mirror-touch synesthesia

За кулисами разума.

      В театр падают лучи солнца. Там стоит Джису, репетирующая трагичную сцену. Её руки изящно вытянуты, подбородок поднят. Реплики выходят из её уст — голос натренирован, чист и с хорошей дикцией.       — Господь, прошу вас, сжальтесь надо мной! За что мне эти мученья? Как же я согрешила? — реплика за репликой, драма за драмой, и Джису падает на колени, подняв глаза и сцепив пальцы в замок. Слеза по щеке течёт, разрезая её, словно лезвие.       В этот же момент Джису погружается во тьму. Туман окутывает её, ослепляет и заполняет лёгкие. Она кашляет, но без толку. Воздух, ощущающийся газом, лишает Джису жизни.       Оглянувшись вокруг, Джису, восстанавливая фокус внимания, подмечает, что находится в пустой белой комнате. Она настолько белая, что режет глаза. Нахмурившись, Джису видит молодого врача в белом халате. Та сидит, что-то пишет, а затем подправляет очки.       — Извините… где я? — тихо произносит Джису, борясь с тревожными мыслями, волнами льнущие к ней. — Я же только что была в театре.       Психиатр поднимает на неё глаза. Теперь её лицо видно чётче. Стоп… что? Почему у врача такое же лицо, как у Дженни? Джису испуганно жмурит веки, начинает интенсивно тереть их, пытаясь прийти в себя.       Что за чёртовы галлюцинации начались у неё?       — Оу, вы очнулись, — весёлым голосом произносит Дженни, — это замечательно, — она подходит к пациентке ближе.       — Дженни? Что ты здесь делаешь? — Джису поднимается на ноги. — Дженни… я так скучала по тебе, — расплакавшись, обнимает психиатра.       Однако её легонько отталкивают.       — Мы знакомы? Я вас вижу впервые. Мне вас привезли с алкогольным опьянением и бредом. В вашей крови нашли наркотики. Скажите мне, как давно вы употребляете?       — Что?!.. — вскрикивает Джису. — Я не пила и не принимала наркоту! Пять минут назад я находилась в театре и репетировала сценарий! — она постепенно начинает сходить с ума. Напряжённо думает о том, что же всё-таки сейчас происходит. Бред-то реально присутствует: Дженни, её девушка, сейчас стоит перед ней в образе психиатра, и ведёт себя так, будто они незнакомцы. Из-за непоняток, которые с ней происходят, пульс Джису ускоряется, а тревожность накатывает на неё по полной.       Дженни встаёт на корточки, внимательно смотря на лицо Джису.       — Вы не помните, чем занимались весь этот месяц? Хорошо, я вам расскажу, может, вспомните. Судя по словам ваших близких, сначала вы хотели сброситься с балкона; затем накинулись на девчонку в музыкальной школе и начали её душить; а после — по всему городу бегали с ножом, с жаждой пытаясь убить человека. Вас привезли сюда, и я с полной уверенностью могу вам диагностировать психоз. Ранее с вами вёл беседу главный психиатр, в результате чего он так же пришёл к подобному выводу. Вы, Ким Джису, не безопасны для общества, и теперь вы будете лежать в психбольнице.       И после этих слов жизнь Джису разваливается на руины.

* * *

      Чимин хочет поиграть с Дженни в интересную игру, а точнее, сексуальную практику ddlg, где он — заботящийся папочка, а Дженни — его маленькая девочка.       Он кровожадно усмехается, натягивая на её стройные ножки, осыпанными синяками, чулки. Чимин целует ласково ляжку, поднимается выше, оставляя после себя вязкую слюну. Его прикосновения не менее нежные, словно Чимин — любящий мужчина, а не простой секс-партнёр.       — Папочка хочет проверить, что у тебя там в телефоне есть, — Чимин, грубо выхватив устройство из её рук, начинает в нём рыться, пока его зрачки расширяются из-за накатывающей агрессии.       Сигарета, охваченная пухлыми губами, медленно тлеет, а пепел сыплется на ноги Дженни, обдавая жжением; взгляд Чимина становится ещё более тёмным, безумным.       — Папочка запрещает тебе с кем-то общаться, — цедит сквозь зубы Чимин, начиная изо всех сил сжимать хрупкую шею Дженни. Она плачет кровавыми слезами, из-за чего она кажется ещё более жалкой.       У неё ноги разведены в стороны, открывая вид на вытраханную киску, из которой истекает слюна; на ней очень милая одежда, словно она — японская kawai шлюха; кровь на губах смешана с ярко-красной помадой; веки с розовыми тенями робко дрожат; грудь растерзана, почти в бордовых засосах; а всё тело будто бы пороли всю ночь. Дженни всхлипывает, ощущая себя мерзкой, использованной. Хочется помыться, но наручники на запястьях не дают ей это сделать.       Чимин берёт её на ручки, как куклу, и несёт на кухню. Усаживает Дженни на стол, снова раздвинув ей ноги, и устраивается между ними, снова начиная её с мерзким хлюпом есть. Его горячий язык, как назло, очень умелый и качественно отлизывает, из-за чего она, сводя колени вместе, привычно быстро кончает на ухмыляющиеся губы Чимина.       Он всегда берёт Дженни тогда, когда хочет, потому что она — его послушная податливая игрушка, которую очень легко сломать.       Накормив Дженни с ложки, он заботливо вытирает салфеткой её губы. Она сидит на его коленях, выгибаясь в спине. Пальцы Чимина не теряют возможности пройтись по тонкой талии, по красивой спине и пышным ягодицам. Какая же она очаровательная. А детский образ ей безумно идёт.       — Обними папочку, — мягко шепчет Чимин, нуждающийся в её ласке. Дженни, надув губы, прижимается к нему, обвивая его крепкую шею.       Чимин накачан, и каждое его прикосновение излучает власть. Она — безвольная марионетка в его руках. Он всегда приятно пахнет, богато одевается и в обществе демонстрирует себя, как галантный мужчина. Трахается Чимин тоже хорошо. Жаль, что после каждого секса с ним Дженни чувствует себя грязной сукой, изменщицей, проституткой и тупой дыркой. Однако свежие купюры, хлопающие её по маленькой киске, так не говорят. Их роскошный запах затмевает каждое ощущение вины, которое Дженни испытывает.       Ёрзая на большом члене Чимина, Дженни словно напрашивается быть снова заполненной. Чимин, самодовольно хохотнув на это действие, вовсе не смеет ей отказывать.       — Твоя маленькая киска соскучилась по папочкиному члену, да, детка? — мурлычет ей на ухо Чимин, скользя холодными пальцами по ногам Дженни; она одобрительно кивает в качестве ответа и, целуя его, расстёгивает ширинку джинсов Чимина, проводит по нему пальцами несколько раз, вследствие чего он становится ещё более каменным.       Сидя на шикарном диване, Чимин томно дышит. В его глазах играют черти. Он притягивает Дженни к себе ближе, страстно целуя её. Губы Чимина так же становятся слюнявыми и красными из-за помады Дженни, которая уже вышла за контур.       Она чувствует, как член без презерватива в неё входит, да и похер, честно говоря, ведь главное — получить наслаждение. После всего этого Дженни напьётся противозачаточных, напичкается наркотой и алкоголем, вновь зажив нежизнью.       Болея депрессией, единственное, что Дженни может: пить, курить и трахаться, получая за это дополнительно деньги. Точнее, много денег.       Она настолько сильно удовлетворяет Чимина, закрывая его голодные мужские потребности и фетиши, что тот до сих пор не переспал ни с кем другим.       Ему нужна только Дженни, потому что она — умелая шлюха.       Дженни громко и порочно стонет, пока член входит в неё полностью, ещё сильнее растягивая её дырку. Она подмахивает ему, прыгает на нём, хорошо сжимается, доводя Чимина до ярких оргазмов. Она принимает всевозможные позы и даёт ему в любом виде, настроении и самочувствии. Она сосёт с громким хлюпом, берёт глубоко, не жадничая, пока слюна и сперма скатывается по её щеке. Она разрешает кончать в неё и на неё. Разрешает выебать в зад. Позволяет избивать, пороть, пинать ногами, шлёпать, одевать милые вещи, носить на руках, кормить, грубо сжимать волосы, почти вырывая их, снимать на видео, как её ебут, и постоянно, чёрт возьми, раздвигает ноги, возбуждая, входя в себя и натирая и так воспалённый клитор. Она всегда, пока он на работе, скидывает ему порнушные видео и интимки.       Ким Дженни — истинная дрянь, совестно работающая и вполне заслуженно получающая деньги. А Пак Чимин — настоящий кукловод, мудак, типичный озабоченный мужчина, любящий покупать девушек ради своего удовольствия. Но что поделать, если они, как Дженни, вовсе не против этого?       Девушки бывают либо действительно нормальными, знающими свою цену, как Ким Джису, либо же как Дженни — с низкой самооценкой и вечно жаждущими мужского внимания.       Стон за стоном, толчок за толчком и грязный вид перед глазами: распахнутые губы, раком стоящая Дженни и сладко произносящая: «Ах, папочка, ещё».       Ким Дженни с ума сводит.       — Дофаминовая сучка и никак иначе, — последнее, что говорит Чимин, чей взгляд мутнеет, а сперма снова оскверняет Дженни, которая, пальцами раздвигая ягодицы, с огненным желанием и пульсирующей, призывно виляющей задницей принимает в себя очередную порцию семя.       Вот в чём смысл её тупорылой жизни — быть бесполезной сторчавшейся блядью, которая с каждым днём идёт к смерти. Чимину же, в свою очередь, нравится таких, как она, приручать, разрушая то, что уже давно разрушено.       …Чимин часто оставляет Дженни в подвале, чтобы она усвоила урок. Контроль, ревности и насилие — то, что ощущается для неё, как ежедневный ритуал.       Здесь темно. Её руки всё так же прикованы. Слёзы текут и текут в бесконечном потоке — снова он отобрал телефон, всех заблокировал, а затем оставил Дженни чахнуть в сыром месте на целые сутки. А когда-то вовсе оставлял на сорок восемь часов: голодной, холодной, несчастной и побитой. Из-за этого она практически не коммуницирует с Джису, да и Дженни по ней не скучает.       Кристаллически наплевать.       Услышав шум, свидетельствующий о том, что Чимин возвращается, она, как крыса, шевелится, едва поднялась на ноги, начиная пинать дверь. Желудок, кажется, уже успевает заболеть язвой, а организм — обезвожиться. Однако кости рассыпаются в прах не из-за этого.       Чимин открывает дверь и встречает её кукольной приветливостью, освобождает её, словно ранее ничего не было: ни побоев, издательств и грубого секса под наркотиками.       Кости Дженни гудят, потому что она хочет дозу. Ведь Чимин с самого начала её на них подсадил.       Она, исхудавшая и уничтоженная, едва дышащая и воняющая спермой, обессиленно поднимает на него взгляд. Чимин, глядя на это, громко смеётся. Дженни лишь громко всхлипывает, рыдая чёрными слезами.       — Дай дозу.       Чимин ржёт ещё громче, вплоть до боли в животе. Он вскидывает идеальную бровь, продолжая издеваться:       — Дать что? — играется и ведёт себя так, будто не слышит.       — Дай дозу, сукин ты сын! — отчаянно вскрикивает Дженни, дрожа.       Однако в ответ Чимин только осыпает её деньгами, мол, «я даю тебе бабки, а ты сама ищи себе наркоту».       Но Дженни уже даже деньги не нужны.

* * *

      Жизнь — последнее, ради чего Дженни хочет стараться дышать. Она устала от себя, от мучений, от депрессии и попыток из него выбраться. Да, она слабая, и без колебаний это признаёт. Дженни не из тех, кто не будет мешать препараты с алкоголем, просто потому что нет силы воли. У неё нет терпения ждать, когда станет лучше — и это не через полгода или год, а больше.       Дженни — бесхарактерное жалкое ничтожество, и это факт.       Смотрит на себя в зеркало, и её встречает глубокая тьма. Дженни точно жива? Но почему же выглядит так, будто она мертва?       Уголки губ в иронии приподнимаются.       Дженни скользит пальцами по телу, смердящее трупом; слеза скатывается по синеватой щеке. Вся она синяя, словно вампир выжал из неё кровь. Концентрация внимания искажается, и она чувствует, как слабеет. Слюна застревает паутиной в горле. Ноль эмоций. Лишь желание завалиться спать.       Уже даже наркотики её не спасают, а алкоголь не помогает избежать проблем, и эта мысль добивает её.       Потянувшись за телефоном и разблокировав его, Дженни нажимает на фото Джису. Смотрит на неё, любуется, и сухо улыбается.       — Прости меня, Джису, — шепчет Дженни, — но я вынуждена тебя навсегда покинуть.       Сообщение Джису: «Доброе утро, Schatz, как ты? Я так соскучилась по тебе. Можно я приду к тебе после репетиции? Ты будешь свободна?» остаётся непрочитанным.       Суицидники уходят тихо. Они не говорят о плане покончить с собой напрямую. Возможно, намекают, пугают, вгоняя в странное самочувствие, но не более. Их никто не слушает, ведь люди считают, что эти слова — просто показатель плохого настроения, нытья или жажды привлечь внимание. Однако никто не догадывается, что за ними стоят истинные намерения.       Только вот Джису догадалась с первой их встречи. Это и привлекло Дженни — небезразличие. Но что поделать, если она ошиблась, думая, что любовь её спасёт? Она сделала только хуже, и теперь Дженни убита окончательно. Да, ей не стоило так поступать с невинным человеком. Просто она не умеет по-другому, потому что создана для того, чтобы разрушать, а не исцелять. Это её предназначение, которое она удачно исполнила.       Дженни часто делает Джису подарки, потому что считает, что за такой, как она, следует качественно ухаживать. Дженни шла на жертвы ради своего же глупого выбора — состоять в отношениях и строить из себя ту, кем не является: женственной, мягкой и любящей. Чтобы обрадовать Джису, Дженни продаёт своё тело, пока та не догадывается об измене. Жестоко и противно? Определённо, но Дженни настолько привыкла к перефокусировке мыслей, что ей уже плевать на свои катастрофически ужасные поступки, грязные измены ради купюр и иллюзии прекрасной жизни.       Она сама выбрала такой путь, и кто же ей доктор? Джису невинна, любит её по-настоящему и считает, что их отношения — лучшее, что только может быть, нисколько не догадываясь о том, что Дженни — очередной фрик, а возможно, даже похуже.       Дженни просто безмозглая дура, сама не знающая, чего хочет от себя и от других. Да, она мразь, хоть и ни о чём не сожалеет — попросту на такое нет сил.       Сидя на подоконнике, она на прощание безэмоционально смотрит в открытое окно, пока ветер дует из него.       — Прощайте все, — говорит Дженни, — природа, серость, фортепиано, зависимости, сигаретный дым, мучения, постоянное желание сдохнуть, — делает паузу, проговаривая последнее имя и последнюю мысль, — прощай, Джису.       А затем всё остальное, как во сне: темнота, люстра, петля, трясущиеся руки, асфиксия, трепыхания на весу, последний выдох, движения пальцев и дрожь в теле.       «Прощай, жизнь. Я тебя прожила наихудшим образом».       «Прости, пожалуйста».       «Прости, Джису…»       Спустя несколько мгновений от Дженни лишь остаётся затхлый запах свежеиспеченного трупа и громкое одиночество.