mirror-touch synesthesia

Контрапункт.

      Дженни, как и самой Джису, всего лишь двадцать два года. Впервые им довелось столкнуться в музыкальной школе. Горящей музыкой Джису посчастливилось встретиться с такой же страстной пианисткой, как она сама, правда та ещё жила танцами. Со временем они определили роли: Джису играет, а Дженни — танцует.       Но Дженни далеко не такая пианистка и танцовщица, как принято по стереотипам: она не мягкая и в ней отсутствует нежность, изящество, однако возле возлюбленной принимала ангельский облик.       Возможно.

Начало истории. Пять лет назад.

      Погода вокруг весьма благоприятна: она целует бархатную кожу Джису, и та, хоть и невольно, всё же улыбается. Длинные ухоженные волосы аккуратно собраны в низкий хвост, макияж свежий, почти естественный. Девица одета опрятно и даже прилично; подобный вид полностью подобает музыкальному учреждению, куда она, не спеша и наслаждаясь спокойными думами, направляется.       Дойдя до необходимого пункта назначения, Джису снимает наушники, а затем, вовсе непринуждённо, обводит взглядом всех присутствующих. У двери стоит парень, которого она пару раз видела: тот посещает сие место только по вторникам и четвергам. Занимается исключительно во удовлетворение личных интересов, а не так, как Джису — то ли для дальнейшей перспективы профессиональной пианистки, то ли просто потому, что её будущая роль в кино подобного требует. А учится она, на минуточку, на факультете актёрского искусства.       Помимо парня, здесь стоит ещё девушка, которая одним своим видом даёт знать, что беспокоить её явно не стоит. Она, явно предпочитающая отчуждение от социума, закрывает своё лицо чёрной кепкой и следом за этим движением нервно дёргает ногой. Джису вмиг меняет настрой: идеальные брови хмурятся, а выразительные губы дуются, выражая подобной мимикой откровенное непонимание происходящего. Что подобная девушка могла здесь забыть? Вот какой вопрос возникает в голове любопытной Джису, которая продолжает изучать, по всей видимости, новенькую — ранее она её не видела.       Ким, чисто из уважения, отводит заинтересованный взгляд, будто бы понимает, что девушку, сжавшуюся в тени, этим напрягает. Джису невольно водит плечом, выдыхает воздух из лёгких и фокусирует внимание на других вещах. Нет, стоп. Почему незнакомка такая странная? И из неё пианистка? Да ни за что! От неё веет смертью. Как таких людей называют в современном сленге… Dead inside?.. Точно! Именно так.       Джису чуть ли не смеётся, прикрывая рот ладонью. Взгляд снова цепляется за неё: та, судя по всему, любит оверсайз худи с графическими принтами в стиле метал или гранж. Носит цепочки, кольца и крестики, избегает красивых женственных маникюров, как у Джису, и красит их самостоятельно, местами небрежно, в чёрный цвет. Заметно, что она часто ловит нервный тик и под влиянием стресса грызёт ногти, как, допустим, сейчас. Также она носит грязные кеды и её брелок с изображением аниме-персонажа на чёрном рюкзаке постоянно звенит. Нет, Ким таких людей нисколько не осуждает, просто много чего не понимает…       Незнакомка поднимает взгляд на Джису. И этот момент вынуждает девушку впасть сначала в ступор, а потом в неконтролируемое смущение — жертва пристального внимания оказалась чертовски красивой, да такой, что подобную красу ей доводится видеть впервые. Но очарование её весьма апатично; пугающая меланхолия живёт внутри её безразличных и настолько мёртвых глаз, что Джису, вовлечённая будто бы в гипноз, выныривает из вязкой тьмы и прерывает зрительный контакт. Становится тяжело. Светлая энергия Джису оскверняется чужой, более тёмной, всепоглощающей — силы будто бы иссякли.       К чёрту всё.       Джису пытается сохранить спокойствие на лице, она даже выпрямляется, выравнивая плечи и осанку для более уверенного вида. Выдыхает воздух из лёгких, стараясь игнорировать новенькую. Да что в ней особенного? Джису, что ли, никогда девушек не видела? Да нынче столько субкультур, что перечислять и перечислять! Правда есть небольшое оправдание, хранящееся в глубинах сознания: она чертовски любит красивых девушек. И не просто любит, не просто восторгается ими, как делают это подружки в здоровой дружбе, а прям предпочитает их в силу бисексуальной ориентации. Хотя, если честно, с уклоном на весьма понятный и очевидный пол.       …Преподавательница спустя долгие, по ощущениям, пятнадцать минут, открывает двери музыкальной студии или же, иначе говоря, дверь практического класса по фортепиано. Джису здоровается и мигом заходит туда. Сначала кладёт сумочку в индивидуальный для каждого ученика шкаф, закрывает её ключом, а затем садится за рабочее место, поправляя белую классическую блузку и юбку. Закончив с этим, она ожидает начала занятия, и пока что задумчиво сверлит взглядом свои элегантные туфли на низком каблуке, а иногда со скуки листает ленту в телефоне.       Тишина вдруг испаряется, когда преподавательница среднего возраста Хан Со Ён, работающая с группами людей, быстро организовывает рабочее место, расставляя необходимые вещи на столе, а затем подаёт мягкий голос, обращая внимание пяти людей на себя:       — Ещё раз всех приветствую. Возможно, вы заметили, что наши занятия начала посвящать новенькая. Думаю, стоит проявить уважение и познакомиться с ней. Её зовут Ким Дженни, и она очень талантливый человек. Надеюсь, вы поладите, и она вас так же многому научит.       Джису на эти слова реагирует мгновенно: заправляет прядь каштановых волос за ухо и поджимает губы, выдавая любопытство постоянными нервными движениями и взглядами. Хотя вряд ли её здесь кто-то анализирует, и маловероятно, что здешние разбираются в психологии столько же, сколько должен знать истинный актёр.       В том-то и дело, что эти занятия не для новичков, а для профессионалов узкой среды! Вот что поразило Ким. Да, она отчасти учится играть для будущей роли в сериале, и отчасти же из страсти к этому делу. Удивительно, что новая ученица по имени Дженни, несмотря на свой неряшливый и подростковый вид, посещает подобные заведения, хоть и складывается ощущение, что у неё нет возможности на такое. Почему она сначала не пошла в обычную музыкальную школу? Или же с детства активно этим занимается, как Джису, что заслужила должный авторитет?       Ладно, Джису не стоит быть настолько высокомерной и надменной. Ей-то какое дело? Но почему новенькая вызывает сильный интерес… Ким сама не помнит, когда в последний раз испытывала похожее влечение к кому-то.       В центр студии идёт Дженни, и её безразличное лицо, говорящее вместо неё «отстаньте от меня», неожиданно приобретает живость; уголки пухлых, но чуть суховатых губ, приподнимаются, и даже вполне искренне, а милые щёки так и хотят, чтобы их расцеловали. Девушка в качестве вежливости быстро кланяется, говоря следующее:       — Всем привет. Как вы уже знаете, меня зовут Дженни. Буду рада познакомиться и работать с вами, — её тон спокойный, безэмоциональный, как и лицо самой обладательницы, но улыбка… Она заостряет внимание Джису.       Эта улыбка не такая, как у всех: чисто из вежливости. Она будто бы искра, выходящая из тьмы, которая доказывает то, что мёртвое всё же способно воскреснуть и восстать из пепла. Она настоящая и, кажется, не для всех — либо Джису романтизирует, либо видит то, что не видят другие.       И конкретно этот факт Джису считает чем-то особенным. Когда замечаешь мелочи, как, допустим, простую улыбку — чёрт, а что в ней такого? То это служит истинным интересом. Если у Ким спросят, что для неё любовь, она ответит, что это про взаимный восторг. Приятно наблюдать за влюблёнными глазами, в чьих горит страсть к излюбленному делу.       Это не про собственничество, не про жертвы, не про созависимость, где один разрушает второго, считая, что это любовь. И не про чрезмерные чувства, где человек не может прожить без избранника ни секунды, напрочь позабыв о личной жизни и о себе. Нельзя в отношениях растворяться. Что же делать потом, после расставания? Собирать себя по частям, ища свои остатки по бесконечному лабиринту, а в худшем случае, у специалиста? Нет, любовь для Джису — это про что-то независимое и одновременно настырное чувство.       Ты любишь, но отпустишь, если понадобится. Любишь, но не больше, чем себя. Уважаешь партнёра, слышишь его и бережёшь, при этом не забывая о себе. Любовь — это замечать особенности в характере человека и принимать его таким, какой он есть, ведь твой партнёр — осознанный выбор.       Это явление субъективно, однако для Джису это всегда про что-то здоровое и стабильное. Химия и страсть — одно, и в ней в основном доминируют эмоции и их дефицит. Устойчивые, надёжные и спокойные отношения, где царит понимание, принятие, обсуждения проблем и непременный приход к компромиссу — другое. И Джису предпочла бы конкретно последнее воздыхание.       Она не хочет драмы в жизни — и так сполна её ощутила после прошлых отношений, давших ей немаловажный опыт. Теперь она хочет либо одиночества, полного любви к себе и к тому, что делает, чем горит, либо чего-то гармоничного с кем-то.       От дум её отвлекает обворожительная игра на пианино: каждая нота очаровывает, заставляет потерять самообладание. Джису сразу поворачивается к источнику мелодии и едва дышит — кислород забывает, как насыщать лёгкие. Изящные пальцы начинают дрожать, и в этот миг девушка понимает: у неё первый этап вовлечённости — она видит в чужих оживших глазах страсть и сама влюбляется в то, как эти дивные очи в момент вдохновения выглядят.       Меланхолия. Везде играет меланхолия.       Джису погружается в неё, наслаждается тем, что творят искусно играющие пальцы этой дамы. Всё же первое впечатление обманчиво. Но ей всё так же кажется, что Дженни испытывает некую боль, о которой никому не может сказать, и поэтому отравляет саму себя своей же тоской. По её лицу видно, что она снова поникла, от чего мотив аккордов становятся более разрушительными, напоминая похоронный марш. Кажется, ещё немного, и Джису поддастся эмоциям и, в конце концов, заплачет. Но всё, что ей остаётся делать, это хладнокровно слушать, взирать на тёмный, почти эфемерный силуэт падшего ангела, и испытывать некое наваждение.       Почему Джису кажется, что она — яркий свет, а Дженни — вечная тьма, которая сама предпочла этот путь? Темнота, в которой вполне комфортно, и от неё нет серьёзных причин избавляться.       …Конец игры.       Вокруг одни восклицания:       — Шедевр! Красота! Искусство!       — Какая ты талантливая! Слушать было — одно удовольствие!       — Ты великолепна!       А Джису, оставшаяся одна, не прокомментировавшая сие исполнение, неловко мешкает. Она даже не знает, что сказать, ведь тронута до глубины души… А Дженни как будто даже не ждёт от неё комплимента, просто благодарит всех, кто уделил ей внимание. Но когда она проходит мимо, Джису аккуратно хватает её за руку, тем самым останавливая, впервые заговорив с ней:       — Почему именно фортепиано? — спрашивает Джису, пристально глядя на лицо, которое снова не выражает никаких эмоций.       Дженни как будто долго не думает над ответом и быстро отвечает новой собеседнице:       — Это единственное, что заставляет меня жить. Лишь играя на нём, я могу выразить свои чувства, хоть и с подтекстом: для каждого правда своя, и восприятие субъективно. Каждый начинает думать о своей боли, когда слышат драматичную музыку, — заканчивает свою мысль Дженни. Она садится на первый попавшийся стул и закидывает ногу на вторую, принимая наглую, почти атакующую позу, как мужчина. Трёт тонкими пальцами свои сухие уста и задумывается, а затем спрашивает: — Ну вот ты что ощутила во время прослушивания?       Джису не ожидала, что Дженни вовсе не скупая на ответы, а вполне даже общительная. Зря она думала, что та её пошлёт куда подальше. Если повезёт, то могут даже продолжить общение, но это зависит не только от желания Джису, а и от самой новой профессиональной пианистки.       — Я больше всего опиралась не на свои чувства, а на то, почему ты стала музицировать именно что-то такое меланхоличное. Однако не отрицаю того факта, что покорена твоим талантом. В отличие от тебя, я играю что-то более живое и энергичное, — говорит Джису, всё так же стоя.       Дженни же на эти слова хмыкает. Она больше не отвечает на зрительный контакт. Единственное, что делает, это снова дёргает ногой и, погрузившись в мысли, зубами сдирает лак с ногтей. Хмурится. Её нахальное положение тела, подтянутые рукава худи, язык, толкающийся за щеку, вовсе не соответствует женскому полу, от чего женственная и грациозная Джису едва ни фыркает от недовольства, потому что привыкла всегда быть милой дамочкой с манерами и воспитанностью. Ким даже не удивится, если та при ней, в студии, закурит.       Ким сама не постигает, почему ей так не нравится то, как ведёт себя Дженни. Возможно, она впервые видит таких девушек, что странно, ведь она немало раз состояла в отношениях с ними. Только нюанс в том, что Джису всегда попадались миниатюрные женственные кореянки, носящие платья, разбирающиеся, как сама она, в моде, любили делать макияж. А Дженни даже ресницы не накрасила, хоть ничем и не обязана — с чего бы ей вообще угождать Джису, она что, ей давала на что-то надежду?       Но ей бы правда подошёл мейкап.       Джису бы хотела, чтобы та стала её музой, послужила бы чистым холстом, на которой несостоявшаяся «визажистка» — Ким Джису — воплощала бы все свои великолепные идеи в реальность.       

* * *

      …Через некоторое время девушки покидают студию. Джису, ощутив уличный холод, накидывает на себя тренч, который взяла с собой заранее во избежание обмана погоды. После того последнего разговора она не стала ни о чём говорить с Дженни, и поэтому просто молча сыграла свою партию, продемонстрировав другим то, что её навыкам свойственно улучшаться с каждым разом, стоит ей только сесть за фортепиано. А по глазам Дженни было видно, что творчество Джису оживляло так же, словно клавиш касается она сама.       Но стоит только Джису выйти из помещения, надеть наушники и отправиться домой, так за ней следует Дженни, натянувшая на голову капюшон. Интересно, однако. Она идёт вовсе непринуждённо, впрочем, как всегда, но во взгляде таится живое кладбище, пока ветви деревьев колышут её тёмные волосы.       Джису нервно сглатывает слюну, потому что снова ощущает чёрную, гнусную ауру, прилипающую к её плоти так же настырно, как и когти дьявола, раздирающие кожу. Что-то Ким останавливает, от чего она замедляет шаг. Дженни становится рядом, криво усмехается, так болезненно и сухо, что меланхолия накрывает их души с головой. Джису сжимает кулаки, бегает глазами то вправо, то влево, пытаясь рассеять свои странные чувства. Неужели только сейчас ощутила чужое разрушение? Неужто заинтересованность так быстро испарилась? Или же это самообман?       — Джи-с-у-у, — тянет девушка, будто бы смакует чужое имя, — дай угадаю, твоё имя означает «мудрость и изящество»? — задумчиво произносит Дженни, проводящая пальцем по подбородку — по наблюдениям, это её привычка.       Джису недоумевает, откуда она так быстро узнала о её значении имени. Это в какой-то степени мило и необычно — никто ранее ей не говорил о таком. Мало кто акцентирует внимание на таких мелочах и интересуется наукой, как ономастика. И это чем-то трогает Джису, возвращая бабочек в животе, которые так отчаянно пытались поведать обладательнице тела о беде.       — Да, возможно, так и есть… Давно подобным не увлекалась. Может, только в детстве, — как-то неловко и неуверенно, переминаясь с ноги на ногу, говорит Джису; она кусает губы до искушения «кровопролития», вплоть до синеватого цвета, напрочь уничтожающий природный здоровый оттенок; длинные ногти царапают нежную кожу, оставляя на ней алые следы. Неужели это первые сладкие признаки селфхарма? Неужто это «эффект Ким Дженни»? Почему она одним своим присутствием очерняет яркий свет, исходящий постоянно от жизнерадостной Джису?       Почему энергия в теле истощается и становится трудно дышать? На кой чёрт настроение становится пасмурным? Давно Джису не ощущала подобного…       Дежавю.       — Ладно, я пойду. Рада была знакомству, — говорит Дженни, замечая изменения на лице Джису, — удачи тебе, — вкидывает привычно безразлично и, постояв полсекунды, одаривает последней сухой улыбкой, а после уходит.       — Да… взаимно, — выныривает из мыслей Джису, а потом новое чувство боли в теле начинает нуждаться в лекарстве, которое, видимо, есть только у Дженни. Она теряет самообладание и всевозможный самоанализ, наподобие: «Почему я это чувствую?», «Что мною движет?» Джису, ослеплённая потерей рассудка, бежит за Дженни, хватая её, как сегодня в студии, за локоть; Дженни, хоть и с небольшим удивлением, поворачивается, а затем, как дьяволица, усмехается, особенно после слов Джису:       — Стой, не уходи! Я хочу пойти с тобой.       А Дженни даже не против.       Джису не ошибалась — она так и знала, что рядом с новой, загадочной знакомой, не такой, как все, станет пассивной курильщицей. Дженни, в основном предпочитающая молчать и смотреть на мир через чёрно-белую призму восприятия, затягивается так умело и страстно, словно в этой затяжке она найдёт спасение. А рядом с ней демонстративно возмущённая Джису пытается закрыть нос; она не показывает недовольство напрямую, но это прекрасно читается по её открытой, не скупой на эмоции, мимике. Ещё минута, и она, кажется зафырчит; Дженни подобное зрелище забавляет.       Терпкий дым кишит по венам.       На самом деле, Джису не любит людей с зависимостями. Она девушка из приличной семьи, воспитавшая её до такой степени, что та ни разу не брала сигареты в руки, а пьёт только по серьёзным праздникам — и то, самую малость. Джису смотрит на этот мир слишком радушно, невинно, с чистым разумом — и это видно по её невинным глазам, манере речи и тошнотворной элегантности. Дженни, поглощённая в серой морали до боли в костях, таких никогда не поймёт, а если даже поймёт, то не станет такой же. Она не изменит своё мышление, не станет менять свою жизнь, и не потому что ей влом, а потому, что её всё устраивает.       Дженни хочет грязно блевать при виде счастливых, успешных и здоровых людей, однако Джису одним своим молчанием, одной неловкостью и живостью, одним взглядом как будто её насыщает — Дженни давно не улыбалась, но сегодня впервые за долгое время приподняла, хоть и с силой, уголки губ. Тогда почему получается так, что Джису рядом с ней испытывает упадок сил, а Дженни, ступающая по холодной тёмной земле — начинает видеть в ней не потенциальное место для её могилы, а небольшую энергию?       Что, в конце концов, происходит?..       — Какие у тебя планы на вечер? — задаёт вопрос Джису, которой надоело молчание. Они вместе идут только пять минут, а по ощущениям, как будто бы пять лет…       Дженни после этого слишком адекватного и приличного вопроса пробивает на издевательский смех. Джису вмиг напрягается, не понимая, а что смешного она сказала? Ей становится так неуютно, что она обиженно дует губы, едва сдерживая ком неприятных чувств. И зачем она последовала за ней? Нужно ли было ей тесное знакомство с новой ученицей?..       Дженни не может остановиться гадко смеяться — она сама не помнит, когда составляла планы на вечер, когда проводила его так, как подобает контингенту нормальных людей. Каждый вечер, да и день, ассоциируется у неё с бесконечным циклом серой картинки, вечной сонливости, бессилием, апатией, апатией и ещё раз апатией… И нежеланием жить, существовать, делать какие-либо телодвижения, мыслить и коммуницировать с людьми.       Дженни ничем не занимается, и поэтому она решила хоть одну мечту воплотить в реальность — и это стать профессиональной пианисткой. Хочет через музыку высказаться, и через неё — далеко не по словам, ведь они не способны выразить истинную человеческую боль — дать знать всем, что она сейчас чувствует. И раньше, когда энергия более-менее в ней пылала, она активно этим занималась, а потому сейчас всех откровенно поражает своими умениями.       Джису каждый раз, играя, набирает опыт, удивляя всех новыми навыками, а Дженни, садясь за музыкальный инструмент, будто бы идёт назад — там, где есть начало. Возвращается туда, откуда начинала — и это регресс.       Они слишком разные, и подобная истина в очередной раз, невидимой нитью, убеждает девушек в этом.       Дженни, немного успокоившись, моментально вкидывает:       — Пить. Я каждый вечер, уже как немалый срок, пью, — говорит так, словно в этом нет ничего такого.       Окурок летит куда-то вдаль, и последний шлейф дыма всё же проникает в лёгкие Джису. Она немного кашляет, и этим начинает раздражать Дженни. Какая же чувствительная.       Джису сразу же составляет в голове логическую цепочку, делая множество выводов о самой Дженни, как и о её здоровье, а затем, как истинная душнила, начинает эмоционально говорить.       — Так это же вредно… Ты ведь такая молодая, зачем калечишь себя?..       Дженни на эти слова закатывает глаза. У неё уже иммунитет на такие вопросы, после которых она теряет очередного человека в своём окружении. Одиночество уже въелось в душу, и она к нему привыкла.       — Это не твоё дело, Джису, — грубо отрезает Дженни. От прилива злобы импульсивность поглощает разум, — я сама несу ответственность за себя, и мне не нужно ничьё беспокойство. Это мой выбор, ясно?! — девушка впервые за день видит Дженни озлобленной, и это, местами, пугает.       — Ясно… — Джису ощущает дискомфорт. Её розовый мир меняется с каждой секундой. Она начинает понимать, что её позитивное мышление существует только внутри неё. Стоит выйти за границы этой прекрасной вселенной — и оказывается, что в реальности всё далеко не так хорошо.       …Они дошли до места, где вынуждены разлучиться. Поникшая Джису задаёт последний интересующий её вопрос:       — О чём ты мечтаешь?       На что Дженни с ироничной улыбкой отвечает, как будто это истинная мечта, заставляющая её ощутить страсть:       — О самоубийстве.