mirror-touch synesthesia

Умрём вместе?

      — Ты не против, если я буду называть тебя Нини? — спрашивает пьяная Джису.       — А ты не против, если я тебя буду называть Чичу? — искренний смех так и льётся из Дженни, а её тепло распространяется по тёмной ночи, которая осветлена их любовью, пылкими чувствами, переплетёнными пальцами и поцелуями с привкусом крепкого алкоголя.       Все самые позитивные эмоции сейчас включаются. Лёгкость кружит голову, а желание жить уговаривает желание умереть подождать хотя бы несколько мгновений. Отложить на потом. Прокрастинировать смерть.       А зачем умирать, когда рядом есть очень красивая, самая родная, нежная Джису? Девушка, которая скрашивает это блядское бытие и блядское существование, покрытые стойкой, затхлой плесенью.       Ветер заполняет лёгкие, колышет волосы; улыбка заставляет скулы болеть. Глаза закрываются в удовольствии, когда Дженни чувствует объятия Джису, её поцелуи, которыми она осыпает весь лик. Нежность. Любовь. Такая грязная, неправильная, очернённая, — но всё-таки любовь.       — Я ненавижу весь этот чёртов мир, но тебя я люблю. Ты та, для которой я сделала первое и последнее исключение, mein Leben, — окружённая вниманием, крепкими объятиями и светлой темнотой, с сухой красочностью говорит Дженни, чей голос убитый, но временно живой. Потому что рядом с ней стоит её жизнь. Её опора, земля под ногами и небо, дающее надежду на счастливое будущее с возлюбленной.       — Млею от твоих чудных снов, mein süßer Schmerz, — таким чётким голосом, актёрским и проработанным, так влюблённо и сладко отвечает Джису, очарованная этим моментом.       Планы. У Дженни, на удивление, впервые в помутневшем сознании, подсознании и бессознательном — как странно и поэтично это ни звучит — сверкают мысли о спокойной жизни, в которой присутствует всё то, о чём она и мечтать не могла. Как такие, как Дженни, вообще могут мечтать? Как такие, как она, разве могут нормально жить, как все люди вокруг? Но почему-то именно Джису стала поддержкой, стала той, рядом с которой не хочется опускать руки, ломаться, сдаваться и выбирать самый лёгкий способ — суицид. Джису — эффективный антидепрессант.       Как же жаль, что даже антидепрессант, заставляющий её цепкими когтями держаться за последнюю нить надежды, не помогает ей окончательно выбраться из пучины боли. Это временное воздействие. Любовь так же не вечна. И это то, почему Дженни сейчас меняется в лице.       Она висит на нити, но когда-то всё же останется поглощённой тьмой.       Алкоголь растекается по пищеводу уже рефлекторно, жадно, так, словно Джису существует для этого. Дженни уже давно знакома с этим. Сей напиток заменяет ей блевотный чай, помойное кофе и не менее безвкусную воду — поэтому у неё проблемы со здоровьем. Воду пить обязательно нужно, но для Дженни куда более важно думать о неважном.       Как, например, сейчас с любимой Джису — очернённой и испорченной, у которой грязный китайский макияж, заблюренные чёрными тенями веки, бордовые губы, стёртые в поцелуе, мини-юбка и топ, едва прикрывающий её грудь второго размера — Дженни эту информацию знает лучше всего. Грудь Джису полностью облапана, зацелована, утопает в порочных алых засосах, с высохшей слюной девушки, которая послужила искушением. Дженни всё мало и мало. Ей хочется трогать Джису везде так непристойно, по-собственнически, ломать под собой и ломаться под ней. И вот снова рука Дженни невольно тянется под её короткую юбку, пальцем грубо надавливая на желанное место, заставляя тем самым Джису скорчиться в стоне и согнуться в возбужденном порыве, до крови закусывая губу и бросаясь на шею обнаглевшей Ким Дженни.       — Ты что, прямо здесь хочешь? — скромничает Джису, вызывая у Дженни едкий смех.       — Я тебя хочу везде и всегда, — взгляд в темноте сверкает, а уличный спокойный ветер заставляет снова жить, желать, сходить с ума.       К чёрту всё. К чёрту все правила и границы разумного. Они поступят иначе.       Да, на улице ночь, а вокруг — одни заброшенные здания. Конверсы стёрты в пыль, и её Джису вдыхает даже тогда, когда Дженни снова очерняет её уста. Джису ухмыляется, отвечая на поцелуй — такой горячий, с язычком, с мокрым хлюпом, со стонами, слюной, которая скатывается по подбородку. Дженни вытирает и снова сжимает ягодицы Джису, проникая под бельё.       — Блять, мы такие озабоченные, — Джису отстраняется и задыхается от смеха. Кричит на всю улицу, смеётся, снова пьёт. У неё нет головы на плечах, но под кайфом так становится всё равно. Она не понимает, почему ей так классно, не понимает, почему у неё синяки на руках. Единственное, что она знает, — это то, что ей сейчас безумно хорошо.       Приличие и воспитание. С детства Джису воспитывали как прилежную девочку. Идеальной девочкой, которая чересчур добра, удобна для всех, покладиста и послушна. Все годы своей жизни она провела в ловушке этого нормального бытия, где нельзя показывать свою тёмную сторону, свою тень. Однако сейчас она показывает это по полной: стоны заполняют всю улицу, пальцы в кровь сдираются и маникюр портится, когда несколько пальцев Дженни активно трахают её, входят до самого основания, а горячий язык добивает. Ноги дрожат, веки подрагивают, слёзы жалко текут, пока тушь оседает синяками под глазами; бёдра двигаются в такт, она насаживается на пальцы, постанывая, как настоящая шлюха, изголодавшаяся по сексу.       — Блять, нет…       Джису не понимает, за что ей эти мучения: какого чёрта язык Дженни настолько умелый? Почему она одним прикосновением заставляет Джису грязно течь, ёрзать, молить, подставляться, раздвигать ноги, нагибаться, просить, трахать себя уже самостоятельно, думая о ней, о её замученном теле, о воскресшем трупе, красивой груди и талии Дженни, стройных ножках, прелестном лице, на котором только в удовольствие сидеть.       Джису не садится на некрасивые лица.       Она садится на мёртво-красивый лик, двигается на языке, создавая свой такт; любит двигаться медленно, пока клитор не начнёт мучительно ныть и киска не испачкает пухлые губы Дженни, а затем — всё растраханное лицо. Джису любит двигаться на языке чертовски медленно, выгибаться, открывая шикарный вид на божественное тело. Она точно не дочь Афродиты?       Джису любит кончать, задыхаться, любит, когда Дженни в этот момент входит в неё пальцами и начинает грубо трахать, сводить с ума клитор, который, бедный, и так набух и уже болит, зависим от сладкого язычка Дженни, настолько одержим им, что просит отлиза ежеминутно. А Дженни вовсе не жадная: с дьявольской улыбкой лезет между ног, ебёт, выжимает все соки, с упоением слушает характерные звуки — хлюпы естественной смазки, стекающей по изящным пальцам, входящим в неё то чересчур медленно, то чересчур быстро и глубоко, вплоть до того момента, пока пьяная Джису с грязным мейком и с сочащейся покрасневшей и полностью растраханной киской не кончит.       Джису — истинная некрофилка, раз уж любит прыгать на мёртвых пальцах под похвалу, под слова: «Хорошая девочка», «Шлюха», «Скажи мне, кому принадлежит твоя растраханная дырка», «Назови моё имя, когда кончишь», «Раздвинь ножки шире для мамочки», «Трахни ротик своей мамочки», «Ты послушная шлюшечка?», «Сколько язычков в тебе побывало до меня? Хочешь, чтобы, помимо моего, в тебе побывало ещё несколько языков и членов?», «М-м, как же ты хлюпаешь. Тебе хорошо, да? Тебе блядски хорошо?», «Да-да-да, корми меня, я так голодна, мне тебя так мало».       Тяжёлый вдох. Нет, это невыносимо. И Джису, кажется, сейчас начнёт сквиртовать от оргазма: внутри неё всё настолько чешется, красивое бельё ощущается липким, а дырочка судорожно сжимается, и она туго сводит свои ножки, дрожа всем телом.       — Господи… — слёзы потоком льются по её лицу. — Блять, как же мне охуенно…       Дженни, самодовольно усмехаясь, встаёт на ноги, вздёрнув идеальную бровь в снисхождении. Запястьем стирает всю влагу с лица и с тела Джису, аккуратно проводит пальцами по её спине, ощущая, как дрожит каждая мышца. Она делает шаг назад, обводит Джису взглядом сверху вниз, затем наклоняется, чтобы нежно поцеловать шею, одновременно поправляя волосы, заплетая их в локон за ухо.       — И не стыдно тебе быть такой дрянью, моя идеальная Ким Джису? Куда же делась твоя воспитанность? — издевается довольная собой Дженни, вводя Джису в лёгкое смущение.       — Да пошла ты, — закатив глаза, борясь с темнотой перед глазами и получив новую дозу эйфории, выплёвывает Джису.       И вновь в темноту, снова в болезненную ломку.       Утро, где вместо Дженни лежит Го Ын. Тихое мычание, боли и зажимы в теле, ослабевшая концентрация внимания. Равнодушие. Быстро собравшись, она увиливает отсюда куда подальше. Походка без чёткой координации, мешки под глазами, сломленные ногти. Одежда, которую следует постирать, ведь она пахнет порнухой и алкоголем, — но Джису плевать, и она так идёт на съёмочную площадку. Слёзы. Актёрская игра.       Вопросы к Дженни:       — Что ты сейчас чувствуешь?       На что она отвечает:       — Боль в костях.       И снова её нужно спасать, рыдать, умоляя о том, чтобы она не умирала. Чтобы не исчезала, не бросала, потому что она любит. Любит Дженни. Любит разлагаться вместе и хочет умереть с ней.       — Если умирать, то только с тобой, моя драгоценная Нини.       — Я того не стою. Я ничего не стою, поверь мне, — выходит из посиневших сухих уст так тяжело, так мучительно, так странно, словно она действительно сейчас умрёт.       А Джису — единственная, кто не хочет её смерти. Потому что людям в чатах Дженни глубоко плевать на неё.       Дженни иронично смеётся, когда видит в чатах очередного полностью сторчавшегося наркомана, чьи расширенные зрачки уже как родные; подружку-шлюшку, трахающуюся за деньги так же, как она сама — да, ваше окружение действительно определяет вас как личность; спившегося алкоголика; специальные закрытые группы, где объёбанные торчки продают наркоту; дерзкого металлиста, считающего себя ебать каким охуенным, хотя он из себя ничего не представляет; готессу, выкладывающую в Инстаграм свои пошлые фотографии во всевозможных ракурсах; и любимую — такую чистую Джису.       Вот это контраст.       Чувство вины давит на Дженни — она испортила Джису. Погубила её. Испортила ей жизнь. Но что поделать, если это единственный способ выжить? Инстинкт самосохранения работает по полной, и поэтому Дженни хватается за возможность снова побыть ублюдской эгоисткой.       — Только не умирай, хорошо? — Джису держит Дженни за шею, слёзы оплакивают её и смывают с неё всю грязь.       — Я постараюсь.       Но почему становится так плохо? Почему кажется, что она сходит с ума? Почему она сейчас встаёт и начинает кричать на весь дом так истошно, так невыносимо, что Джису успевает словить паническую атаку?       Да, её жизнь испорчена, однако в этом никто не виноват — лишь она сама. И по этой причине Джису сейчас позорится на съёмочной площадке из‑за накатившей истерики. Медики подбегают к ней, оказывают помощь, а та задыхается, полностью разучившись дышать. Как же странно. А перед глазами — Дженни: просит не сдаваться, просит жить. Стоит у надгробья, кладёт очаровательные цветы на могилу и говорит:       — Прости за то, что я тебя убила, мой свет. Но не печалься: скоро я обязательно к тебе приду. Ты не будешь одна. Я тебя уберегу от страха. Свет и тьма обязаны слиться воедино, сотворив абстракт, — и в её голосе звучит такая глубокая печаль, растянувшаяся на тоскливую мелодию пианино. — Мы обязательно поменяемся местами.       Посуда со скатертью летит к чертям собачьим, вода заполняет уши, и Джису ничего, кроме слёз, не слышит. Везде плач, паранойя, страдания, муки, вопли — как в психушке. Она точно не там? Джису начинает сомневаться в этом. Разбрасывает всё по дому, сжигает, а слёзы её всё льются и льются дождём, утопив тем самым квартиру Дженни. Сжечь её не получается, ведь вода и огонь — враги, как жизнь и смерть.       Го Ын распахивает дверь и встревоженно подбегает к Джису, обнимая со спины и стискивая её запястья. Становится немного спокойнее. Нож падает на пол.       — Я не верю в любовь, — голос, полностью искажённый истерией, сдавливает горло Джису. Тело мелко дрожит. Мыслить рационально не получается, и вместо неё это делает Го Ын.       — А она и не всем дана. Не в ней смысл жизни.       — Но что поделать, если мой смысл уже лежит под землёй? — стеклянные глаза Джису и её красное лицо причиняют боль. И за что ей эти страдания? Что у неё болит?       — Не пытаться воскресить в воспоминаниях то, что уже мертво.