пролистал страницы. — Каждый месяц, — пробормотал он, — я выписываю чек. Огромный чек. Плата за содержание Астории. Он нашел нужную страницу и ткнул в нее пальцем. Там, в графе «Получатель», каллиграфическим почерком гоблина-бухгалтера было выведено: «Частный пансионат магической реабилитации «Тихая Ива», основан в память о Тэмсин Иртон». Они смотрели на эту строчку, и ледяной ужас сковал их. Картина сложилась. Чудовищная, безумная, но абсолютно логичная. Тэмсин Иртон была не просто «вдохновением» для Сметвика. Она была его одержимостью. Его первой, главной пациенткой, которую он не смог спасти своими «примитивными» методами. И вся его жизнь, вся его работа, весь его «проект Тишина» были извращенной попыткой исправить свою прошлую неудачу. Создать лекарство, которое он не смог дать ей. — Салазар, — выдохнул Драко. Он посмотрел на Гермиону, и в его глазах был не страх. В них была холодная, смертельная ярость. Это дело перестало быть для него просто способом защитить Асторию. Оно стало вендеттой. Но Гермиона смотрела на пергамент, и ее ужас был иного рода. — Драко, — прошептала она. — В записях Сметвика… он пишет о Тэмсин с любовью и скорбью. Но еще он пишет о ней, как о… научном феномене. Как о «доказательстве несовершенства». И в этот момент они поняли самую страшную правду о своем враге. Гиппократ Сметвик был не просто безумным ученым или одержимым влюбленным. Он был чем-то хуже. Он был существом, лишенным эмпатии. Существом, для которого люди, их чувства, их боль были лишь набором данных для его великого, безжалостного эксперимента. И они только что добровольно заманивали его в ловушку, в центре которой будет артефакт, носящий на себе отпечаток боли женщины, так похожей на его первую жертву. Они играли не с человеком. Они играли с бездной.