Через тернии к искрам

      Лололошка ввалился через окно, как обычно — не потому что не мог пройти через дверь, а потому что ему нравилось наблюдать, как Эграссель вздрагивает от неожиданности.       — Опять через окно?! — эльф даже не поднял головы, продолжая наливать в бокалы что-то подозрительно зеленоватое.       — Ты же знаешь, что я люблю драматические входы, — Ло отряхнул несуществующую пыль с рукавов.       И тут же получил по голове свернутой в трубку картой от Нардуша.       — А это за то, что в прошлый раз оставил меня разбираться со стражами в одиночку! —Ло потер затылок, но ухмылка не сходила с его лица. Он был одет не в свои привычные фиолетово-черные одеяния, напоминавшие тени из детских кошмаров, а в простую белую толстовку с капюшоном — подарок Тулин, которая, как всегда, путешествовала где-то между мирами и привозила оттуда странные вещи.       — Ну и вид, — фыркнула Фалинда, поправляя желтую маску. — Совсем одичал без нас.       — О, это еще что, — Вальдхар, уже изрядно навеселе, развалился на диване. — В прошлый раз он явился в пижаме с единорогами.       — Это был экспериментальный камуфляж!       Гуах что-то пробормотал на своем языке, что, судя по тону, было крайне нелестной оценкой Ло и его стиля. В углу комнаты стоял самодельный бар Нардуша, от которого пахло чем-то таким, что могло либо вылечить от всех болезней, либо убить на месте. На столе дымилась огромная жаровня с мясом — кто-то явно поймал и зажарил целого кабана. Ло плюхнулся на свободное место рядом с Эграсселем, отхватил кусок мяса прямо с противня и нарочито, чтобы раздражать окружающих, закинул ноги на стол.       — Ну, и о чем сегодня спорим? О том, что Вальдхар снова проиграл все деньги? Или о том, что Тулин опять притащила какую-то дичь из своих путешествий?       — О том, — Эграссель налил ему бокал, — что ты, как всегда, опаздываешь.       Ло поднял бокал, глядя на них — на этих идиотов, своих идиотов — и впервые за долгое время почувствовал, что все в порядке.       Он дома.       Даже если дом — это просто комната, полная хаоса, странных запахов и людей, которые, несмотря ни на что, всегда оставят для тебя место у огня.

***

      Лололошка провёл пальцами по бархатистой поверхности дневника, но подушечки пальцев не ощутили привычного шероховатого сопротивления бумаги. Перед ним лежали безупречно белые страницы — ни пятнышка, ни намёка на пожелтение, будто время обтекало этот предмет стороной.       «Моя по обыкновению отличная работа», — усмехнулся он про себя. Заклинание сохранности, наложенное на дневник, было поистине элегантным решением — сложная сплетённая магия из шести различных дисциплин, стабилизированная кристаллами памяти и закреплённая…       Его мысли прервало лёгкое мерцание на странице. Там, где секунду назад была пустота, теперь проступали строчки — его собственный аккуратный, размашистый почерк из прошлого, медленно проявляющийся, словно призрак, вызванный для дачи показаний.       Отчёт №127—14—993       Объект исследования: Разумные существа «Vitraj—993» (Мир #14 «Стеклянные Океаны»)       Наблюдения: Коммуникация осуществляется через структурную модуляцию кристаллических тел (метод репликативной дифракции). Декодировано 17 базовых семантических единиц (см. Приложение 1).       Открытие: Языковая система представляет собой квантово—энтропийные уравнения, где каждый акт коммуникации генерирует измеряемую пространственную аномалию (ΔE = 0.017±0.002 квТ).       Примечание: Полевая заметка от дня 3 указывает на возможный дезинформационный характер полученных данных.       Отчёт №844—72—993       Объект исследования: Топологическая аномалия #72 («Город Бесконечных Лестниц»)       Обнаружено: Пространственно—временной континуум демонстрирует свойства заузленного тора (индекс кривизны Ψ=9.3). На уровне 17 обнаружен автограф временнóго происхождения (датировка: +214 дня от текущей точки наблюдения).       Принятые меры: Установка квантовых регистраторов вдоль оси подъёма (частота съёмки: 10⁴ кадров/сек).       Рекомендация: Прекратить исследование выше уровня 20(?)       Отчёт №2,109—198—993       Эксперимент: «Хронофруктовая петля» (Мир #198 «Сады Мёбиуса»)       Методология: Выращивание древесного образца с темпоральными свойствами (семена типа «Ω—замыкание»).       Результаты:       Испытуемый R—1 продемонстрировал когнитивный коллапс после экспозиции в 420±3 сек (см. ЭЭГ—записи).       Обнаружен эффект «каскад доступной информации» (темпоральная перегрузка гиппокампа).       Заключение: Требуется стабилизация временнóго контура через▇▇▇▇▇_▅▚▃▞.       Маргиналии: Анонимная надпись указывает на этические нарушения.       Отчёт №5,671—X—993       Феномен: «Клональный архипелаг» (Мир #??? «Там, где падают тени»)       Находки: Обнаружено 12±1 экземпляров альтернативных версий исследователя. Все экземпляры ссылаются на мандат «коррекции реальности» (версия событий 8,7×10⁴).       Парадокс: Временнáя точка инициации миссии не соответствует ни одной из известных линий.       Гипотеза: Существование латентного «Мета—я» вне стандартного хронологического потока.       Последующая запись: Подтверждено 11 дополнительных вмешательств (хронологический спред: 3,201±400 дней).       Дневник в кожаном переплёте мерцал в безжалостном свете флуоресцентных ламп, его блеск — насмешка над нынешним падением. Всего час назад эти записи вселяли гордость, но теперь каждая строчка кричала о бесполезности накопленных знаний. Дорогая, выдержанная в пыльном воздухе библиотек и между дубовых полок лаборатории, кожа, скрипела под дешёвыми латексными перчатками. Он сжал переплёт — материал на руках натянулся, готовый лопнуть, как и его терпение.       «Каким же я был слепым», — даже внутри его сознания голос прозвучал чужим — горьким, раздробленным. Годы исследований, тонны исписанных страниц, бессонные ночи в библиотеках Архея с фолиантами, которые уже никто не откроет — и все ради чего? И вот он здесь — в этом безупречно стерильном кошмаре, где даже воздух пропитан электрической горечью озона и тленом его усталости.       А там, за незримой гранью, остался Архей — его дом, его право, его родной мир. Теперь навеки запечатанный. Не просто закрытый, а умерший. Его братья и сестры — те самые, что когда — то смеялись с ним в тени древних шпилей — опустили Завесу не ради защиты. Нет. Они сделали это, чтобы скрыть конец. Архей больше не мир. Он — гробница. В его мраморных залах не осталось ни голосов, ни света, ни жизни… только Он. И печать, которую наложил тот, кто значил слишком много, чтобы описать.       Новый мир принял его с распростертыми объятиями — нет, не просто принял, умолял остаться. Их энергетический кризис был настолько отчаянным, что они готовы были на все, лишь бы заполучить его знания. И он, конечно, помог бы им. Но не из благородства. Для него это была лишь… забава. Игра в мецената, в спасителя, в гения, снизошедшего до страдающих недостатком когнитивной гибкости. Но за этим фасадом скрывалась истинная цель — то, ради чего он действительно сюда пришел.       Сковать силу, которой не должно быть. Простая задача, не так ли? Найти способ удержать нечто, что жаждет разрушить саму ткань реальности, и при этом не убить того, кто невольно стал его печатью.       Просто.       Тогда почему его пальцы дрожали? Почему в этом белоснежном месте, среди блестящих инструментов и безупречных расчетов, он чувствовал себя… Беспомощным. Он оцепенел, ощущая, как белый лабораторный халат висел на нем, словно саван.       Лололошка закрыл дневник.       Лаборатория кипела вокруг него — мерцающие экраны, шипящие реактивы, торопливые шаги по холодной плитке — весь этот суетливый рой деятельности, слепой к его молчаливому отступлению. Флуоресцентные лампы лизали его кожу ледяными языками, оставляя за собой мурашки — не от холода, а от ощущения абсурдности. Он стоял, окутанный невидимой пеленой отчуждения, и наблюдал — наблюдал, как человек в центре бури, но чудом незатронутый ей.       Они сновали туда—сюда, эти ограниченные в когнитивной базе существа, искренне верящие, что трудятся во имя прогресса. Что они могут помочь своему миру. Какая прелестная наивность. Для него они не представляли ценности как личности — слишком примитивные, слишком… одномерные. Как инструменты? Они были бесполезны. Их невежество делало их идеальными винтиками в механизме, который они даже не пытались понять. Пешки. Они рвались в бой, не зная правил игры.       И самое забавное? Он позволил им продолжать. Потому что даже в их тупости была своя поэзия — как в муравье, тащащем соломинку на край пропасти. А он просто шел к своей цели, сминая все эти картонные декорации по пути, не замечая их.       Из Архея он ушел по собственному выбору — за несколько мгновений до того, как Первые опустили Завесу. Это не бегство — это стратегическое отступление. Не предательство, а надежда на последний шанс. Когда стены Архея начали искажаться под натиском силы Тадмавриэля, когда даже старинный камень замка шептал чужими голосами, он сделал единственно возможное: переступил порог между мирами не как изгнанник, а как добровольный разведчик в неизвестность.       Смерть? Он давно заключил с ней перемирие. Но не здесь — не среди этих жалких пробирок и гудящих приборов, не под бездушным светом флуоресцентных ламп. Если суждено пасть, то лишь там — в кровавом вихре последней битвы, сжимая в одной руке ключ к спасению, а в другой — клинок, направленный прямо в сердце Отца. Он снова увидит Эграссу. Не в воспоминаниях, а во плоти — тот же мягкий изгиб тонких губ, тот же звонкий смех, разлетающийся серебристыми осколками и затихающий, когда его сердце разбивалось от осознания, что его отец не более, чем бездушный монстр с манией величия. Его смех — если бы он смеялся в этом апокалипсе веры, рушашейся, как карточный домик — был бы слышен даже сквозь грохот сражения, потому что — важнее него — для Лололошки не было ничего. Этот смех, что годами согревал его изнутри, когда вокруг был лишь ледяной мрак. Он взглянет в эти зеленые глаза, все еще сияющие тем же озорным огнем, что и в их первый прогул пары в Академии. И тогда… Тогда он либо спасет его, либо умрет, пытаясь. Но точно не здесь.       И пока эта участь ждала своего часа, он играл свою роль безупречно.       Они принимали его за одного из тех праздных аристократов, что колесят по свету в поисках экзотических безделушек и новых впечатлений для пересыщенного ума. И в этом отчасти они не ошибались: перчатки Ло были черными, как сама пустота между мирами, сшитыми из шкуры неведомого в этих землях зверя. Кожа оставалась ледяной на ощупь, но никогда не покрывалась инеем, даже в лютые пятидесятиградусные морозы. На запястьях мерцали застежки из белого орихалка с вейлмарскими кристаллами — их холодный голубой свет говорил сам за себя. Каждый камень был чище лабораторных алмазов, каждый миллиметр металла — древнее их жалкой цивилизации.       Эти безделушки стоили больше, чем весь этот исследовательский комплекс. Могли бы купить его. Или стереть с лица земли. Но Ло всегда лишь привычным жестом поправлял перчатки, наблюдая, как никто вокруг даже не догадывается, на что смотрит. В глазах лаборантов отражались лишь дорогие безделушки, а не наследие целой погибшей цивилизации.       Голубые очки лежали на переносице с холодной элегантностью. Сапфировые стекла в оправе из лунного серебра мягко гасили мерцание экранов, оставляя лишь суть — цифры, формулы и истину. Они стоили больше, чем вся лаборатория.       Воздух вокруг него буквально вибрировал от холодного превосходства — не того показного, что демонстрируют нувориши, а древнего, как сами камни Архея, превосходства крови и происхождения. Когда он медленно проводил пальцами по поверхности их «революционного» оборудования, казалось, будто взрослый снисходительно рассматривает детские поделки из глины.       Да, он позволял им считать его просто богатым человеком. Пусть видят лишь изысканные манеры и дорогие безделушки. Пусть не замечают, как его глаза, цвета льда под луной, фиксируют каждую деталь, каждый недостаток их технологий. В конце концов, даже самые наблюдательные из них не смогли бы распознать истинную природу того, кто стоял перед ними.       Главное их заблуждение было как раз в этом: они слепо верили, что имеют дело с человеком. Холодная полуулыбка не покидала его лица, пока он наблюдал за их жалкими потугами называть себя учеными. Их «передовые исследования» были детским лепетом по сравнению с тем, что он изучал в десятилетнем возрасте. Их гордость — «революционные открытия» — не стоили чернил, потраченных на их описание.       Еще немного. Еще пара лет в этом мире, и он двинется дальше. Оставит после себя лишь шепотки о странном аристократе, чьи эксперименты иногда… давали необъяснимые результаты. Но перед уходом он не удержится. Покажет им крупицу истины. Не их примитивные химические реакции, а магию, что переписывает законы реальности. Не их топтание на месте, а искусство, открывающее коридоры между мирами, рвущее пространство как тонкий шелк. Перед этим знанием они — всего лишь ползанье слепого червя у подножия вечности. Пусть их дети рассказывают внукам о высоком чужестранце с глазами цвета расплавленного свинца с отблеском неба в солнечный день. Пусть дрожат, когда их приборы будут ловить аномалии на разломах реальности. Когда в старых лабораторных журналах найдут его пометки на полях, написанные чернилами, которых не существует в этом мире. Когда поймут, что все эти годы он позволял им считать себя человеком. Пусть шепчут. Его имя. Его титулы. Его истинную природу. Между строк молитв и проклятий. В темноте, под копотью разрушенных городов. На краю пропасти, куда он смотрел без страха.       А он… Он уже идет. Домой. Через реки расплавленного кремния, где плавают тени забытых богов. Леса из кристаллизованного времени, звонкого как хрустальные колокола. Пустыни, где ветер носит пепел тысячелетних цивилизаций. Его сапоги сотрутся в пыль. Плащ истлеет в радиоактивных ветрах. Кожа слезет лоскутами, обнажая то, что скрывалось под ней все эти годы.       Но он дойдет.       Каждый расчёт, каждый эксперимент с их убогими технологиями — всё это было ступенью. Если реальность многослойна — где—то должен быть шов. Если Завеса существует — у неё есть изнанка — и он обязательно найдёт в ней слабое место. Прорвётся обратно. И тогда он спасёт Архей. Это не был план. Это было обещание.       Он вернулся к расчетам отражателя внутри активной зоны. Его пальцы, затянутые в тончайший латекс перчаток, выводили изящные формулы на синей бумаге, расчерченной белыми линиями — методично, без суеты, с холодной точностью часового механизма. «Время придет, а работа сама себя не сделает», — думал он, наблюдая, как чернила впитываются в бумагу.       За окном лаборатории сгущались сумерки, окрашивая белые стены в свинцовые тона — рабочий день здесь медленно подходил к концу. Где—то же там, за пределами этого жалкого мирка, ждал его Архей. Ждал Эграссель. Ждал Тадмавриэль.       Но сейчас важны были только эти цифры, эти критические параметры, эти коэффициенты отражения. Каждый символ, каждая переменная — кирпичик в стене, которую он возводил между миром и ядерной реакцией, миром и тьмой.       Работа продолжалась. Он сжал карандаш так, что дерево треснуло. Эти люди вокруг думали, что он просто исправляет их жалкие ошибки. Что их «революционный» реактор — его цель. Как смешно. Каждый коэффициент, каждый параметр — всё это было подсказкой, оставленной как будто специально для него. Их «безопасное топливо» — этот побочный продукт их ограниченных амбиций — могло стать оружием. Как забавно: они мечтали освещать города, а в их же расчетах скрывался рецепт заточения, написанный языком кинетики, ядерной и нейтронной физики.       То древнее зло, что поглотило Архей… Оно смеялось над заклятьями, пожирало заклинателей, разрывало измерения. Но это? Стальная оболочка толщиной в три метра. Графитовые стержни, удерживающие и направляющие. Топливные сборки, где титаническая мощь атома послушно танцевала под диктовку человеческого разума.       Ядерная реакция — не магия, а наука.       Топливо — не энергия, а палач бесчисленного количества миров.       ТВЭЛы — не просто стержни, а вечные стражи, десятилетиями хранящие в себе неутолимый жар, не знающие усталости, не ведающие милосердия.       Он провел пальцем по схеме реактора. Совершенная тюрьма. Для существа, которое могло умереть, только пожелав этого… Что может быть страшнее вечности в сердце своеобразного атомного котла?       Где тьма станет топливом.       Где бессмертие обернется проклятием.       Где сам Отец наконец узнает, что значит гореть самому, а не сжигать других.       Он аккуратно дописал последнюю формулу, поставил точку с такой точностью, будто запечатывал судьбу. Скоро. Скоро он отправится дальше — не с пустыми руками, а новой идеей на пути к спасению. Пусть Эграссель смеётся над его «научными забавами» сколько угодно…       … главное, чтобы этот смех вновь звучал рядом — живой и настоящий.       Когда сознание вернулось к нему, вынырнув из глубины расчетов, лаборатория оказалась почти пустой. За окном кружился снег, а небо, черное и тяжелое, давило на стекла своей бездонностью.       Взгляд скользнул по помещению, зацепившись за знакомую фигуру. Майки. Один из немногих, кто здесь заслуживал хотя бы кивка. Упорство этого ученого — упорство бульдога, вцепившегося в кость, — выделяло его на фоне остальной серой массы. Но только это. Образование не стирало происхождения, не смывало с него налета той самой простоватой настойчивости, с которой он, словно щенок, вечно крутился под ногами.       — Ло-о-о, ты помнишь про нашу встречу послезавтра? — голос Майки, слишком громкий, слишком навязчивый, нарушил тишину.       Раздражение, острое, как заноза.       — Майки. Помню, — коротко. Четко. Ровно настолько, чтобы отвязался, но без той резкости, что могла бы разжечь в простонародье еще более докучливую преданность.       Он вышел из холла, направляясь к выходу, одним плавным движением накинув пальто ночного оттенка — безупречно приталенное, словно вторая кожа, сработанное руками мастеров. Ло вышел из шлюза лаборатории, и сразу же ледяное дыхание зимы, царствующей здесь дольше других сезонов, обожгло лицо. В пять вечера здесь уже царила глубокая ночь — та особая, густая темнота, что оседает в лёгких, как тяжёлый дым сигары. Фонари комплекса «Полярный Кварц» отбрасывали резкие геометрические тени, превращая дорожки в абстрактную шахматную доску. Его тень — длинная и угловатая — скользила по снегу, цепляясь за очертания редких чёрных елей, согнувшихся под грузом снежных шапок.       Где—то внизу, за скалистым обрывом, фьорд стонал. Лёд трещал, как кости великана, поворачивающегося во сне. Воздух был настолько холодным, что казалось, будто время застыло в кристалликах, кружащихся наряду со снегом. Лололошка автоматически затянул шарф выше. Ткань цвета зимнего моря в клетку — его неизменный спутник — лежала на плечах с той самой теплотой, какой обладают лишь вещи, хранящие прикосновения определённых рук.       — Тебе требуется глоток дома, — произнес тогда Эграссель, надевая шарф на шею Лололошки, пальцы с привычной для эльфа тщательностью поправляли узлы, — пусть хотя бы эта ткань напомнит тебе о мраморных сводах и специях Глассагарфа.       Теперь шарф хранил в себе дыхание северного фьорда — резкую соль ледяного ветра, горьковатую хвою, растертую между пальцами, и холодный металлический оттенок мокрого сланца. Эти простые, земные запахи были чужими. Чужими, как и этот мир. Они не имели ничего общего с полями Архея, где солнце окрашивало траву в жидкое золото, а воздух к вечеру густел от аромата нагретых за день фиалок. И уж тем более — с тем, что было всегда, с тем медовым теплом, что осталось лишь в самых глубоких складках памяти, где хранились обрывки того или кого-то, что когда-то называлось домом. Шерсть впитывала новые запахи, но никак не могла перебить те, что давно въелись в саму ткань его воспоминаний. Каждый вдох напоминал — он здесь чужой. Навсегда чужой.       И тем не менее. Он носил его, как носят фамильные кольца. Как носят дуэльные шрамы. Как носят единственную нить, еще связывающую с тем, что по праву должно было называться домом.       Как носил память.       Как носил обещание.       Он сделал шаг, потом ещё один. В ушах звенела лабораторная тишина, и даже сейчас, на морозе, ему чудился ровный гул криогенных установок. «Майки наверняка ещё там», — мелькнула мысль, — «Сидит, проверяет данные завтрашнего эксперимента. Как рвётся, как верит…». Этот же тест они проводили и прошлой зимой, и зимой до того — всегда с одинаковым результатом.       Ло резко вдохнул, и холод обжёг горло. Впереди, в кромешной тьме, ждала его квартира — технологичная, чужая, но по—своему уютная. А где—то там, за границей этой долгой ночи… Но нет. Он потряс головой, сбрасывая снежинки с волос, и зашагал вперёд.       Одиноко. Этот мир, эти люди, они — временные.       Как и всё в этом мире.       Дверь закрылась за ним с тихим щелчком системы биометрического замка. Лабораторный холод, запах кварцевых ламп, фантомное стягивающее ощущение латекса на нежной коже еще цеплялись за его пальцы, но здесь, в этой тишине, он наконец мог сбросить напряжение.Теплые полы под дубовым паркетом отзывались легким жаром — он всегда выставлял температуру на градус выше рекомендуемой. «Пустая роскошь», — мог бы сказать кто—то, но после долгих часов среди стерильного металла и мерцающих экранов ему нужно было осязаемое тепло. Кухня — современная, с матовыми черными панелями и скрытой подсветкой — уже ждала. Умный дом, уловив его присутствие, мягко зажег свет над островом, но не более. Ни лишних звуков, ни назойливых напоминаний. Идеально. Он провел рукой по холодному мрамору столешницы, размышляя о сегодняшнем дне.       Майки.       Навязчивый, как всегда. Его преданность была почти трогательной, если бы не так раздражала. «Ло-о-о, ты помнишь про нашу встречу послезавтра?» — этот голос, слишком громкий, слишком живой, нарушал тишину исследовательского комплекса. «Зачем он так цепляется?» — мысль скользнула, как всегда, без ответа. «Разве недостаточно того, что я терплю его присутствие?». Но Майки больше не вздрагивал, когда Ло появлялся за спиной — за эти годы он привык к его бесшумной походке, Майки приносил ему кофе в кружке со сколом, которую Ло не менял, не видя в этом смысла.       Он поставил чайник — керамический и шершавый, без лишних технологий, просто потому что иногда тишина и возможность остановится для того, чтобы подумать была важнее скорости. Пока вода нагревалась, его пальцы сами собой выводили перед ним воображаемые схемы: топливные сборки, двойной водяной контур, отражатель нейтронов активной зоны и погружаемые графитовые стержни.       Когда он вошел в спальню, держа кружку чая, автоматика уже подготовила комнату: шторы немного сдвинуты, свет приглушен, даже одеяло слегка согрето. Все для комфорта. Но комфорт — это иллюзия.       Он стоял у окна, наблюдая, как снег кружится в свете фонарей. Скоро. Скоро он найдет способ. И тогда… Мысли обрывались. За стеклом мерцал чужой город. А где—то там, за границей миров и завесы, Архей ждал.

***

      Синий свет мониторов выхватывал из темноты лишь руки Ло и разложенные перед ним чертежи. Его пальцы автоматически находили нужные кнопки на клавиатуре, даже без подсветки — два года смен в окружении ранней зимней ночи сделали свое дело. За окном давно погасли огни Вейсгарда, но он все еще склонялся над расчетами, серебряный карандаш с наконечником из графита, такого же который будет однажды контролировать скорость протекающей реакции в ядре реактора, замер в воздухе перед очередной проверкой расчетов.

***

      «Тепловыделяющая сборка седьмого поколения…» — он провел пальцем по трехмерной схеме, где девяносто шесть топливных стержней располагались в строгом шестигранном порядке. Каждый — диаметром ровно двенадцать миллиметров, с толщиной стенки в четыре десятых миллиметра, рассчитанный на рабочую температуру в три тысячи двести градусов. Его взгляд скользнул к параметрам замедлителя: «Тяжелая вода. Температура кипения — триста один градус при давлении в сто пятьдесят атмосфер. Коэффициент поглощения нейтронов…»       Где—то за спиной скрипнула дверь — Майки, как всегда, задержался допоздна и все же уходил раньше него, но Ло не отрывался от расчетов. Его мысли уже опережали цифры, видя то, что никто другой не мог увидеть: как через шесть лет, конечно если все пойдет по плану, в этих самых каналах зашумят цепные реакции. Как каждую секунду триллионы триллионов свободных нейтронов будут рваться наружу, сдерживаемые лишь тридцатью сантиметрами циркониевого сплава и его, Ло, расчетами.       Он поставил последнюю точку на чертеже системы аварийного охлаждения — два независимых контура, каждый способный прокачать за минуту тридцать пять кубометров борсодержащей воды. Он машинально поправил часы — подарок к первой годовщине работы в проекте, который теперь показывал точное время без подзавода.       — Идеально, — прошептал он в тишину кабинета. За окном ударил еще один зимний шторм. Снежные вихри бились в стекла, но Лололошка уже не видел ничего, кроме цифр, танцующих перед его глазами. Цифр, которые должны были стать реальностью.       Цифр, которые — он тогда еще не знал — уже начинали лгать.

***

      Он скрипя зубами признавал: выбранное Майки место оказалось… приемлемым. Кофейня «Полярная Ель» — неожиданно тихая, с интерьером из грубоватых еловых досок, пропитанных запахом смолы и кофе. Теплый свет медных ламп отбрасывал узорчатые тени на стены, где застыли в рамках старинные карты.       Они сидели напротив друг друга. Майки — весь в движении, его пальцы барабанили по столу, слова вылетали, как пулеметные очереди:       — …а потом мы можем попробовать новый охлаждающий состав, я уже посчитал, и если…       Ло медленно вращал чашку между пальцами. Фарфор тонкий, почти прозрачный — неожиданное качество для этого захолустья.       — …моя сестра говорит, что я слишком увлекаюсь, но где, спрашивается, грань между…       Где—то за окном метель начинала завывать, а внутри было так тепло, что даже его вечно холодные пальцы постепенно оттаивали. Невыносимо. Невыносимо то, что этот болтливый простолюдин смог найти место, где ему, Лололошке из Глассагарфа, было… почти комфортно.       — …и вот тогда я понял, что…       — Майки.       — …э?       — Твой рот. Закрой, ー но даже этот колкая фраза прозвучала без обычной ярости. Проклятье.       Кофе оказался чертовски хорош. За два года и три месяца в этом мире Ло научился различать сорта этого жалкого местного кофе по одному запаху, и этот на удивление оказался…хорош.       Майки послушно замолкает, и внезапно между ними повисает комфортная тишина, наполненная лишь постукиванием посуды за барной стойкой, разговоров в зале и далеким завыванием вьюги за стеклами. Ло сидит, откинувшись на спинку деревянного, обитого тканью, стула, его стройная фигура облачена в мягкий свитер морозно—синего оттенка, под которым угадывается едва заметный рельеф тонкой, но крепкой мускулатуры. Воротник слегка топорщится, обнажая бледную кожу на шее — странно, но даже в этой простой одежде он выглядит так, будто только что сошел со страниц какого—то таинственного северного сказания. Кристаллы на цепочке его очков мерцали, словно подвешенные в невидимом потоке, раскачиваясь в такт мелодии, которой не существовало. Никто, включая его самого, не мог бы сказать, откуда взялся этот ритм — то ли это было эхо давно забытого танца из залов Глассагарфа, то ли предвестие музыки, которой только предстояло родиться где—то в складках реальности. Иногда ему казалось, что если приглядеться достаточно внимательно, в этих микроскопических колебаниях можно разглядеть…       Но нет.       Ло резко поднял руку, остановил качание, и кристаллы замерли, будто испугавшись собственной дерзости. Майки на мгновение застыл с открытым ртом — ему почудилось, будто в глазах Ло промелькнуло что—то нечеловеческое, какой—то иной способ восприятия реальности.       Майки все также украдкой наблюдает за ним. «Как он умудряется даже в свитере и потертых замшевых брюках выглядеть так… неестественно?» — мелькает мысль. Ло медленно потягивает кофе, его длинные пальцы с едва заметными шрамами похожими на необычные ожоги — Майки не решается спросить откуда они — обхватывают чашку с непривычной нежностью. В свете ламп, расположенных над их головами, его острые скулы кажутся высеченными изо льда, а глубокие глаза — слишком старыми для этого молодого лица.       Тишина между ними не давит, а, наоборот, обволакивает, как теплый плед. Майки вдруг осознает, что это, возможно, первый раз, когда Ло не просто терпит его присутствие, а разделяет пространство без высказанного вслух раздражения.За окном метель усиливается, но здесь, в этом маленьком уютном мире из дерева и теплого света, даже вечный холод Ло кажется чуть менее пронзительным. Майки решает не нарушать этот хрупкий момент и просто берет свою чашку, пряча улыбку в ароматном паре.       «Зачем я вообще согласился на это?» — мысль пронеслась с привычным раздражением, но на этот раз без обычной ярости. Он мог бы сказать, что пришел держать Майки в поле зрения — этот болтливый ученый был способен наломать дров без надлежащего присмотра. Мог бы оправдаться тем, что в потоке бессвязных слов простолюдина иногда проскальзывали полезные крупицы информации. Но правда была проще и оттого раздражала сильнее.       Кофейня дышала вокруг них: шипение пара из кофемашины сливалось голосами на фоне; где—то за спиной официантка расставляла посуду, и фарфор звенел тонко, почти музыкально; пара у дальнего стола шепталась, их смех тонул в гуле вентиляции. И сквозь эту симфонию повседневности — тихий, навязчивый стук ложки Майки по краю чашки — он наконец замолчал, но его пальцы все равно не могли оставаться в покое, выбивая нервный ритм по керамике.       Ло закрыл глаза, вдыхая горьковатый аромат. Кофе здесь действительно был превосходен — крепкий, как северный ветер, с едва уловимой нотой лесных ягод. Жалкое оправдание. Но когда завывание вьюги за окном сливалось с фоновым шумом, а тепло чашки проникало в вечно холодные пальцы, этого оказывалось… достаточно. Пока что.

***

      Лаборатория преобразилась до неузнаваемости — кто—то задрапировал мониторы праздничными шарами, на столе с чертежами теперь красовались бутылки шампанского и тарелки с канапе, а вместо привычного гула оборудования звучала легкая музыка. Ло стоял у окна, вращая в руках бокал с игристым. Алкоголь был посредственный — слишком сладкий, с навязчивым привкусом дешевых дрожжей, но он все равно делал вид, что пьет. Его взгляд скользнул по толпе: Майки, раскрасневшийся, что—то восторженно объяснял группе лаборантов, размахивая куском сыра на шпажке. Главный инженер тихо спорил с технологом о допустимых отклонениях в толщине оболочек ТВЭЛов. А в углу младший научный сотрудник Ли уже явно перебрал, пытаясь на калькуляторе доказать что—то о колебаниях нейтронного потока.       — Доктор Ло! — Майки подбежал, едва не опрокинув штатив с образцами. — Вы должны произнести тост! Мы же закончили проект века!       Ло медленно поднял бокал.       — За точность расчетов, — его голос перекрыл шум. — За то, чтобы каждый болт, каждая сварная точка, каждый грамм обогащенного урана оказались именно там, где мы их запланировали.       В воздухе повисла странная пауза. Кто—то неуверенно хлопнул.       — И чтобы ни один дурак не решил, что может «упростить» наши чертежи, — добавил он, встречаясь взглядом с главным прорабом.       Бокалы звякнули, но праздничное настроение уже было испорчено. Ло поставил свой недопитый бокал на стол с чертежами — прямо поверх схемы системы аварийного охлаждения, оставив мокрое кольцо на идеальных линиях.       — Я пойду, — сказал он ни к кому конкретно. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив веселье снаружи. Он шел по пустому коридору, прислушиваясь к эху собственных шагов. Где—то там, в этих самых чертежах, уже таилась ошибка. Не его. Но он ее пропустил. И когда—нибудь — не завтра, не через месяц, но когда—нибудь — это аукнется.       Но сегодня пусть празднуют. Сегодня они еще боги.       Завтра — просто смертные.

***

      Ло стоял в центре контрольного зала, и мир распадался на молекулы. Сначала был звук — низкий, животный гул, будто сама земля рвала связки. Потом свет. Он видел, как стальные балки корпуса текли, как воск, образуя причудливые скульптуры. Воздух дрожал, искажаясь от жара — четыре тысячи градусов, пять, шесть — цифры теряли смысл. «Ярче тысячи солнц…» — прошептал он, и губы обожгло. Где—то в сердце реактора, в этом новом боге, рожденном их расчетами, электроны срывались с орбит, как обезумевшие птицы.       «Молодые электроны покидают орбитали…»       Он наблюдал. Не закрывал глаза. Не отворачивался. Это было красиво. Графитовые стержни, эти кресты на могиле его гордыни, вспыхивали голубым: цезий сто тридцать семь танцевал в воздухе, рисуя фосфорные дорожки. «В ядре бардак, протоны все пропали…», — и он вдруг засмеялся. Резко, истерично. Потому что это была шутка. Ладони впились в пульт управления — пластик плавился, прилипая к коже. Он не чувствовал боли. «Спин вращается, наоборот, неслыханно…», — пульс. Быстрый. Живой. На экранах, еще не расплавленных, мелькали цифры: триста, шестьсот рентген в час. ОШИБКА. ОШИБКА.       «Я заключаю: Где же Бог?», — ответ пришел сразу — в виде ударной волны, выбившей стекла над потолком реакторного зала такой силы, что даже в другом зале задрожали окна. Лололошка не упал. Не задержал дыхание. Просто стоял, принимая крещение радиоактивным ветром, пока камеры наблюдения — последние свидетели — не обратились в пар.

***

      Он шагал сквозь радиоактивный туман, и частицы йода сто тридцать один танцевали вокруг него, как снежинки прошедшей зимы, не смея коснуться его кожи. Уже прибывали первые оперативные службы. Его тень, отбрасываемая их аварийными прожекторами, светом от вертолета над ними, растягивалась по обугленным обломкам — длинная, неестественно четкая, будто вырезанная из самой тьмы. Огонь пылал над руинами, когда Ло подошел к тому, что осталось от энергоблока номер два. Его грубые сапоги хрустели по битому стеклу и странному, хрупкому материалу — сплавившемуся в причудливые формы бетону, стали и графитовым обломкам, которые когда—то должны были защищать, контролировать.       Он наклонился над кратером, где все еще пылали остатки активной зоны. Обычный человек бы уже умер от даже приблизительной температуры достигающей четырех тысяч градусов и радиации достигающей двадцати тысяч рентген при безопасной дозе в двадцать микрорентген в час. Но Ло…Ло чувствовал, как гамма—лучи проходят сквозь него, не задерживаясь. Как его клетки — не совсем человеческие, если быть честным — игнорировали ионизирующее излучение. В Архее были куда более страшные вещи, чем жалкие продукты деления урана. Он протянул руку, и капли расплавленного циркония застывали в сантиметре от его пальцев, отскакивая от невидимого барьера. И когда крыша рухнула окончательно, погребая все под кипящим графитом, он уже вышел на улицу—       — оставляя за спиной новое светило       Своего творения.       Своей вины.       «Что с землею наш сравняет городок…»       Городок.       Людей.       Себя.       Ба—бах.

***

      — Любопытно, — его голос звучал четко, когда он вышел к людям, без тени напряжения, хотя здесь, в эпицентре катастрофы, воздух выжигал легкие. Он обернулся на здание.       — Вы хотели построить реактор, а создали это, — перед ним люди в свинцовых костюмах замерли в ужасе. Они не понимали, как он вышел живым оттуда, где счетчики Гейгера зашкаливают и выдают ошибку, не рассчитанные на такие уровни излучения, и где сердце ядерного реактора пылает карающим их грешные души огнем. Но Ло уже повернулся к ним и приблизился, оставляя за спиной кратер. Его белый халат не нес и следа радиоактивной пыли.       Из группы ученых на место происшествия Майки ворвался первым, спотыкаясь о вывернутые арматурные прутья. Его фонарь выхватил из радиоактивной мглы:       — Ло?! — голос сорвался в хрип, когда он увидел фигуру на фоне обрушившейся стены. Ло стоял без костюма, без маски, с непокрытой головой — его каштановые волосы колыхались в радиоактивном ветру. Руки были спрятаны в карманах лабораторного халата, будто он только что наблюдал за экспериментом, а не апокалипсисом.       — Стой! — закричал техник сзади, хватая Майки за плечо. — Там же четыреста микрорентген! Но Майки уже рванул вперед, ближе к источнику невидимой смерти. Ло медленно перевел на него взгляд. Очки — единственная защита на его лице — синее свечение из глубины реактора.       — Две тысячи шестьсот рентген в час, — произнес он спокойно, словно читал лекцию. — Похоже, ваш детектор врет, — Майки застыл, не в силах сделать шаг ни вперед, ни назад. Его дозиметр выл пронзительно, как живое существо, чувствующее смерть. Ло усмехнулся — и это было странно, потому что впервые за все их знакомство в этой усмешке не было ни капли привычного высокомерия. Только пустота, растянувшая губы в неестественной гримасе. Они стояли среди руин, слишком близко к пылающему сердцу реактора. Раскаленный воздух дрожал, искажая очертания разрушенного энергоблока.       Ло произнес слова, но они прозвучали так, будто кто-то другой говорил его голосом:       — Кажется мы ошиблись, Майки.       Почему это прозвучало почти как… извинение?       Губы продолжали двигаться, но звуки больше не складывались в слова. Где-то в глубине сознания шевельнулась мысль: а что, если ошибка была не в расчетах? Что, если он с самого начала ошибался, думая, что может быть чем-то большим, чем просто инструментом в руках судьбы? Майки не видел, как собственная тень перед Ло, отбрасываемая горящим энергоблоком позади, медленно покачала головой. Не видел, как в расплавленном металле под ногами отражалось не двое, а трое. Но Ло — видел. И впервые за всю свою долгую жизнь ему захотелось закрыть глаза и просто перестать существовать.       За его спиной кипел расплавленный графит. Что-то рвануло где—то внизу, и Ло вдруг осознал, что чувствует этот звук. Не слышит — именно чувствует, как что—то сжимается у него внутри.       — Но теперь…это не имеет значения, — он сделал шаг вперед, и радиоактивная пыль, которая до этого никогда не прилипала к его ботинкам, вдруг оставила слабый след. Майки смотрел на него. Глаза — широкие, полные ужаса, но еще и… чего—то другого. В глазах Ло напротив голубым сияли стержни тепловых сборок, погруженных когда-то в активную зону. Привычки. Семь лет. Одиннадцать месяцев. Шестнадцать дней. Достаточно, чтобы научиться пить этот жалкий местный кофе. Достаточно, чтобы начать различать интонации в голосе Майки. Достаточно, чтобы…       — Ты боишься, — сказал Ло, но впервые за все время это прозвучало не как констатация, а как вопрос. Его пальцы — все те же холодные, сухие — протянулись к Майки. И дрогнули. Всего на миг. Но этого было достаточно. — Беги, — прошептал Ло, и впервые за всю вечность его голос сорвался. — Пока можешь.       Когда шаги Майки затихли, Ло остался один перед кратером.       Расплавленный графит мерцал вдали, но теперь он видел не только его.       Он видел трещину.       В расчетах.       В себе.       «Я проверил все», — подумал он.       Но это была ложь. Настоящая катастрофа была, конечно, и в разрушенном реакторе, и в радиации вокруг. Но главная — в нем. В том, кто допустил это, слишком уверенный в своей неуязвимости. Он не заметил. Слишком был поглощен своими исследованиями, слишком уверен в безупречности расчетов. Разве могло что—то пойти не так, если все формулы были идеальны? Ло наклонился, подняв обгоревший кусок кабеля. Алюминиевые жилы, а не медные. Тоньше, чем должно было быть. Он сжал обломок в руке, чувствуя, как острые края впиваются в кожу.       Как он мог не проверить?       Его пальцы дрожали, когда он достал из внутреннего кармана пальто, накинутого на халат, планшет с архивными документами. Прокручивал спецификации, сметы, акты приемки. Все было перед его глазами все это время — подмены материалов, упрощения систем, экономия на безопасности. Где—то в груди что—то оборвалось. Он всегда считал себя выше этой человеческой глупости, коррупции, некомпетентности. Смеялся над ними, был уверен, что его интеллект, его знания защитят от любых ошибок.       А теперь… Теперь он стоял среди руин, вдыхая запах гари и расплавленного металла, и понимал страшную правду:       Он был не богом.       Он был просто человеком.       Человеком, который слишком поверил в себя.       Ветер поднял пепел, закружив его в странном танце перед глазами Первого. Где—то вдали кричали люди, уже занимающиеся устранением катастрофы, но он уже не слышал. Только тихий шепот в голове: «Ты мог остановить это. И не остановил.»       «Я — как этот реактор, — вдруг осознал он. — Не разрушаюсь. Просто… перестаю быть». Где—то в Архее Эграссель, наверное, посмеялся бы над этим приливом поэтичности, последнее время все чаще одолевающим его — Лололошку, который всегда верил только в холодные, сухие факты. Но эльфа здесь не было.       Был только ядерный рассвет.       Последний раз взглянув на руины, Ло исчез в радиоактивном тумане вспышкой магния, оставляя мир позади, без объяснений — не потому что бежал, а потому что наконец увидел себя.       И это зрелище оказалось ему страшнее любого ядерного апокалипсиса.       Часы в оставленной квартире — теплой с легким запахом дуба и кофе — остановили ход, но никто этого уже не заметил.