Мальчик с привкусом вишни

Антон идёт по тёмному переулку. Ноги будто налились свинцом. Он ясно чувствует — за спиной кто-то есть. Не кто-то. Он. Мужчина. Он не оборачивается. Не нужно. Он просто знает, что тот стоит рядом. Шаг. Ещё шаг. Воздух темнеет, будто чернота этого человека разливается вокруг. Становится трудно дышать. Антон пытается сделать вдох — но не может. Грудь сжимает. Мрак давит, как бетонная плита. …Будильник. Он вскакивает. Привычное утро, но дышать по-прежнему тяжело. Открывает глаза — а на лице растянулась Мася. Его любимая кошка. Он осторожно убирает её, и та жалобно мяукает, будто обижена. Мася вообще разговорчивая. Что ни сделай — сразу подаёт голос. Окрас у неё базовый: чёрно-белый. Но природа пошутила — прямо на морде белым пятном красуется нечто, что Антон называет «хуй». На чёрных лапках аккуратные белые «носочки», а хвостик венчает белая точка. Антон обожает кошек. А они — его. Мася подпускает к себе только его. От других требует только миску и лоток. Ей уже пять, но она носится по квартире, как котёнок. Игривая, будто заведённая. Играется с Антоном постоянно — только вот без пощады. На его руках не заживают глубокие царапины. Когда Шастуна кто-то раньше спрашивал про порезы, он легко отшучивался: — Да это кошка, не переживай. Прости, Мася. Он вышел из этих мыслей уже в ванной. Иногда он чувствует себя странным — любит кошку сильнее, чем самого себя. Расскажи кому — подумают, поехавший. Он уставился в зеркало. Мешки под глазами всё глубже, взгляд — тусклее. Что-то в нём шевельнулось. Он медленно спустил резинку шорт и посмотрел на бедро. Да, он считал себя умным. «Резаться там, где не видно — это продуманность», — когда-то думал он. Раньше резал запястья, не думая о венах. Были и плечи, и предплечья. Кто-то сказал бы: мерзко. Но не он. Антону до сих пор нравится эта…эстетика. Шрамы, бинты, кровь — это всё находит отражение в его рисунках. Но об этом — позже. Он выходит на кухню. Мася вьётся у ног, требует завтрак. Антон насыпает ей влажный корм, и она моментально втыкается в миску и ставит чайник. — Блять… сегодня экзамен… Лишь бы на бюджет, иначе мне пиздец, а не учеба, — выдыхает он. Чайник зашипел, наполняя кухню паром. Две ложки сахара в зеленый чай с вишневым ароматом - привычный утренний ритуал. Антон закрыл глаза, вдыхая запах. Вишня... Его личный парадокс. Душился этим ароматом в гелях для душа, жевал жвачку с этим вкусом, мечтал о вишневой олимпийке от Adidas. Но настоящие ягоды вызывали отвращение - слишком они были похожи на засохшую кровь Допив чай, он возвращается в комнату. До выхода — полчаса. Он тратит всё это время на подбор колец и браслетов. Это не просто стиль. Это защита. Это броня. Выбегает из квартиры, скуривает сигарету на бегу — почти ритуал. Садится в маршрутку. От него несёт сигаретами, и люди брезгливо ёжатся. Антону плевать. Он достаёт наушники, включает музыку и смотрит в окно. За окном мелькали знакомые улицы. Те самые, по которым всего месяц назад бежал в школу. Теперь - в колледж.  Жизнь изменилась.  Но тревога осталась. Сегодня экзамен.  Сегодня решится все. ***  Антон затянулся сигаретой до хруста в легких, но ком в горле не исчез. Дым выдохнул резко, будто хотел выплюнуть вместе с ним всю дрожь, что сковала пальцы. Окурок, размазанный под ботинком, оставил на асфальте черную отметину - еще одна метка на карте его тревог. Шум голосов нарастал по мере приближения к входу. Толпа абитуриентов оказалась сплошь мужской - стриженые затылки, мешковатые худи, перешептывания сквозь сигаретный дым. И вдруг - пятно тишины.  Она стояла, прижав к груди папку с бумагами. Ничем не примечательная, кроме того, что была единственной. Блондинка, волосы собранные в небрежный хвост, выцветшие джинсы и белая футболка с едва заметным пятном у ворота. Когда она нервно прикусила губу, Антон разглядел, что помада на ней уже облезла по краям.  "Хотя бы не красотка", - подумал он с неожиданным облегчением. Красивые требовали усилий, игры, масок. А он был слишком пуст для спектаклей. — Эй, чувак! Парень в потертой косухе вынырнул из толпы, как рыжий черт из табакерки. Прямые чёрные волосы, собранные в хвост, и сигарета за ухом, которую он сейчас же засунул в уголок рта. — Я Сережа. Ты... бля, да ты же тот чувак с вишневыми конверсами! — Он был в этом колледже весной, в день открытых дверей.  Антон машинально потрогал шнуровку на своем правом кеде.  — Ага, это я. Антон. — они пожали друг другу руки. — Ну что, готов к экзамену? — Сережа хлопнул его по плечу, и Антон едва не поперхнулся собственным сердцем, выскочившим в горло.  — Расслабься, тут все просто. Английский - если знаешь, как часы называть, уже полдела. Матеша - хуйня, формулы дадут. Русский... ну, тут как повезет.  В этот момент двери открылись, и толпа хлынула внутрь. Антон успел лишь кинуть взгляд на телефон - сообщение от Димы:  Димазавр 8:58 Удачи, псина Он быстро набрал: "Тебе тоже", но отправить не успел - Сережа уже тащил его за рукав в здание. Английский прошел как в тумане. Антон слышал, как его пальцы стучат по парте, выбивая нервный ритм, но задания всплывали перед глазами сами собой. Present Perfect, часы, неправильные глаголы - все это оседало в голове четкими строчками, несмотря на дислексию, которая коверкала буквы при чтении.  Математика далась тяжелее. Цифры плясали перед глазами, но база, которую он вдолбил себе в голову за последние месяцы, сработала. "Хотя бы на трояк", - подумал он, сдавая работу. Русский стал неожиданной отдушиной. Сочинение он написал о том, как в четырнадцать впервые вырезал на руке чужое имя. Конечно, не напрямую - завуалировал под анализ "Героя нашего времени". Но когда проверяющая взглянула на него странно, он понял - она прочла между строк. Толпа вываливала из здания, как пружина, долго сжатая — кто курить, кто звонить родителям, кто просто стоять в ступоре. Жаркое лето щёлкнуло по лицу, как пощёчина: слишком ярко, слишком резко после полумрака аудиторий. Антон выдохнул. Впервые за день — по-настоящему. Он прислонился к колонне и провёл рукой по лицу, стирая пот и тревогу одним движением. — Э, живой? — Сережа вынырнул сбоку, будто всё время был где-то рядом. В руке уже новая сигарета, во взгляде — смешок. — Или всё, сдулся, чувак? Антон фыркнул, но губы невольно дрогнули в ответной усмешке. — Почти умер на матеше, — сказал он. — Но вроде не закопали. — Ну, если не закопали — значит, поступишь, — Сережа щёлкнул зажигалкой, подкуривая, — Здесь, брат, главное — не быть полным овощем. А ты норм. С изюминкой. Такой… подгнивший вишней. Антон хрипло засмеялся. Сережа улыбался тоже — чуть шире, чем следовало, будто ловил его реакцию. — Спасибо, конечно, — сказал Антон, — всегда мечтал быть фруктом из супермаркета с просрочкой. — Я, кстати, видел, как ты русский писал. Ты прям залипал. Типа, вообще упал в себя. Чё, писатель? — Нет, — пожал плечами Антон. — Просто иногда… слова лезут. Надо куда-то девать. Сережа кивнул. — Это правильно. Иначе они начнут грызть. Изнутри. У меня так с рисунками было, пока не начал тату делать. Теперь я на людях вырезаю. — Романтично, блядь, — хмыкнул Антон. — Ага. Поэтично даже, — протянул Сережа и заговорщицки склонился ближе. — Слушай, а давай потом пиваса бахнем. Когда результаты будут. Я тебя с пацанами познакомлю. Тебе понравятся. Там Мишаня — тупо добрый шкаф. Эдик — скользкий, но весёлый. А Саша… он странный. Но в хорошем смысле. Как ты. — Как я, — повторил Антон и подумал: “неплохой приговор”. Он кивнул: — Давай. 

***

Солнце клонилось к закату, растекаясь по небу выцветшим апельсином. В парке пахло липой и табачным дымом. У старого фонтана, в тени бетонных чаш, сидели двое. Антон разложил свой блокнот между собой и Димой, открыв чистый разворот. Блокнот был мягкий, уже почти тряпичный от времени, с мятыми уголками и обложкой, которую он сам исписал: “Вишнёвые осколки”. — Писать будешь? — спросил Дима, потягивая дешёвое пиво. — Или опять свои эти… штучки рисовать? — Ага, штучки, — сказал Антон и вытащил гелевую ручку. Он не рисовал по заданию, никогда. Просто вёл линию — и ждал, во что она выльется. Сегодня это была ветка — тонкая, с изогнутыми пальцами. На ней три ягоды, одна — будто тронута плесенью. Вторая — лопнувшая. Третья — блестящая, круглая. Из лопнувшей стекал тёмный сок. — Ты как? — спросил Дима вдруг. Без насмешки, без подкола. Редкий тон для него. — Как вишня, которую никто не ел, — ответил Антон, не поднимая глаз. — Переспел? — Подгнил. Они помолчали. Лёгкий ветер шевелил траву у ног. Где-то вдалеке лаяла собака, и дети катались на скрипучих качелях, хотя уже начинало темнеть. — Знаешь, что я написал в сочинении? — Ну? — Что хотел бы стереть своё имя. И чужое. Изнутри. Чтобы не болело. Я это, конечно, завуалировал. Типа, литературный герой. Но… Она прочла. Тетка, что проверяла. Я видел. По глазам. Дима не сразу ответил. Потом просто сказал: — Твое имя мне стирать не хочется. Антон прикусил щеку изнутри. Внутри что-то щёлкнуло, но не сломалось. Он дописал в уголке: “Сегодня я выжил.” — Слушай, а если мы пройдем, — сказал Дима, — то надо будет отметить. Серьёзно. Не вот это вот — “ай, пивка дернули”. А норм. Со смыслом. — С бутылкой водки на двоих? — Да хоть с вишнёвым ликёром, — усмехнулся Дима. — Главное, чтобы потом что-то осталось. Внутри. Антон кивнул, листая блокнот. На одной из старых страниц был рисунок — две чаши весов, одна с разбитым сердцем, вторая — с камнем. Равновесие. Он подумал, что, может, всё-таки… не совсем пустой.

***

Утро выдалось липким и влажным, как выдох города в июль. Антон сидел на краю кровати с телефоном в руке — палец завис над иконкой браузера. На сайте колледжа уже должны были появиться списки. Сердце стучало, как будто в груди поселился дятел. В углу кровати недно спала его кошка. Он нажал. Грузилось медленно. Потом — таблица. Фамилии. Баллы. Специальность. И вот — его имя. Бюджет. Антон застыл, выдохнул сквозь зубы. От облегчения на глаза почти навернулись слёзы — не от счастья, а от усталости. Всё-таки он вытащил себя. Не провалился. Он действительно здесь. Он будет учиться. Сообщение Диме отправилось автоматически:

Антон, 9:07

Я прошёл.

Ответ пришёл почти сразу, но короткий: Димазавр, 9:09 Я тоже. Но сегодня не смогу, бабушку в больницу повезли. Позже спишемся? Антон уставился на экран. Он так надеялся увидеться с ним — разделить этот момент, как они и мечтали. Но он написал только “Ок. Держи в курсе”, хотя внутри всё сжалось. Немного одинокий триумф. Немного тишины в момент, когда хотелось смеха. Через полчаса ему написал Сережа: Сережа, 9:38 Погнали сегодня на ржавый мост, познакомлю тебя с нашими. Ты теперь свой, чертяка. Антон набрал “а кто это — ваши?”, но стёр. Вместо этого написал:

Антон, 9:40

Погнали. Во сколько?

***

Мост, давно потерявший своё назначение, тянулся через пересохшую речку, похожий на позвоночник мёртвого чудовища. Всё вокруг было заброшено — кусты, граффити, сигаретные фильтры под ногами. Но здесь собирались. Это место знали все, кому было куда деться вечером. Антон пришёл первым. Стоял, щурясь на медленно сползающее солнце. Через несколько минут появился Сережа — в тех же черных джинсах и всё с той же сигаретой за ухом. — Йо, чёрт вишнёвый, — улыбнулся он, кивком приглашая идти дальше. — Пацаны уже там. На противоположной стороне моста сидели трое. Двое курили, один с наушниками крутил крышку от колы, не глядя на мир. — Это Эд. Миша. И Саша, — махнул рукой Сережа. — Эд — с мотором вместо мозга. Миша — самый спокойный на планете, но если он начинает ржать — спасайся. А Саша… ну, Саша странный. Его все любят, но никто не знает почему. Антон кивнул. Всё внутри было натянуто, как тетива — будто вернулся в первый класс, только хуже: теперь он знал, что людей нельзя просто спросить “ты будешь моим другом?” — Это Тоха, — объявил Сережа, сев рядом с Эдом. — Новый гений с дислексией. На экзаменах выдал что-то про Грушницкого и лезвие, я вахуе. — Он ещё и умный? — фыркнул Эд. Волосы сине-чёрные, лицо наглое. — А не бьёт по утрам, если будильник орёт? — бью — буркнул Антон. Секунда тишины — и все заржали. Первый лёд треснул. Миша протянул ему банку колы. Саша молча махнул рукой, кивнул, будто видел в нём что-то знакомое. Они говорили обо всём — о том, как завалили геометрию в 9 классе, о самой красивой училке в колледже, о том, как чуть не спалили заброшку на окраине. Антон не сразу понял, когда начал смеяться вслух. Или когда почувствовал, что сидит уже не «рядом», а «вместе». Он замечал, кто кому перебивает, как Саша смотрит в сторону, когда врёт, как Эд говорит “понял?” в конце каждого предложения. А ещё он понял, что Дима бы здесь не вписался. Не в плохом смысле. Просто слишком разный тембр. Позже, когда небо стало тёмно-синим и зажглись фонари, Сережа шепнул: — Ты норм. Пацаны тоже говорят. Чуть странный, но это, типа, стиль. Антон кивнул. И только потом спросил: — А вы давно все знакомы? — С детства. Кроме Эда. Он с другого района, но приклеился. У него башка оторванная, но весело. Ты щас втянулся, Тоха. А назад — только через окно и ночью. Смех. Кто-то включил музыку. Антон сел чуть в стороне, достал из рюкзака блокнот и наугад открыл страницу. Рядом кто-то стукнул каблуком по металлу моста — глухой ритм. Под него Антон начал рисовать. Линия. Ветка. Тень. На ней — четыре вишни. Одна — немного тронута плесенью. Одна — с трещиной. Одна — слишком спелая. И только одна — ровная, блестящая, как будто её берегли. В углу он приписал: “Стая. Даже если каждый — немного гнилой.”

***

Антон шёл по коридору колледжа, где запах линолеума и дешёвой краски въедался в ноздри, как будто в тело впечатывался сам факт его взрослой, но какой-то фальшивой новой жизни. Первый курс казался чем-то большим, чем просто “новая ступень” — он был чем-то вроде выживания. Марафона. Болота. Иногда ему казалось, что он просто заново учится дышать. Только теперь с внутренней дырой в груди, которую уже невозможно зашить привычным способом. Он часто сидел на парах, уставившись в окно. Дима поступил в другой колледж — медицинский. Они общались, но всё равно было чувство, что время уносит их в разные стороны. Иногда они созванивались, Антон смеялся в трубку, но потом долго молчал, вытирая глаза. Он ничего не говорил. А Дима будто знал — но не спрашивал. С новыми ребятами поначалу было тяжело. Слишком разные. Слишком шумные. Слишком чужие. Но потом как-то само сложилось — через пару общих проектов, тупых шуток и перекуров во дворе колледжа. Сережа оказался тем, кто смотрит глубже. С ним не нужно было притворяться. С ним можно было молчать — и это считалось разговором. А потом как-то так вышло, что они сидели на лестнице, болтали про жизнь, и вдруг Сережа сказал: — Знаешь, я не умею быть лёгким. У меня свои тараканы. Антон чуть заметно улыбнулся, будто проверяя: “а насколько свои?”. — Ну-ка. Сережа закатал рукав. Шрамы. Тонкие. Разные. Некоторые уже почти исчезли, другие — будто только недавно начали светлеть. Антон опустил взгляд, потом достал из кармана резинку от шорт и чуть оттянул вниз. Там — его. Их. Те же самые линии. Они молчали. Но это было как рукопожатие — настоящее. Через боль. С Сашей и Мишей тоже сложилось. У них была своя, громкая, чуть пацанская атмосфера, с которой Антону было сначала не по себе. Но Миша оказался добряком, а Саша — просто странным. Но честным. И уже к весне они как будто все были частью одного звена, цепочки. Все — кроме Эда. Эд… был рядом, но как будто в другой комнате. Он приходил, тусовался, смеялся громко, но как только вечер заканчивался — исчезал. Он будто не хотел, чтобы кто-то знал его настоящего. И возможно, никто толком и не знал. Даже Саша. Антон чувствовал, что Эд иногда завидует — или злится — но тот никогда не говорил прямо. Однажды Сережа бросил: — У него просто нет пары. Все мы — кто-то с кем-то. А он… Антон кивнул. Понял. Саша жил у бабушки Миши. Почему так — Антон узнал только в конце первого курса. Оказалось, Саша из другого города, а в общаге жить категорически не хотел. И бабушка Миши, добрая старая женщина, приютила его у себя. Забавно, как тесно всё оказалось связано. Серёжа жил в общежитии. Он сам родом из Выборга и вряд ли мог себе позволить другое жильё. К тому же, парню было норм — он не особо зависел от места. Зато у него была машинка для татуировок, и руки из правильного места. К первому курсу он уже колол на полную: и себе, и друзьям, и даже левым людям за небольшую плату. У него были шрамы, но тату скрывали их как щит. Антон тоже подумывал сделать себе несколько.

***

А потом появилась Она. Студентка с другого курса. Светлая. Яркая. Такая, как в песнях, что Антон слушал по ночам. Он не заметил, как начал носить только те кольца, которые, по её словам, ему шли. Как стал гладить рубашку. Как писал ей длинные сообщения, а отвечала она коротко. Он смеялся, когда она его игнорила. “Ну просто занята”, — говорил он друзьям. “Ну я не надоедаю”, — шептал себе в подушку. Он бежал за ней, как щенок. Писал, звал, предлагал, ухаживал. А она смеялась. Говорила: — Ты милый, правда. Но это не серьёзно. Иногда он чувствовал, что она испытывает его. Как кукловод дёргает за нитки. Он верил в их “пока что” и не слышал в её голосе “никогда”. Пока однажды не увидел, как она целуется с каким-то типом у выхода из колледжа. Он не заплакал. Просто пошёл в туалет. Закрылся в кабинке. Сел на унитаз, сжав кулаки так, что побелели костяшки. И от давления ногтей в ладонь появились полумесяцы. И долго смотрел в стену. А потом вышел, будто ничего не было. Но после этого всё стало будто тусклее. Он уже не верил в вишнёвую любовь. Он стал слушать тяжёлую музыку. Рисовать мрачные картинки. И сжигать письма, которые никогда не отправлял. Первый курс закончился как-то незаметно. Всё вроде только началось — а уже позади. Экзамены сданы, смехи в курилках стихли, коридоры на время опустели. Дима, несмотря на учёбу в другом колледже, остался рядом. Они виделись примерно раз в неделю — не так часто, как хотелось бы, но достаточно, чтобы Антон не забывал: где-то в мире есть человек, который знает его лучше всех. Самый близкий. Самый свой. Лето снова пахло свободой, но теперь уже другой — не наивной, а будто выстраданной. И хоть в этом году многое изменилось, Антон всё чаще ловил себя на мысли, что именно сейчас его жизнь начала приобретать очертания чего-то настоящего. Будто всё до этого — была только разминка.