Через тернии к искрам

      Каждую ночь его пальцы впивались в ткань мироздания, разрывая швы между реальностями. Кровь — густая, почти черная в лунном свете, пробивающегося с верхних этажей — застывала в воздухе, складываясь в мерцающие фиолетовые руны. Они повторяли узоры самой Завесы, те самые, что он недавно скопировал из записей одного из первых хранящихся в этом мире. По почерку и заметкам на другом языке живущим на полях он узнал в авторе Гуах’ткш’кхтара, который по его мнению скорее всего участвовал в наложении барьера.       Иногда ему чудились голоса: Вальдхар, смеявшийся своим низким, грудным смехом, будто эхо из прошлой жизни. Туилин, чей шепот когда-то обжигал кожу, а теперь звучал, как шорох пепла.       Он бросался вперёд… и разбивался о стену. Плоскую. Гладкую. Беспощадную, как надгробная плита.       На полу рядом валялся обломок витража — синий, как небо Архея. Ло поднял его, повертел в пальцах. Красиво и… совершенно бесполезно. Он швырнул осколок в угол и снова впился пальцами в ткань мироздания.       В подвале обсерватории стояла тьма. Здесь пахло горелой плотью и ртутью. Круги из соли и пепла повторяли траектории давно мёртвых планет. В центре — очередное тело. Не первое и не последнее.       — Ещё один шанс, — прошептал Лололошка, вонзая кристалл пустоты в грудную клетку подопытного.       Плоть вздулась, посинела, затем лопнула. Стены облило алым. На миг — всего на миг — в воздухе дрогнуло нечто, напоминающее дверь. Ло рванулся вперёд, его пальцы сомкнулись на пустоте.       Только едкий дым и хохот — не его, не чей-то конкретно, а всех сразу — отдался в ушах. В углу скелет предыдущей попытки всё ещё улыбался — его жемчужные зубы блестели в полумраке.       «Тьма миров тебя побери!» — от истощения потемнело в глазах.       Утро как обычно застало его на холодном полу среди разбросанных инструментов. Суставы вывернуты, на коже — ожоги, складывающиеся в причудливые узоры, будто карты материков мира, который он так и не смог спасти.       Тело заживало, память — нет и с каждым провалом он терял еще один оттенок голоса Эграсселя. Ещё одну деталь — то ли выдуманную, то ли настоящую. То, как тот произносил его имя. То, как серебрились ресницы при свете витражей.

***

      Он еще не понял, что разрушение — не выход. Тогда он еще верил, что можно переписать законы реальности, просто уничтожив всё лишнее. Это было до Завесы, до реактора, до всего…       Над городом повисло малиновое марево — густое, как сироп, застилавшее небо от края до края. Воздух стал вязким от ионов, каждый вдох обжигал лёгкие сладковатой гарью фосгена. Он наблюдал с базальтового уступа, как ударная волна вскрывает пейзаж подобно скальпелю, вскрывающему гниющую плоть. Небоскребы Виридиса, еще мгновение назад пронзавшие облака, теперь складывались как карточные домики, этаж за этажом погружаясь в клубящуюся пыль. Где-то в эпицентре, в ядре огненного смерча, алюминиевые балки плавились, превращаясь в серебристые ручьи, стекающие по руинам бульваров.       Они даже не успели закричать — это поразило его больше всего. Ни паники, ни молитв — только внезапное превращение сотен тысяч жизней в статистику — он выбрал не самый большой город, чтобы не тратить ресурсы зря.       На мосту через Луми-ривер автомобили вспыхнули синхронно, будто гирлянда, вставленная в розетку. В парке вековые дубы вспыхивали один за другим — горели медленно, как старики, не желающие умирать. Сначала листья свернулись в трубочки, потом кора начала отслаиваться пергаментными лоскутами, и только тогда ствол с глухим стоном рухнул, рассыпавшись угольными искрами — последним салютом уходящей жизни. В оперном театре, где еще час назад звучала «Три кота», теперь плясали тени — силуэты людей, на миг застывшие в последнем арабеске, прежде чем огненный язык лизнул позолоченные ложи.       Сам воздух горел: ионизированные частицы бора рисовали в небе психоделические узоры, превращая апокалипсис в сюрреалистичное шоу. Окисленные медные осадки окрашивали дождь в ядовито-зеленый цвет — где-то в этом аду люди, превратившиеся в живые факелы, бежали к реке, не понимая, что вода теперь кипит при ста двадцати градусах.       «Интересный эффект — бор существенно ускорил горение…», — он глубоко вдохнул воздух, пахнущий жареным мясом, расплавленным пластиком и газом: где-то в районе доков взорвался газовый терминал, отправив в небо грибовидный столб, который на мгновение затмил солнце.       «Красиво», — он достал блокнот и начал записывать наблюдения, пока руины Виридиса продолжали схлопываться в себя, как умирающая звезда, — «П.С. Надо уменьшить концентрацию меди в следующей партии — зеленые трупы выглядят слишком театрально».       Ветер донес до него звон колоколов с башни муниципалитета — они раскалились докрасна и теперь плавились, издавая пронзительные звуки, похожие на предсмертный вопль гигантского кита.       Взрыв. Реакция цепная. Город падает окончательно.       Последние аккорды хаоса ещё звенели в ушах, когда пространство сжалось, выплюнув его обратно в лабораторию — с фиолетовым фейерверком искр и характерным хлопком деформирующейся реальности. Ло качнулся, едва не задев колбу с кипящей аметистовой жидкостью, но удержал равновесие. И…теперь он не был одинок — в углу, купаясь в разноцветных бликах витражных окон, уже стоял Эграссель. Его золотистые волосы переливались в лучах, а длинные уши нервно подрагивали. За окном пели птицы Архея — те самые, что выводили трели в пяти тональностях одновременно       — Ты вернулся, — произнес эльф, скрестив руки на груди. — В этот раз даже эра не сменилась. Прогресс.       Если бы он знал, как этот «прогресс» сыграет с ним злую шутку позже…каждый прорыв приближал его нравственную гибель. Шаг за шагом.       — Не начинай, — буркнул он, смахивая с плаща зеленую пыль смертности, — Ты же знаешь, я не мог не проверить.       — В реальном мире, Ло. Опять.       — Ой, да ладно, — Ло махнул рукой, но в уголке рта дёрнулась усмешка. — Всего один город. Ну, полтора. Ты бы видел, как красиво бор светился в тропосфере.       Эльф прикрыл глаза.       — Ты — единственный ученый в истории, кто использует терраформирующие заряды как фейерверки.       — Зато теперь я точно знаю, как сделать, чтобы дождь из меди пах жасмином! — Эграссель посмотрел на него. Потом на стену с расчетами. Потом снова на него.       — …Почему?       Ло уже крутил в руках новую папку с данными, и его глаза горели, как разрывы в далеком небе Виридиса.       — Потому что могу, — витражи продолжали отбрасывать на стены цветные блики — красные, как плоть и кровь, зелёные, как ядовитый дождь, и синие, как пламя горящей меди.

***

      Кожа переплёта дневника потрескалась за пару десятков лет, но для него это был миг — капля в океане странствий. Он щелкнул пальцами, и чернила на потрепанных страницах — он давно перестал обновлять заклинание — пересохли. Память подводила его. Имена, даты, лица — всё растворялось, как песок в ветре. Он помнил, как Эграссель улыбался, но не мог воссоздать звук его голоса. Помнил последние мгновенья в родном мире, но забыл, пахло ли там сиренью или выпечкой, а может чем—то еще.       А сегодня… сегодня он не помнил, зачем вообще открыл этот дневник и как оказался в столь… колоритном месте. Лололошка медленно поднял подбородок, позволив свету барных ламп поиграть в новых очках — этих изящных произведениях стеклодувного искусства, столь же хрупких, сколь и бесполезных в этом затхлом мире. Линзы, отполированные до зеркального совершенства, отражали рябь огней, словно насмехаясь над убогостью окружающей обстановки. Кристаллы на тонкой позолоченной цепочке мерцали теплым карамельным оттенком — последний отголосок того народа, где даже функциональные вещи превращались в шедевры. Его пальцы невольно коснулись блеклого шрама, тянущегося от скулы к виску — небрежного сувенира от местных «ремесленников», умудрившихся в погоне за артефактом оросить его лицо раскаленным стеклом: он стёр их, но не в гневе. Не в ярости. Когда игры наконец-то кончились — один щелчок пальцев — и тела, где когда—то теплилась жизнь, растворились, как мед в теплом молоке. Осталось стекло. И шрам на его лице, который теперь стал музеем целого народа.       Лололошка наблюдал за окружающими с тем изысканным безразличием, с каким аристократ взирает на крестьянские танцы. Развеивать столь трогательное заблуждение? Нет уж, пусть тешится. В конце концов, даже жалкий смертный, едва перешагнувший порог ничтожества, заслуживает свою иллюзию значимости.       И все же.       «Святые междумирцы, все простолюдины такие… ограниченные?» — его усталый вздох перекрыл грохот кружек и пьяные выкрики в баре. Взгляд, полный холодного разочарования, скользнул по толпе.       «Они радуются, как собаки, которым бросили кость. Жуют, пьют, смеются над плоскими шутками…» — пальцы сжали стакан пива так, что стекло скрипнуло. Капля золота упала на барную стойку — единственное яркое пятно в этом царстве пошлости.       «И ведь им даже в голову не приходит, что за стенами этого жалкого притона чей—то мир трещит по швам… как и Виридис когда-то», — где—то за спиной кто—то громко пукнул под одобрительный хохот собутыльников.       «…А может, это я безнадёжно устал от их муравьиной возни?» — допив одним глотком, он швырнул монету на стойку. Пусть хоть звон золота будет здесь чем—то возвышенным.       Он вышел из здания бара — и сразу ощутил, как за спиной поднимается волна шепота. Она катилась за ним, липкая и густая, как запах разлагающейся плоти, как эхо того самого дня, когда небо над городом окрасилось в ядовито-зелёный. Те, кто узнавал, отшатывались, но не убегали — заворожённые ужасом, как кролики перед удавом.       Они называли его демоном в синих очках — как трогательно. Словно не понимали, что настоящие монстры никогда не носят масок. А он носил: стеклянные линзы, холодные и бездушные, как сам космос, отражали бледные лица тех, кто осмеливался смотреть в его сторону. Он ловил в этих выражениях что-то знакомое — тот же блеск в глазах матери, когда она в последний раз смотрела на него перед… Нет. Не сейчас. Мир не просто отвернулся — он замер в истерическом молчании, будто школьник, застигнутый за подглядыванием в замочную скважину ада.       Ну что ж, если уж играть роль чудовища — то с размахом. Разве не он оставил целый город задыхаться в сладковатом радиоактивном тумане, где люди превращались в живые статуи — сначала кричащие, потом просто шевелящие губами, как рыбки в аквариуме? Разве не бросил Архей в самом пике пожара и дальнейшего увядания, оставив родной мир затухать? Один грех, два, десять — когда список длиннее Библии, какая разница, добавить ли ещё пару строк?       «Как в той легенде, что шептали из уст в уста», — они лепили мифы о синеглазом демоне, с тем же простодушным ужасом, с каким крестьянские дети складывают сказки у очага. Только здесь каждая нелепая страшилка оказывалась жемчужиной чистейшей правды.       «Он ходит по улицам, и где его тень — там трава не растёт. Тихий, как Виридис перед бурей», — он действительно проверял — из чистого научного любопытства. Записал результаты в тогда еще изящный только каплю затронутый временем кожаный дневник: «семнадцать дней, четыре часа — полное отсутствие растительности. Любопытно».       «Говорят, он смеялся, когда город начал умирать», — смеялся? Он лишь приподнял уголок губ — элегантно, сдержанно, как ценитель, наблюдающий за финальным актом особенно удачной трагедии.       «Разве не восхитительно?» — подумал он, глядя, как человеческие голоса сначала взмывают в истерическом хоре… а потом растворяются в прелестном, почти музыкальном молчании. Блаженная тишина.       Но где-то в рёбрах, под рёв огня и треск ломающихся костей, что-то сжалось.       «Ты считал их муравьями. Теперь они — пепел на твоих перчатках», — прошептал голос Эграсселя. Ло резко потянулся к шарфу — тому самому, в рунах и с фантомным запахом фиалок — будто эта тряпица могла стереть липкую пыль Виридиса с его пальцев.       «Нет. Это — данные. Статистика. Ты не убивал их — ты изучал механизм гибели», — он мысленно прогнал голос. Но когда ветер донес запах жаренного мяса его пальцы сами сжались — так сильно, что кожа треснула на костяшках.       Самое очаровательное было то, что каждая их нелепая басня оказывалась неприглядной правдой. Самое же ужасное — что он начал верить в этот фарс больше, чем они. И он знал это. Знал — и благосклонно позволял легендам множиться, как благородная плесень на куске сыра: ведь если уж быть чудовищем — то только безупречного происхождения.       Самые смелые — или несчастнейшие глупцы — осмеливались встретиться с ним взглядом. На секунду. Их глаза немедленно бежали вниз, будто обожжённые солнечным светом, а он плавно скользил мимо, наслаждаясь этим страхом, божественным ароматом всеобщего смятения — ведь если уж играть роль, то непременно с королевским размахом.       Ему было смешно, но он, конечно, не смеялся: просто позволил себе тонкую улыбку.       «Да, я стёр город с лица земли», — он поправил — рука дрогнула, это было странно, раньше не дрожала — синие очки движением двух пальцев, словно смахивая невидимую пылинку. За стеклами поблёскивало что-то влажное и неживое — не безумие, нет, конечно нет. Просто научный интерес. Совершенно нормально записывать, за сколько минут роговица младенца мутнеет под действием иприта. Это же данные. Цифры. А цифры не лгут. В отличие от него самого: когда-то он свято верил, что мир — это уравнение. Достаточно подставить правильные значения, и стены выстоят, барьеры удержат, и он не посмотрит на него так, как смотрел в последний раз — словно уже видел его будущее. Теперь один город был грудой щебня с торчащими рёбрами балок, другой — медленно растворялся в зелёном радиоактивном тумане. А следующий… Следующего не будет. Потому что формулы врут. Потому что он врёт.       «Значит, и тюрьма не сработает», — решил он. Значит, остаётся только одно…       «Палач…», — шёпот просочился сквозь городской гул — слишком чёткий, будто звучал не снаружи, а изнутри черепа. Он повернул голову, но никто вокруг даже не смотрел в его сторону: лишь молодой парень у ларька нервно сглотнул, словно подавился невидимым комом, но его глаза были прикованы не к Ло, а к чему-то за его спиной. К пустому месту. Когда он обернулся, то никого не увидел, но глаза зацепились за черное пятно на краю зрения. Ло провёл пальцем по виску — перчатка оказалась слегка влажной. Странно. Вечер был прохладным, почти свежим.       Лололошка резко дернул головой — будто отгонял назойливую муху. Нет, он просто недостаточно точно рассчитал. Вот и всё. Если бы проверил ещё раз… если бы не та проклятая погрешность… если бы он проверил…. Где-то в груди кольнуло. Он тут же заглушил это новой мыслью: «Зато теперь у меня уникальные данные по скорости распада тел от радиации.»       «Ну и что?» — внутренний голос звучал спокойно, почти академично, возвращая разум в привычное течение — будто он комментировал погоду, а не апокалипсис. Но где-то в глубине, в той самой щели между рёбер, что-то шевелилось. Маленькое, гадкое, живое. Стыд. Он прикрывал его грудой формул, как труп известью — но оно продолжало шептать. Он не стал ничего опровергать. Он на опыте понял, что контроль — иллюзия.       Что ему до мнения этой черни? Это же наука, чёрт возьми!

***

      Камень памятника впивался в кожу даже на расстоянии — холодный, шершавый, как страницы того самого блокнота. Он чувствовал его взгляд, будто надпись «Жертвам катастрофы» была не высечена в граните, а выцарапана на его собственных костях.       «Разве не поэтично — наблюдать, как цивилизация разлагается быстрее, чем труп в кислоте?» — мелькнуло в голове.       Но сейчас, под ледяным ливнем, поэзии не было. Только груды тел: не «скульптуры» — как он высокопарно записал тогда, — а просто раздувшиеся животы и пустые глаза, смотрящие в никуда. Пальцы сами сжались в кулак — будто снова держали перо, методично выводившее в блокноте: «три часа сорок семь минут — первая попытка каннибализма. пять часов часов двенадцать минут — систематическое поедание». Совершенно нормально — фиксировать, когда мать начинает рвать зубами плоть своего ребёнка.       Наука требует жертв, но сейчас от написанного тошнота ударила в горло, острая, как запах горелой плоти из вентиляции той лаборатории.       Он захлопнул блокнот — не воображаемый, а реальный, тот самый, что до сих пор носил с собой. Завтра… да, завтра нужно измерить пределы человеческого крика. Чисто для статистики. Хотя его собственное горло вдруг свела судорога, будто в предчувствии чего-то. Смешно. Совершенно смешно.       Но цифры не исчезали. Они плясали перед глазами, сливаясь с магической проекцией последнего эксперимента.       Ло провёл рукой по воздуху — и хаос ожил.       Город. Виридис.       Люди в нем метались, как муравьи, потревоженные в муравейнике: одни кричали, другие молились, третьи застывали на месте, не в силах осознать масштаб катастрофы, — идеальная модель паники.       Он прищурился, увеличивая изображение. Вот женщина прижимает к груди ребёнка — её губы шевелятся, но звук отключён. Вот мужчина в костюме бьёт кулаком в дверь запертого банка. А вот старик просто сидит на скамейке и смотрит в небо, где клубится ядовито-жёлтый дым.       — Интересно… — Ло наклонил голову, отмечая реакции в протокол. — Страх, гнев, апатия. Предсказуемо.       Где-то в глубине лаборатории послышались шаги.       — Ло.       Он не обернулся. Знакомый голос и присутствие — Эграссель.       — Ты опять запустил симуляцию.       — Не просто симуляцию, — Ло провёл рукой по воздуху, и изображение сменилось — теперь на нём был график: кривые стрессовых реакций, уровни адреналина, процентное соотношение типов поведения. — Это данные. Живые. Они помогут нам предсказать, что делать, если Тадмавриэль решит уничтожить нашу реальность.       Эльф молча подошёл ближе. Его золотистые волосы отражали мерцание пустотной маги Лололошки, а глаза — те самые, что обычно светились мягким светом — сейчас были холодны.       — Ты играешь с их страданиями. Ты что забыл, ради чего мы начали всё это? — голос Эграсселя звучал как эхо. — Ты хотел спасать, а не уничтожать.       Ло наконец оторвался от экрана.       — Я помню. Поэтому я и изучаю их. — Он щёлкнул пальцами, и симуляция города исчезла, оставив после себя остаточные искры. — Когда Тадмавриэль окончательно сойдет с ума, он не будет ждать, пока мы приготовимся, ему не будет важно сколько погибнет. Он сожжёт десятки миров за капли. А я… я ищу способ этого избежать.       — Ты играешь с огнём, который сожжёт тебя первым, — затем Эграсса замолчал.       Тишина.       Эграссель скрестив руки смотрел на него, словно пытался разгадать — где здесь правда, а где просто оправдание.       Ло повернулся и возобновил проекцию.       — Ты хочешь остановить меня?       Эльф не ответил. Но когда Ло снова запустил симуляцию — на этот раз с измененными параметрами, — Эграссель остался стоять рядом.       Наблюдая.       Как всегда.

***

      Подвал. Очередная жертва.       Ее или его крик разрывал воздух — высокий, истеричный, полный животного ужаса. Ло бросился вперед, но…       — Закрой её! — голос. Его голос. Настоящий: не эхо памяти. Не галлюцинация. Не кошмар. Эграссель. Ло замер. Кровь в жилах превратилась в лед. Сколько лет? Сколько ночей он провел, пытаясь воссоздать этот голос в своих записях? Сколько раз прокручивал в голове последние слова, которые тот сказал ему перед тем, как исчезнуть?       Крик жертвы оборвался. Наступила тишина       — …Эгр… — имя сорвалось с губ само, хриплое, как скрип ржавых петель. Ответа не было. Только дыхание — не его собственное. Кто-то стоял за спиной. Ло не обернулся. Боялся, что если двинется — исчезнет.       — Ты… здесь? — прошептал он в пустоту. Молчание. Потом — шаг. Тепло. Запах — его запах — дождь и фиалки. Пальцы коснулись его плеча — легкие, как паутина, но настоящие.       — Закрой дверь, — повторил голос. Теперь — прямо у уха.       И Ло… Послушался. Тиканье часов на фоне замолкло, когда он выходил из подавала. Винтовая лестница скрипела под его шагами, каждый поворот — как новый виток в собственных мыслях. Каменные ступени, стертые временем, казались такими же изношенными, как и он сам.       Он не присутствовал в своем теле, а голос Эграсселя эхом звучал в голове, как навязчивый звон колокола, от которого не спрятаться.       «Закрой её». Всего два слова. Но они выжгли в нем все: надежда — та самая, что он сам вырвал из груди, как гнилой корень, — теперь шевелилась внутри, как что-то живое и ядовитое.       Он вернулся. Нет, не вернулся. Это был только голос. Но настоящий.       Или нет?       Ло остановился на площадке, сжав виски пальцами. Кто здесь? Он? Или просто пустая оболочка, которая никогда на самом деле не была человеком?       Дверь в его комнату стояла приоткрытой. Там — темнота. Там — ничего. Но он все равно шагнул внутрь. Обсерватория на краю города, название на вывеске которой давно стерлось, состояла из ржавых телескопов, которые словно скелеты забытых созвездий, замерли под разбитым куполом. Иногда он ловил себя на том, что ищет созвездие Архея — то самое, что Эграссель выложил для него из светлячков в их первую ночь в Академии. Но здесь небо было слепым.       Стеклянные осколки хрустели под ногами Ло, отражая в своих гранях бледный свет ущербной луны. Он не убирал их — зачем, если завтра это место может превратиться в пепел? Он развязал шарф, ощущая шершавую ткань. Фиалки уже не пахли — только пыль и его собственный пот. Но он всё равно завязывал его каждый день — по привычке.       На столе стояло множество кружек с недопитым кофе и походная ржавая плита. Дрожащие пальцы засыпали кофе в потемневшую турку. Искра пустотной магии — зеленоватая, холодная, как свет далекой звезды — чиркнула в воздухе. Внезапный всполох пламени лизнул его пальцы, но он даже не моргнул.       Огонь заплясал, отбрасывая на стены уродливые тени, цеплявшиеся за следы от гвоздей и пятна плесени. В воздухе смешались запахи — горького кофе, гари и… человеческой плоти.       Сначала он не чувствовал боли: только легкое покалывание в обожженных пальцах — будто они давно принадлежали кому-то другому.       Потом увидел дымок. Тонкая струйка поднималась от нового ожога на запястье — след от случайного касания раскаленной турки. Это помогало.       — Странно… — прошептал он, наблюдая, как кожа краснеет и вздувается. Но это была правильная боль. Та, что он заслужил. Та, что прочищала сознание лучше любого зелья.       Он специально провел обожженным пальцем по краю турки, чувствуя, как свежий ожог наслаивается на старый. Где-то под обугленной кожей пульсировало живое мясо.       Хорошо.       — Еще… — метал оставил ожог на подушечках пальцев. Бессонница. Он не спал уже… сколько? Трое суток? Неделю? Временные рамки расплывались, как эти ожоги на его коже, а каждая новая боль прогоняла кошмары.       Каждый ожог был лучше, чем те видения, что ждали его за закрытыми веками: Эграссель, протягивающий к нему руку, но вместо пальцев у него — ветви, покрытые инеем… Майки, чье лицо тает, как воск, стекая на лабораторный пол… — нет. Лучше боль. Лучше этот четкий, ясный, реальный огонь, чем те тени, что заползают в сознание, стоит ему только закрыть глаза, поэтому он намеренно прижал ладонь к раскаленной плите и запах горелой плоти смешался с ароматом кофе. Идеально — теперь то он точно не уснет.       Закончив он вытер пятно расплескавшегося кофе грязной тряпкой, брошенной рядом, но не до конца. Зачем? Все здесь было временным и даже он сам. За окном ветер выл, выбивая последние стекла из рам. Где-то внизу, в долине, мерцали огни города, который он когда-нибудь вновь по глупости уничтожит — или спасет.       Лололошка поднес кружку к губам, руки болели от ожогов, но это было отрезвляюще. Кофе был горьким и холодным. Он опять пропал в мыслях? На стенках кружки тёмные разводы. Он провёл пальцем по краю — когда-то в Архее Эграссель смеялся над его привычкой пить всё холодным. Когда он глотнул, то горечь разлилась по языку, как яд, как правда, как его имя — Майки.       Он не добавлял сахар. Не заслужил — память впивалась в ребра острее любого клинка: смех Майки, его глупые шутки про сестру, потом — взрыв, разговор и… пустота. Случайность. Ошибка в расчетах. Непростительная.       Ло сжал кружку так, что дешевый фарфор затрещал. Где-то в другом мире, в другом времени, Майки мог бы сейчас пить свой отвратительный сладкий кофе с корицей и смеяться. Но не здесь. Здесь был только он. И память.       Он закрыл глаза. Перед ними всплыло: Вальдхар, пьяный, пытается станцевать на столе и падает прямо в торт. Эграссель фыркает, прикрывая рот рукой. Ло тогда впервые за десять лет рассмеялся.       Теперь причин смеяться не было. Он был один.       И последние страницы исследования Гуаха о связи душ, но из них был откровенно плохой собеседник. Хотя… если сойти с ума до нужной степени, то и они будут забавными. Теперь он понял, что кажется Завеса — не просто барьер, а симбиоз сил Эграсселя и Тадмавриэля, созданный Первыми, и что вероломно разрушить ее — значит убить Архей. Нужно искать шов дальше.

***

      Он шел по шоссе в никуда — этому асфальтовому гробу, растянувшемуся между двумя смертями — человеком несущем ее и одной из его многочисленных жертв. Дорога, которую он когда-то знал как путь к месту эксперимента, теперь обрывалась у ржавой стелы с картой Виридиса. Какая ирония судьбы — указатель на месте, которого больше нет. Водители иногда оставляли здесь цветы. Увядшие.       — Как… трогательно, — мысль далась с трудом, будто язык из-за долгой изоляции уже забыл, как формировать слова. Лужи под ногами чернели, отказываясь отражать его силуэт. Не из страха — нет. Просто некоторые вещи слишком незначительны, чтобы оставлять след даже в воде.       «Это не сработает. Ты знаешь, что не сработает», — да, это правда: так сквозь завесу Архея он не прорвется, разорвать ее, как этот город означает уничтожить мир — магия была тесно связана с физическим: Завеса — не барьер, а кожа. Разрежешь её — и Архей истечёт, как рана, которую не зашить. Эграссель не сторож — он последний слой плоти, сдерживающий гниение. Он уже видел, как это происходит. В одном из экспериментов трещина в реальности раскрылась на секунду — и камень под его ногами превратился в пыль, не потому что разрушился, а потому что забыл, как быть твёрдым.       Глядя на руины Виридиса, он думал: «Если бы я тогда остановился…»       Но он не остановился и следующий город пал также.       Пока не остался только он — и пустота, которую нечем заполнить. Он стоял на его краю, и под ногами хрустело не стекло, не кирпичи, а… кости? Нет, просто куски бетона, вывернутые наружу арматурными прожилками.       Где-то внизу, в тени обрушенных плит, что-то шевельнулось.       «Крыса», — автоматически классифицировал мозг, — «Или тень от облака».       Он был последним гостем на этом балу. Последним звеном в цепи аплодисментов, что давно смолкли. И тьма вокруг… она не пугалась его. Она ждала. Терпеливо. Зная, что однажды он сам станет частью этого молчания.       Ветер носил по руинам конфетти из обгоревшей бумаги. Один розовый клочок прилип к ботинку. Им оказалась программа какого-то детского праздника. «Шарики, клоуны, сладкая вата».       Он наклонился, отлепил бумагу от подошвы — и вдруг ощутил, как время вокруг качнулось, будто маятник, задевший край часового механизма.       Воздух сгустился неправильно. Сперва — просто дрожь, будто пространство забыло, как быть твердым. Потом — резкий излом реальности. Скулы. Подбородок.       И глаза. Два ослепительных прожектора, режущих темноту вопреки всякой логике.       «Глаза?» — он медленно отступал назад.       «У теней не бывает глаз», — разум цеплялся за эту мысль, как за спасительную соломинку.        «Н-не может же?»       Белые зрачки. Пустые, как экраны мертвых мониторов. Они преследовали каждое его движение с… любопытством?       Почему?       Городские звуки начали тонуть один за другим — сначала исчез лай собак, затем гудение трассы, растянувшееся в низкий гул, наконец — последние обрывки смеха. Темнота пережевывала реальность медленно, пока не остался только:       Холод.       Он почувствовал его раньше, чем осознал — мурашки поползли по спине, будто кто-то провел ледяным гвоздем вдоль позвоночника. Воздух в легких кристаллизовался, каждый вдох царапал изнутри, будто он вдыхал битое стекло: мороз проник глубже кожи, глубже мышц — прямо в костный мозг, превращая тело в окаменелость.       ЩЕЛЧОК.       Фонари вспыхнули с болезненной яркостью. Тени резко обрезались, как бумажные силуэты. Ни глаз, ни тьмы — только влажный асфальт и слишком обыденный запах пепла перед кратером, где когда-то высился Виридис.       Но тело не получило сигнала: мышцы все еще сведены судорогой — пальцы закоченели в неестественном полураскрытии, будто пытались ухватиться за несуществующую поверхность. Сердце колотилось где-то в районе горла, неровно: Тик… Так, как сломанный метроном. Слюна во рту была густой и металлической, словно он прикусил термометр.       И тогда —       — белая молния боли рассекла грудину, выжигая все мысли. На миг сознание стало чистым листом бумаги, ослепительно белым, пока где-то вдали не раздался собственный хрип: воздух вырывался из легких, как пар из перегретого котла.

      Хватит нырять в прошлое как в могилу. Время ещё не кончилось.