временные сложности.

14:27 В частном джете сидела основная часть команды Скудерия Феррари. Голова Шарля гудела, а физиотерапевт бросал на него недовольные взгляды. Похмелье душем не смыть. Он развалился в кресле, когда любезная стюардесса поинтересовалась, не нужно ли чего от тошноты. Из самого вопроса можно было сделать очевидные выводы. Шарль бы усмехнулся, если бы у него были силы. Каждый звук самолёта отдавался гулом в голове. Прикрыв глаза, он наконец позволил памяти включить повтор вчерашней ночи. До этого момента просто не было времени анализировать. Он ведь даже проспал выезд из отеля, пока ему не начали настойчиво тарабанить в дверь. Вспышка воспоминаний обожгла — Шарль рывком поднялся с кресла. Что он вчера натворил??? — Шарль, всё в порядке? — спросил физиотерапевт по-итальянски. — Д-да… Я пойду посплю, пожалуй, — выдавил он. Срочно нужно было остаться наедине со своей головой и её предательскими картинками. Чуть пошатываясь, он дошёл до отдельной комнаты в джете, закрыл дверь на замок и рухнул на кровать. Мысли завертелись в хаотичном круговороте. Всё внутри болезненно сжалось. До какой степени нужно было напиться, чтобы полезть целоваться к Ферстаппену? Он сжал руками волосы у корней. Перепутал ли он Макса с кем-то? Нет. Хотел ли он этого? Ответ был очевиден и отчётливо сидел в голове, но признаться в нём — невыносимо. Сердце бешено заколотилось. Да, он хотел этого поцелуя. Но тогда — почему Макс его не оттолкнул? Ответа не находилось. Слишком живыми были образы: горячие ладони, скользящие вдоль талии; чужие пальцы на позвоночнике, будто пытавшиеся запомнить каждый изгиб. Шёпот — низкий, хрипловатый, почти звериный, возле самого уха. Губы, оставляющие влажные следы по шее, опускающиеся ниже. Зубы, вонзившиеся в ключицу, оставившие клеймо. Тело предательски отозвалось на воспоминания — в штанах стало тесно. Сознавать, что это уже выходит за границы «нормального», было невозможно. Шарль сунул руку под резинку трусов, обхватывая член. Чувствовал себя подростком, впервые увидевшим сексуальную учительницу. Только его «учителем» сейчас был главный враг — тот, что ночью шептал, какой он красивый, как ему идут следы на шее от его губ. Ритм сбивчивых движений, затуманенный рассудок — он жаждал, чтобы эти прикосновения были чужими. Чтобы это были руки Макса. — Чёртов Ферстаппен… — прошипел он, запрокидывая голову. Зубы впились в губу, которая всё ещё ныли после вчерашнего. Боль лишь подливала масла в огонь. Всё внутри сжалось до предела — и в следующий миг эмоции нашли выход. Приглушённый стон сорвался с губ, по руке растеклась горячая сперма. Что это только что было? — пронеслось в голове. Как в лихорадке, он начал искать салфетки. От кого: Шарль Леклер Кому: Макс Ферстаппен «Когда будешь в Монце, напиши. Нужно встретиться, поговорить.» Пальцы сжались вокруг телефона так, что побелели костяшки. Экран остался немым. Ответа не последовало. 18:09 Менеджеры возились с документами у стойки ресепшн. Шарль стоял чуть в стороне, подпирая холодную стену. Лёд от кафеля хоть как-то спасал от вязкого похмелья, пробиравшего до костей. — Сеньор Леклер, ваш номер готов, — отчиталась сотрудница с отработанной улыбкой. — Да, спасибо, — коротко ответил он, не в силах поддерживать формальности. Телефон умер ещё пару часов назад, и это сводило с ума. Шарлю нужно было срочно проверить: ответил ли Макс? Или проигнорировал? А ещё сильнее хотелось скрыться от косых взглядов команды. Каждый шаг до лифта отзывался в висках пульсирующей болью. Когда двери наконец открылись на нужном этаже, он едва удержался, чтобы не застонать. В голове звучали обещания всем богам сразу: никогда больше пить. Никогда. Только пусть станет легче. Номер оказался типичным. За годы карьеры Шарль видел их сотни — одинаковые стены, одинаковый запах, одинаковое ощущение пустоты. Ни намёка на уют, только выхолощенная стерильность. Он бросил сумку, собираясь рухнуть на кровать, но взгляд зацепился за белую коробку на столе. Она стояла слишком аккуратно, будто ждала именно его. К коробке была приколота открытка. Любопытство пронзило похмельную одурь, и Шарль медленно отцепил её, боясь, что пальцы дрогнут. На обороте торопливыми, неровными буквами было выведено: «Приведи мысли в порядок. Нас ждёт интересный разговор. Тут всё известные мне средства от похмелья. Зайду за тобой в 9. — М.» Сердце сбилось с привычного ритма, словно само споткнулось. Шарль провёл большим пальцем по буквам, и этот простой жест оказался почти интимным — будто он касался самого Макса. Внутри всё оборвалось. Тело бросило в жар. Он рванул к окну, распахнул створку, впуская в комнату ночной воздух. Холодный сквозняк должен был успокоить, отрезвить, но нет. Всё внимание всё равно возвращалось к открытке. Какой у него кривой почерк. Такой же упрямый, резкий… И вот что теперь думать? Макс хочет разговора. Разговора о чём? О них? О той ночи? О том, чего Шарль так боится признать? Каждая секунда тянулась вечностью, и «9» казалось одновременно слишком скоро и невыносимо далеко. 21:15 Тренировка задержалась, и планы Макса пошли прахом. Он заранее выстроил день так, чтобы освободить вечер, но всё посыпалось: встречи, письма, звонки. Казалось, каждый хотел куска от него именно сегодня. Последний сет тянулся вечностью. Вчерашний алкоголь ещё сидел в теле, мышцы наливались тяжестью. Он то и дело смотрел на часы в спортзале. Стрелки словно насмехались, двигаясь нарочно медленно. — Макс, соберись. Последний подход, и свободен. Ты сегодня совсем не здесь, — напомнил тренер. — Да-да, давай без морали, — сквозь зубы ответил Ферстаппен, хватаясь за гриф. Его раздражала каждая секунда, отнятая от того, что было важнее любых тренировок. Он вылетел из зала, даже не переодевшись. Бросив спортивную сумку на заднее сиденье Porsche Taycan, нажал газ так, словно впереди был решающий круг. Внутри было то же напряжение, что и в Абу-Даби 2021-го: ставка слишком высока, права на ошибку нет. Скорость смазывала улицы в размытые линии, и он понимал — штрафы за превышение будут, но плевать. Телефон молчал. Мысль, что надо было хотя бы написать Шарлю, сидела в голове, но теперь поздно. Слова не заменят его присутствия. У отеля Макс бросил ключи камердинеру, не замедляя шага. Днём он уже был здесь — оставил подарок, открытку. И вот сейчас возвращался за ответом. Или за приговором. Лифт ехал слишком медленно, и он едва не сорвался на бег, когда двери наконец открылись. Коридор тянулся как последний сектор трассы: каждый шаг тяжелел, сердце било в рёбра, дыхание сбивалось. Это было не ожидание, а чистая агония. И вот — дверь. Та самая. Чужая ручка вдруг показалась чем-то вроде клетчатого флага. Только вот Макс не знал: что ждёт на финише — победа или поражение. Он поднял руку. Постучал. Тишина внутри. Секунды расползались, гул крови в ушах глушил всё вокруг.Макс провёл ладонью по лицу, стиснул зубы. Сердце билось так, будто хотело прорваться наружу. — Ну давай же, Чарли… открой. 21:32 Шарль не знал, куда себя деть. К девяти он был готов ещё за пятнадцать минут до назначенного времени. Казалось, он проверил всё — от идеально выглаженной рубашки до того, какой браслет на запястье будет смотреться уместнее. По номеру валялись отвергнутые варианты одежды: целая тихая битва его нервов. Часы безжалостно пробили девять. Потом девять десять. Тишина. Никакого стука. Сердце сжималось с каждым мгновением. Он ходил из угла в угол, в голове выстраивая десятки объяснений, пока одно — самое жестокое и самое правдоподобное — не начало подавлять все остальные: ему просто не нужно приходить. Лёд этого понимания медленно расползался по груди. Звонить? Писать? Нет. Навязывать себя — ещё хуже. Тишину вдруг прорезал рингтон. Шарль подскочил, сердце ухнуло куда-то в пятки. Он схватил телефон так резко, что чуть не выронил его. На экране — общая фотография с Джорджем, подписанная «Пубертатная язва». — Алло… а это ты, — голос выдал горечь, от которой не спрятаться. — Ты что, ждал кого-то другого? — возмутился Расселл. — Да, — честно выдохнул Шарль, прежде чем понял, что сказал слишком много. — Я ждал звонка… — пауза. — Звонка Фредерика. — А, ну тогда ладно. Но у тебя голос такой… будто тебя только что раздавили катком. Всё в порядке? — Да. Просто перелёт тяжёлый, устал, — ровно ответил Леклер. Это было правдой — но лишь частью. Признать, кого он на самом деле ждал, было бы невыносимо. Тяжесть медленно растекалась по груди, будто камень ложился на сердце. Он упал на кровать, слушая Джорджа вполуха, взгляд раз за разом возвращался к часам. И тут — знакомый, узнаваемый стук. Сердце взорвалось, Шарль сорвался с постели и почти вбежал к двери. — Прости, Чарли. Меня задержали на тренировке, — раздался голос, такой реальный, что воздух будто прорезало электричеством. Перед ним стоял Макс. В тренировочной футболке, в шортах, с мокрыми от пота волосами и тяжёлым дыханием. Уставший, раскрасневшийся, но такой настоящий, что у Шарля закружилась голова. — А… ой, — только и смог выдавить Леклер. Он совсем забыл, что на линии всё ещё висел Расселл. Быстро сбросил звонок. — Ты мог хотя бы предупредить… я не знал, что думать. — Я хотел. Но телефон оставил в машине, — виновато улыбнулся Макс. Его улыбка резала сильнее любого оправдания. — Если ты всё ещё хочешь, мы можем идти. Только дай мне заскочить к себе — переоденусь. В ресторан в таком виде меня не пустят, даже несмотря на то, что я чемпион Формулы-1. Его глаза скользнули по Шарлю, и уголки губ дрогнули: — А ты выглядишь… великолепно. 21:56 Макс привёл Шарля в свой отель. В лобби суетились сотрудники Red Bull Racing, мелькали знакомые лица, но Ферстаппену, похоже, было абсолютно всё равно. Он шёл уверенно, словно хозяин территории, даже протянул руку назад — к Шарлю. — Расслабься. В твоей конюшне никто не узнает, что ты заглянул в тыл врага, — усмехнулся он, заходя в лифт. — Никто не хочет терять работу. — А кто сказал, что я напряжён? — Хм… дай подумать. Твой взгляд? Или то, что ты струсил взять меня за руку? — тихо засмеялся Макс, лениво бросив в его сторону взгляд. — Ничего я не струсил, — вспыхнул Леклер и резко схватил его ладонь. Горячая кожа Макса обожгла пальцы и, хотя он хотел стереть самодовольную ухмылку с его лица, удерживать эту руку казалось самым правильным решением за весь вечер. В номере Шарль едва успел оглядеться. Его внимание сразу привлёк рояль в гостиной — нелепо роскошный и вместе с тем манящий. Он невольно усмехнулся, сел на банкетку и открыл клап. Пальцы нерешительно коснулись клавиш, извлекая дрожащую ноту. Уже несколько месяцев он не садился за инструмент, и сам не понял, откуда вдруг пришёл этот порыв. Взгляд скользнул в сторону — на Макса, который, стягивая с себя футболку, направлялся в душ. Глаза Шарля зацепились за его шею и плечи, отмечая алые следы… его собственные следы. Щёки запылали. Горячая волна стыда и желания накрыла с головой, пальцы предательски сорвались, выдавив резкий диссонанс из клавиш. — Любуешься собственной работой? — обронил Макс, и, даже не оборачиваясь, исчез в ванной. Шарль закусил губу. Его разрывало — злость на себя, на него, на то, что Ферстаппен так легко обнажал его слабость и при этом делал вид, будто ничего не произошло. Почему он не спрашивает о вчерашнем? Почему ведёт себя так… спокойно? Он не заметил, как пролетели минуты. Его выдернуло из мыслей лёгкое, почти осторожное прикосновение к плечу. Шарль резко обернулся — и наткнулся на него. Макс стоял рядом: собранный, с влажными волосами, по лицу скатывалась медленная капля воды. Рука Шарля сама потянулась стереть её, но на полпути его запястье поймала крепкая ладонь. Секунда — и к внутренней стороне кожи прижались горячие губы Макса. Сердце Шарля сбилось с ритма. Клап рояля хлопнул от резкого толчка и прежде, чем он успел осознать, Макс усадил его на инструмент, накрыв поцелуем. Мысли взорвались, рассыпались, как фейерверк в ночном небе. Лёгкое давление губ, вкус дыхания — всё будоражило, разрывая остатки контроля. Объятия Макса затопили его тревогу, и он утонул в этом ощущении: растворялся, таял, как мороженое под солнцем. Теперь всё, казалось, на своих местах. — Нам всё же нужно поговорить, — прошептал Шарль, едва отрываясь, и уронил голову ему на плечо. — Знаю, котёнок, — Макс провёл ладонями по его пояснице. — Но сейчас нам нужно ехать. Иначе не видать нам столика. Он мягко стянул Шарля вниз, удерживая, чтобы тот не оступился, поцеловал в висок и снова переплёл их пальцы. По дороге в ресторан царила тишина. Но это была тишина не пустоты — в ней звучало больше, чем могли вместить слова. Шарль тихо перебирал пальцы Макса в своей ладони, и Ферстаппен, уловив это, лишь улыбался, не глядя с дороги.