Пытаясь найти укрытие от проливного дождя...

Бросив на Цзян Си последний вызывающий взгляд, господин Пика Сышен взял на себя смелость спешно удалиться из покоев Верховного заклинателя, что так же неосознанно проводил его сосредоточенным вниманием, а после сел на кровать в прежней монументальной позе. К счастью, неистовство бури, наконец, утихло, подобно тому, как проходит гроза над горными вершинами, оставляя аромат свежести и спокойствия, ценящийся больше, чем когда-либо. Цао Цзыхао, наблюдая за удаляющейся фигурой молодого человека, невесело усмехнулся про себя, размышляя о вечной проблеме для рода целителей - найти общий язык с близкими, подчас очень важными сердцу людьми. Собственно, его положение в данный момент не отличалось завидностью. Когда вся суть существования сводится к исцелению чужих недугов, врачеватели нередко оказываются бессильны перед собственными эмоциональными ранами, поэтому сейчас можно заметить, как привычная строгость выражения старца меняется на сдержанную мягкость, а губы неумело растягиваются в улыбке. — Ечэнь, — обратился по-доброму Цао к Цзян Си, используя самое первое имя, данное при рождении. — Прошло двадцать лет с того дня, как ты покинул дом, разгневанный моими словами и поступками. Каждый год я ждал твоего возвращения, надеялся, что сердце твое смягчится, а разум поймёт и простит этого старого человека. Ты выбрал идти своим путем, строя свою судьбу, за что я не осуждаю тебя, но хочу напомнить, что по праву преемствования в нашей семье тебе придется взять некоторую ответственность, которую этот бедный старик не может возложить на другого... — Я благодарю целителя Цао за спасение, но не могу принять его дары и не задержусь надолго здесь. - если бы до этого Цзыхао слышал другие интонации своего сына, сейчас бы уличил его в излишней холодности и отстранённости. Глядя перед собой, тот не выражал ничего достойного в разговоре с родным, а лишь крайнюю степень безразличия. Даже Сюэ Мэн удостаивался большей эмоциональной вовлеченности, но отчасти потому, что неосознанно был намного ближе Цзян Си, чем родной отец. Пусть прошло много лет, пусть река времени сгладила берега памяти, но камень обиды, заложенный в основание души, остался нетронутым. Цао Цзыхао медленно опустил голову, словно принимая на себя всю тяжесть несказанных слов. Его пальцы, обычно уверенные и сильные при работе с целебными травами, теперь беспомощно лежали на коленях. — Я знаю, что моим поступкам нет оправдания, и ты никогда не простишь мне многое, но даже меч, поверженный в землю, может стать опорой для нового ростка. - терпеливо слушая, Цзян Си оставался неподвижным, а глаза были устремлены в окно на уходящий день. Внутри боролись два потока: один — холодный и ясный, убеждавший сохранить стену отчуждения; другой — тихий и теплый, напоминавший о запахе лекарственных отваров в родительском доме и о руке, которая когда-то ласково касалась его головы в долгожданной похвале, какую ребенок всегда ждал с нетерпением. - Неужели я не заслуживаю хотя бы на старости лет твоего внимания и участия в моих делах? В тебе не осталось места для сострадания? Куда подевался тот мальчик, который следовал за мной по саду, слушая объяснения о свойствах каждого растения и веря во все, что бы я не говорил? — Он исчез в тот момент, когда умерла мама. В комнате, залитой золотым светом, им было о чём поговорить, но оба предались молчаливым воспоминаниям... — Как ты думаешь, он спит? - из глубин темноты, медленно отступающей на второй план, послышался детский шепот, доносившийся откуда-то спереди, будто говорящий сидел напротив, перекидываясь догадками с соседом. — Очевидно, раз он так пристально смотрит и не двигается уже второй час. - подтвердил второй, заговорив почти в унисон с твердым голосом учителя, что так же размеренно возник из тьмы, продолжая посвящать всего себя чтению вслух трактата о добродетели и мудрости, не разделяя с остальными присутствующими сонливую скуку. Один из образцовых классов частной школы для детей из знатных семей государства Гу был пропитан запахами жидких чернил и старой бумаги, что даже курильница с благовониями не могла полностью перебить ту обстановку высшей учёности, издавна царящую здесь. Около двадцати пытливых юношей восседало на своих местах перед фигурой строгого наставника с идеальной осанкой, изредка поглаживающего длинную бороду в осмыслении прочитанного, будто за сотый раз он уловил в великих текстах нечто новое, до этого непонятое. Старческие, еле приподнятые брови изогнулись в недоумении, когда слух зафиксировал какой-то шум в зале, вторивший его доктринам. — Похоже, ученики семей Лу и Хэ уже прошли этот трактат индивидуально дома, раз не уделяют должного внимания? - на миг оторвавшись от чтения, взгляд учителя, подобно молнии, скользнул по рядам, заставив шепот утихнуть, а двоих, тех самых нарушителей тишины - испуганно принять подобающее их роли усердие, уставившись в свитки на парте. - Пусть те, кто ищет путь к добродетели, внимают каждому слову, ибо в них сокрыта истина, ведущая к гармонии. - добавил он от себя. Дети выпрямили спины, направив взгляд вниз, но их сердца, как оказалось, ещё не были полностью покорены наставлениями. Едва учитель снова углубился в монотонное повествование, как любопытные очи, словно притянутые неведомой силой, вновь обратились к сидящему за ними. — Как он смог так хорошо освоить технику спать с открытыми глазами? — прошептал первый мальчик в полуповернутом положении. — Если бы ты был сыном семьи врачевателей, то, повинуясь воле Небес, тебе бы пришлось постичь искусство бессмертия. Иначе за каждое промедление в учении тебя бы нещадно наказывали и каждый раз оживляли, чтобы вновь внушить бесчисленные рецепты целебных снадобий. — ответил второй, тихонько рассмеявшись. — Си-эр же, полагаю, нашел другой путь. Пусть он талантлив, но везде успевать не получится, так что в школе приходится делать вид, что учится. В конце концов, это единственное место, где он может по-настоящему отдохнуть. Учитель, казалось, не обратил внимания на новые шепотки, но движения его рук стали более резкими, а голос – на тон выше. — А этот даже не пытается... - теперь оба переговорщика обратили свой взор на того, кто сидел рядом с устало-очаровательным недвижимым ребенком рода целителей. Казалось, что сосед такого утончённого и усидчивого мальчика, судя по темным кругам под глазами, уж точно должен был соответствовать статусу друга, ну, или хотя бы напарника по обучению, но, к сожалению, тот, кто стал предметом внимания Лу и Хэ, не мог похвастаться ни идеальной осанкой, ни усердным взглядом, устремленным в писания. Он лениво упирался лбом в подпирающую голову ладонь, больше походя на умаянного думами с приоткрытым ртом, а из его глубокого сна доносилось тихое прерывистое посапывание, сопровождающееся капанием слюны на свиток. — Пэй Сычуй! - неожиданно для всех заорал учитель так, что голос эхом прокатился по стенам древнего зала и всей улицы за пределами, пробуждая спящих и заставляя трепетать пытливые умы. — Если твой отец - генерал, это не значит, что тебе позволено пренебрегать изучением морали! Мальчик, разбуженный внезапным криком в его адрес, вздрогнул и резко поднял голову, отчего спутанные темные волосы рассыпались по плечам. Глаза, еще затуманенные сном, с недоумением уставились на наставника, затем, словно вспомнив, где находится, поспешно опустил взгляд на свой испачканный свиток, на котором отчетливо виднелся след его недавнего дремотного состояния. Прикрыв его руками с хлопком по парте, он насупился для выплеска недовольных эмоций. — Напугал до смерти, старый хрыч! — без капли стеснения возмутился он, пытаясь скрыть вандализм над древними раздаточными материалами, по которым, судя по всему, учились ещё далёкие прадеды этих юных дарований. — Да если бы ты на поле брани так заорал, коньки бы отбросил от случайно выскользнувшего меча какого-нибудь бедолаги. Учитель, казалось, был готов выйти из себя от негодования, но слова застряли где-то в горле, скованные внутренним страхом. Генеральская закалка так и сквозила в облике этого ребенка, несмотря на тень сна, в нем горел тот же несгибаемый огонь, что и у родителя. Это была воля, способная сокрушить горы и остановить течение рек, поэтому старец, уповая на опыт бесполезности спорить с такими упрямцами и только что прочитанную фразу "не вмешиваться в чужие устои, а только в крайней необходимости направлять заблудшего на путь истинный, предварительно поняв, что он сможет внять совету", решил, что случай тяжёлый, и не стал даже отвечать нахалу. Учитель, чьё лицо стало еще более суровым, неодобрительно покачал головой и продолжил вести урок. В этот момент ученики семейств Лу и Хэ, наблюдавшие за происходящим, изменили характеристику, ошибочно данную Пэй Сычую с лентяя и идиота на воина, чья смелость достойна восхищения, однако стоило заметить, как юной герой неожиданно потянул чужой чистый свиток себе, незаметно поменявшись с соседом из рода врачевателей, огонек уважения в глазах детей потух. Как по команде, Си-эр, славившийся не менее строгим воспитанием, чей контроль был столь же искусен, сколь искусство сна, пробудился от блуждания по чертогам разума, возвращаясь в реальность. Некогда сухие, недвижные, но теперь ярко горящие красным огнем посреди туманности глаза, обратились к своему соседу, что с глупой ухмылкой пытался скрыть следы своего бесчинства, нахваливая себя за находчивость. Презрение плескалось во взгляде Си-эра, ибо ни первый раз видел он не дерзость воина, какой были все обмануты пару минут назад, а низость воришки и дилетанта, без зазрения совести посмевшего подставить даже близкого друга. — Сычуй! — тихо, но с несокрущимой силой обратился отпрыск рода Цзян к товарищу, распространяя тоном холод, что мог заморозить кровь в жилах. — Хватит позорить дядю Пэя! Пэй Сычуй, поначалу не придавший значения словам соседа, лишь подпёр рукой подбородок, хотел отмахнуться от ненужного переживания, но, ощутив после внутренний укол и встретившись с ледяным взглядом, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Всё-таки иногда ему казалось, что часто выражаемый Цзян Си праведный гнев, отражающий вековые традиции рода и честь прирожденного благородного человека, удавалось по-настоящему выразить только отцу Пэя и Си-эру, будто он на самом деле сын генерала, а не Сычуй. — Истинная добродетель не в громких словах и не в демонстрации силы. Она в усердии, в терпении, в уважении к знанию и людям. - продолжил слагать наставник, сидя перед детьми и бросая пренебрегающие взгляды на Пэя, после чего добавляя от себя. - Не стоит тратить время на носителей пустых оболочек, лишенных всего этого... Несколько учеников, наблюдавших за сценой, согласно кивнули, понимая, что истинная мудрость заключается не в бунтарстве, а в кропотливом постижении учения, сохранении достоинства и благородства. Закончился урок, и класс, обычно такой дисциплинированный, с шумом потянулся на выход. Солнечные весенние лучи вместе с ароматом и лепестками цветов, пробиваясь сквозь высокие окна, падали на лестницу и зал у парадной, где в основном терпеливо сидели на сандаловых лавочках представительницы прекрасного пола разного возраста и статуса, терпеливо дожидаясь юных обучающихся, отбросивших на время все заученные высокопарные моральные принципы в тот же миг, стоило переступить порог образовательной комнаты. Они спешили насладиться недолгой свободой, дарованной перед тем, как вернуться в поместья. Дома, в уединенной тиши резиденций, где вековые деревья создавали тени для многих поколений до и после, знатные семьи продолжали обучать своих отпрысков тонкостям ремесла, передаваемых из поколения в поколение. В то время как в школе дети получали общее образование — основы наук, риторики, этикета, политики и мастерства каллиграфии. Женским делом испокон веков оставалось ведение домашнего хозяйства, воспитание детей и поддержание семейного очага, хотя нередко каждая выбирала дополнительное занятие себе по способностям, занималась искусством, рукоделием или всякими другими не мужскими задачами, чтобы разогнать скуку. Общество установило строгие рамки дозволенности, согласно которым женщинам полагалось знать лишь то, что могло пригодиться в рамках сохранения семьи или для развлечения мужчин. Поэтому, когда день почти подходил к концу, по обыкновению красавицы, облаченные в шелка и украшения, занимали свои места на сандаловых лавочках частного учебного заведения, терпеливо дожидаясь, когда маленькие герои закончат грызть гранит науки. Стоило хотя бы одному мальчику сбежать вниз по лестнице, многочисленные глаза, до этого сдержанно прикрытые веками, излучающие тепло материнской любви и заботы, начинали искать в толпе своих сыновей и братьев. В такие моменты в воздухе смешивались запахи весны, разговоры и детский смех, создавая мозаику из света и тени, в которой, несомненно, находились и те, кто всеми силами пытался сбежать от очередной няни или служанки, карауливших у самого выхода. — Ей, Лу Ханьсин, у тебя новая сиделка? А прошлая, что, ушла? - спросил Пэй Сычуй с нескрываемым зевком, подходя сзади к двоим сплетникам, что до этого следили за ним почти весь урок. — Она попросила моего отца дать ей другую работу, — ответил Ханьсин, обернувшись. — Не смогла выдержать твоего внимания и приставаний! Как вообще тебе может нравиться прислуга? У тебя вообще нет вкуса. — Ты не понимаешь... Вот, смотри, — Сычуй демонстративно поднял правую руку и напряг бицепс. — Я уже почти взрослый. Скоро буду таким же сильным, как мой отец. Мне пора думать о том, как обзавестись будущей женой, а не тратить время на бесполезное просиживание в стенах школы. К тому же, если девица хороша, нет никакой разницы, кто она и откуда. - продолжая размышлять, парень поставил руки в бока и лучезарно улыбнулся, используя все дородное очарование, чтобы заставить поверить в его слова. Лу Ханьсин только вздохнул. Наглость этого высокомерного сына семьи Пэй превосходила всякое терпение. Ему было всего двенадцать, а вел он себя так, будто завтра уже будет проходить обряд надевания головного убора - Гуань Ли. Конечно, такие скромные ребята, как Лу и Хэ, предпочли бы обсуждать игры, интересные редкие вещички или новые закуски в лавках на улице, чем наблюдать за демонстрацией выставленной напоказ зрелости, которая казалась неуместной в таком юном возрасте, но Сычуй всегда возвращал их к более приземленным темам. Ситуацию мог спасти только... — А дядя Пэй знает, что ты так амбициозен? — спросил самый последний из тех, кто вышел из класса, закрыв за собой дверь и оправив до прежней длины завёрнутые рукава зелёного ханьфу, которые прежде мешали во время урока каллиграфии. По детским чертам мягкого лица Си-эра прошёлся солнечный зайчик, так легко и невозмутимо коснувшись бледной кожи, не вызвав ни малейшего искажения или прищура. — Он бы одобрил твою страсть жениться прямо сейчас? — Конечно, нет, — Сычуй повернулся к другу в приподнятом настроении, глядя с легким вызовом. — Сейчас это невозможно, но перед этим я должен как минимум опробовать и подобрать кандидатуры, на это тоже нужно потратить силы и время. Прежде чем строить дом, нужно выбрать землю. В моем случае это наилучший вариант, ведь, скорее всего, мои родные не будут этим заниматься. А вот вам я не завидую. Си-эр, тебе ведь уже приготовили невесту!? Сычуй пытался сдержаться, но не смог пропустить шанс сказать насмешку в сторону близкого друга. Он схватился за живот, хохоча и практически падая на колено. Хэ Ляну, что был ближе всего, пришлось поддержать генеральского сына за локоть от потери равновесия. — В первый день их знакомства я находился неподалеку, сидел на ветке дерева и был свидетелем того, как проходили приготовления. Малышка Ланьфэнь хотела сделать первую встречу незабываемой. С ней приехала толпа сестер, что пасли ее, будто овечку на лугу огромного целебного сада семьи Цзян, в решающий момент намереваясь расступиться и показать, что именно она, как жемчужина в ручье, самая прекрасная из всех, по воли случая пересечется взглядом с суженым и покажет себя. Си-эр в это время вернулся с ежедневного похода в центральную библиотеку и, как всегда, должен был пойти в беседку читать. Когда они увидели его, то принялись скромно беседовать и любезно охать всей толпой, а после расступились, оставляя на поляне только одну красавицу с букетом полевых цветов в руках. Ее шёлковое розовое одеяние струилось под лёгким ветерком, а волосы рассыпались от внезапного поворота в сторону юноши, что даже не остановился и прошел мимо своей невесты, смотря под ноги в задумчивости, как старик. Сказать, что девушка была расстроена, ничего не сказать, но, как оказалось, она была не робкого десятка. Весь день вилась вокруг жениха, старалась привлечь его дарами, злилась и ругалась, но Си-эр был глух и нем. А когда она бросила в него пучок полевых цветов, он лишь стряхнул их на траву, а после встал и ушел. Она пожаловалась госпоже Цзян, но та сказала только о чрезмерной стеснительности сына. Когда же Цзян Си расспросили, он ответил, что на поляне было так много девушек, что он не понял, какая из них его, поэтому игнорировал всех, чтобы ненароком не обидеть ту самую. В итоге, больше ни одна из них не приезжала, и малышка Ланьфэнь всеми силами пытается уговорить родителей разорвать помолвку с этой семьёй. Начав спускаться по лестнице вниз, Лу и Хэ переглянулись, ведомые интересом, и заметили заметно поредевшие ряды ожидающих. За ними так же шел Цзян Си, только качая головой в осознании, что очередной его секрет стал достоянием общественности. Со стороны могло показаться, что Пэй Сычуй очень плохой друг, невоспитанный, строптивый и нарциссичный, однако он, как никто другой, знал границы дозволенного и никогда не переходил. У них с Цзян Си было много общих тайн, касающихся как страстных стремлений к знаниям, величию и подвигам, так и личных, неподвластных корректировке обстоятельств, сковывающих свободу и одновременно позорящих достоинство таких своенравных детей. Одним подобным секретом было... — Младший брат! - стоило четверке подростков оказаться на немного поскрипывающем деревянном полу зала ожиданий, в раскрытых дверях, на улице, под пристальным заходящим солнечным светом можно было заметить несравненную красавицу, а подойдя ещё ближе, любой мог с уверенностью сказать, что "красавица" слишком поверхностное описание для самой старшей дочери семьи Цзян. Хотя в свои семнадцать она не могла похвастаться пышностью форм, если сравнивать с ее взрослой служанкой, что стояла рядом в голубой юбке, расшитой бабочками, но младшая госпожа была стройной, высокой, образцом элегантности и, несомненно, обладала незаурядным интеллектом, будучи дочерью врача. Свет освещал ее изысконно-белое лицо, придавая коже сияние нефрита, а белоснежная лебяжья шея выглядывала из-под воротника светно-зеленых тугозапахнутых одеяний, словно стебель цветка тюльпана, объятый плотными листьями с самого основания, ещё больше подчёркивая сдержанные манеры этой небожительницы. Обернувшись, Лу и Хэ намеревались увидеть ответную реакцию их одноклассника Си-эра, славившегося игнорированием дам, на сестру, но больше были потрясены выражением лица Пэй Сычуя. Они знали его достаточно давно и никогда не видели, чтобы кто-то одним обликом заставлял впасть того в оцепенение и явное трепетное волнение. — Младший брат, наконец-то ты освободился. Как прошел твой день? - она стремительно подбежала к ним, хватая Цзян Си за руки и начиная игриво раскачивать их туда-сюда, изменяя прежнему впечатлению о недоступности этой леди. Казалось, она стала другой в мгновение ока. - Я вернулась из Института Благородных Девиц пару часов назад и хотела увидеть тебя как можно скорее. Я привезла столько интересных книг, тебе ночи не хватит прочитать их все. К тому же, - она наклонилась, чтобы прошептать ему на ухо. - Мне удалось раздобыть свитки с заклинаниями, я отдам их тебе в обмен на "чудо". Все вокруг, казалось, замерли, увидя, как интимно близко к самому холодному и аскетичному ученику стоит девушка на голову выше. Но не успел никто задаться вопросом, она утянула брата за собой к выходу, намереваясь побыстрее вернуться домой, чтобы увидеть свою награду. Цзян Си, привыкший к подобным манерам сестры, лишь схватил второй свободной рукой за запястье растерянного Пэй Сычуя, и так они цепочкой, в сопровождении танца опавших лепестков яблони, оторванных от земли ветром, растворились в городской суете... В залитой оранжевым светом комнате, где тонкий аромат лекарственных трав смешивался с запахом цветущих деревьев в саду, Цзян Юаньхуа, старшая дочь главы поместья врачевателей, склонилась над сундуком, вороша наполнение. Хорошо спрятанные в окружении шелка на самом дне редчайшие книги одна за другой извлекались на сандаловый стол, рядом, за которым сидел Цзян Си и Пэй Сычуй, еще не оправившийся от внезапного столкновения с этой великолепной девой. Хоть они были давно знакомы, на подростковом лице всё ещё красовалось смущение, присущее весеннему зною вечернего времени суток. Обычно самоуверенная осанка сменилась робостью, а взгляд не смел подниматься выше рук. Цзян Си, напротив, лишь устало листал уже извлечённые "контрабандные" сокровища, пробегая глазами в поисках чего-то стоящего. Некоторые из сборников представляли собой перечень исторических дат и кратких сводок, а так же краткий очерк выдающихся героев мира заклинателей, прославившихся то тут, то там в общих чертах описанными техниками. Реальных практических руководств по увеличению духовной силы и овладению было немного, ведь основные тайны хранились в соответствующих орденах и школах. Знания в руках Ечэня сейчас можно было счесть общеизвестными, но для простых людей это казалось чем-то таинственно недостижимым, поэтому в надежде найти золото в быстром ручье, Цзян Си давал сестре задание привозить много всего каждый раз, как появится возможность. Она училась в образцовом учебном заведении для благородных девиц, зданиями сплавленным с заклинательской старой академией, стоявшей у истоков некоторых великих школ, однако время значительно размыло основную часть этого величия, многое было разграблено, поэтому от прежнего величия когда-то первой в Поднебесной альма-матер совершенствующихся ничего не осталось, теперь там набираются светского этикета знатные барышни, в часы перерывов любуясь вечной красотой тех мест, в каких духовно сильные достигали божественного уровня и создавали новые учения. Отложив в сторону давно изученные истории Царства Ляо и Чунхуа, Цзян Си с легкой досадой вздохнул, начиная перебирать пыльные страницы трактата о медитациях. Из всего мира только Пэй Сычуй и Юаньхуа были в курсе, что Ечэнь обладает потенциалом заклинателя, он достаточно хорошо хранил этот секрет от родителей с пяти лет, ведь узнай они об этом, мальчик обречён быть слугой Императора до конца жизни. В роде Цзян много столетий не рождалось духовно одаренных, поэтому при дворе авторитет рода терпел медленный упадок с каждым новым поколением. Семья обязана своей богатой жизнью только знаниям о лечении болезней и недугов. С детства на Ечэня накладывали огромные ожидания ещё потому, что он был долгожданным единственным сыном, обречённый унаследовать как огромные знания, так и многовековые тайны. Ему было уготовано служить стране и правящим династиям, как и его предкам, но внутри молодого господина протестом разгорались отрицание и непринятие, эта участь не подходила ему ни в каком виде. Будучи достаточно свободолюбивым, несмотря на врождённую серьезность нрава и сдержанность, глубоко он скрывал отважного бунтаря, стремящегося сломать всё, что раздражает и не вписывается в рамки справедливости. Подобным была судьба вассала, приравнивающаяся к рабству. Стоило в юном возрасте осознать это, как ранее лучезарный и улыбчивый мальчик превратился в расчетливого и хладнокровного подростка, держащего в тайне обиды и цели. Его сестра, Цзян Юаньхуа, по-прежнему неутомимо колдовала над сундуком, тонкими пальцами ловко распутывая шелковые нити и открывая новые сокровища. Взгляд Цзян Си скользнул по сандаловому столу, усеянному древними свитками и кожаными переплетами, в каких он искал не просто базовые заклятия или биографии героев, на самом же деле его душа жаждала более осязаемого – ключа к безграничной мощи, к той самой духовной силе, что двигала небесами и управляла миром, однако, только во взрослом возрасте он понял, насколько был самонадеян в те годы... — Вот они! — воскликнула госпожа Цзян, вытаскивая из глубин сундука два пожелтевших свитка, перевязанных красной нитью. Она повертела их в руках, прежде чем протянуть брату. - Мне сказали, что это заклинание заговора цветка Жу, скрывающего присутствие. Демонстративно задрав подбородок в ожидании похвалы, она скрестила руки на груди, выпрямляясь в осанке до небес и дожидаясь, пока брат раскроет свёртки и пробежится глазами. — Теперь ты мне должен. И я хочу получить свою плату прямо сейчас. Откровенно проигнорировав ее, воплощение безмерного покоя и одухотворенности забросил одну ногу на другую, принимаясь изучать небольшой рецепт заговора растения Жу, как выяснилось позже, действительно обладающего свойствами делать на время человека невидимым и скрывать ауру. Лишь удостоверившись в занятности этого свитка, Цзян Си щёлкнул пальцами, взбудоражив этим Пэй Сычуя и Юаньхуа, что вмиг заметили на столе возникающую из воздуха сконцентрированную зелёную дымку, что начинала выстраиваться в силуэты бабочек и цветов, напоминая фрагмент из воспоминаний цветения поллии. Эта картинка, как живая, так же отобразила момент подлета одной бабочки и трепета ее крыльев, будто эта сцена была записана и воспроизводилась снова и снова, зацикленная на мгновении. Не удержавшись, девушка протянула руку и смогла коснуться силуэта бабочки, что ответила ей медленным раскрытием узорчатых крыльев и поползла на пальцы. Пэй Сычуй завороженно наблюдал за всеми участниками этой сцены, отмечая, что счастливое лицо девушки в этот момент было такой же частью волшебства, как и возникший из неоткуда эпизод природного мира. Рассказчики на открытых чтениях любили слагать легенды о великих героях, идущих по пути совершенствования, и очень многие дети всегда мечтали быть на них похожими, но Цзян Си, будучи самым близким к этой мечте и обладая огромным потенциалом, не разделял этих восторгов и относился к воспеванию силы и славе весьма спокойно. Глядя на него, Сычуй испытывал множество эмоций, которые с годами перерастали в зависть и презрение, даже факт того, что такая красивая девушка, как Юаньхуа, испытывала к брату столько интереса из-за этого, придавало ещё большую остроту низменным чувствам Пэя. Он видел, как сияют глаза Юаньхуа, когда она наблюдает за Цзян Си, как она восхищается им, а Пэй Сычуй оставался в тени, его собственные успехи, пусть значительные в глазах других, меркли в сравнении с сиявшей звездой Си-эра. Юный заклинатель, изучив материалы по цветку, в целом остался доволен находкой. В саду поместья имелись почти все ингредиенты для опробования заговора, так что, не теряя ни минуты, парень решительно встал, оставив товарищей играть с духовными цветами и бабочками. Огромная оранжерея семейства врачевателей поражала умиротворяющим спокойствием любого, имеющего удовольствие ступить на территорию раскинувшегося огромного растительного оазиса, переходящего плавно в большой вековой лес с озером, усеянного великолепными лотосами. Солнечные лучи, просеиваясь сквозь густую листву, ложились причудливыми узорами на землю, создавая игру света и тени, больше похожую на волнение морской глади от дуновения ветерка. Воздух был напоен ароматами, столь же сложными и тонкими, как названия редких растений, издавна соседствующих здесь друг с другом. Лепестки переливались всеми пастельными оттенками, источая легкое благоухание. Тихие ручьи дренажных канавок журчали, неся свои воды среди мшистых камней и клумб, отражая в себе безмятежное небо и силуэты веток. Цзян Си шел по извилистым тропинкам, уводящим вглубь сада, сопровождаемый шелестом листьев и пением невидимых птиц. В глубине природной гармонии, окутанная мягким светом, прохаживалась женщина в голубом платье, расшитым зелеными узорами, будто была неотъемлемой частью пейзажа, воплощая в человеческом облике не иначе, как лесную фею. Цветы на искривлённых ветках напоминали драгоценные камни, склоняющиеся к волосам первой госпожи Цзян звёздами на фоне ночной мглы. Её лицо обрамляли черные локоны, подобно изящной фарфоровой вазе, украшенной тонкой росписью, отражая в выражении спокойствие и мудрость, накопленные за долгие годы. Эта совершенная красота, столь же необъятная, как бескрайние просторы реки Янцзы, пленяла взор, попросту было сложно отвести взгляд от такой женщины. С ее статью могли сравниться лишь величественные горы, чьи вершины касаются облаков. Увидев сына, она приветливо улыбнулась, изогнув губы в нежной дуге, уподобляя их лепесткам цветущей яблони, раскрывающимся навстречу солнцу. — Мой любимый сын, - произнесла она тёплым, обволакивающим тоном, как утренний пар, поднимающийся от чашки ароматного чая с женьшенем. Слова, полные ласки и заботы, отражали абсолютную материнскую благосклонность, а ее руки, не ведая преград, в ту же секунду обняли мальчика, позволяя ему уткнуться лицом в немного округленный живот. - Что привело тебя? Цзян Си спокойно приблизился, плавясь в объятьях и чувствуя, как его сердце наполняется умиротворением. Только с ней он мог отдохнуть сердцем и душой, чего после в жизни сильно не хватало, его доверие было безоговорочно, но все приятные мгновения рано или поздно проходят. — Матушка, — начал Цзян Си, отрываясь от материнских объятий и задирая голову к небу, чтобы увидеть ее лицо, — Я ищу кое-какие травы. Нам нужно приготовить лекарство для старшей сестры. Ее тревожат головные боли после долгого пути домой, хочу сделать для нее лично. Госпожа Цзян с доброй улыбкой кивнула. — Конечно, дитя моё. Ты всегда так заботлив. Какие именно травы нужны? — её голос был мягок, как шёлк, когда она гладила сына по спине. — Три корня черной амброзии, десять листьев серебряной полыни, один цветок утренней росы, пять тычинок лунного лотоса, двенадцать бутонов небесной розы, семь лепестков звездного жасмина, три стебля радужной травы, четыре усика шелковой лианы, — перечислил он уверенно, словно действительно продиктовал рецепт лекарства, однако в основном вспоминал растения, что росли рядом с травами, которые ему действительно нужны, хотя половина из списка входила в перечень для заговора. - А так же у нее несварение, так что я отправлюсь на поиски цветка Ху, он поможет быстрее всего. — Хм, по моему я видела его в южной оранжереи, он не особо подрос, но ради Юаньхуа мы сделаем все возможное! Когда будешь срывать, развей неподалеку пару его спор с листьев, всё-таки он очень редкий. А, и возможно за пару дней взошел цветок Жу, будь осторожен, он любит прятаться, так что не затопчи. А я начну собирать остальное. — Благодарю вас, матушка, – с этими словами Цзян Си поклонился, повернулся и быстрым шагом направился к указанному месту, оставив женщину наедине. Она же склонилась над низким кустарником карликовой небесной розы и начала нежно поглаживать листья, прежде чем осторожно отщипнуть пару бутонов, но вскоре блаженное одиночество нарушили размеренные шаги мужчины. Пусть на висках уже показывалась седина, это ничуть не умоляло силы обаяния статного человека, что с заложенными за спину руками прохаживался по саду, осматривая угодья, а после перевел внимание на госпожу Цзян Юйцинь, которая предпочла проигнорировать появление супруга. Глаза хозяйки увидели, что привязанный кустарник, плохо держащий нужную форму, немного завалился в сторону, так что она опустила колени на траву и принялась восстанавливать стройность, поправляя ветки и оттряхивая элегантными пальцами капли росы. — Разве тебе не положено быть в покоях? Ты же знаешь, что в твоём положении... - схватив жену за локоть, Цзыхао поднял ее с колен и убрал прилипшую зелень с платья, продолжая, как ни в чем не бывало смотреть в опущенные вниз глаза. По венам разливался характерный холодок, вызванный властным тембром главы поместья, что соответствовал по статусу Императору в этом доме. Нашлась свободная минута, поэтому он решил прогуляться перед ужином и встретил свою беременную супругу здесь, занятую привычными делами. — Разве я не говорил, что тебе не обязательно заниматься этим. Служанки доложили, что ты плохо питаешься... — Я...я просто осматривала сад, мой господин, свежий воздух бодрит, — прошептала она, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. Несмотря на отчаянное желание сохранить спокойствие, стоило руке мужчины воспарить, чтобы поправить непослушный локон, женщина вздрогнула от неожиданной ласки, будто ей к лицу под угрозой смерти поднесли раскалённую кочергу. Брови Цзыхао сдвинулись в легкой складке. Он вспомнил, как вчера впервые в жизни обнажил самые неприглядные стороны своего нрава, заставив Юйцинь бояться. Прошлой ночью, о чем мало кто догадывался, их супружеское ложе сотряс скандал, подобный грозе, оставив после себя пепел недоверия. Пусть его гнев зрел долго, и ему не стоило выходить из себя, теряя самообладание, но измена благородной жены разбила сердце этому достопочтенному целителю. В своих покоях он уличил ее в неверности и предъявил доказательства, что носимый ребенок в чреве не от него, тем самым самолично разрушив многолетний союз, который они так старательно возводили. Ее предательство, словно ядовитая змея, обвилось вокруг их брака, угрожая задушить последние искры уважения. — Как ты можешь, после всего, что между нами было, так спокойно подходить и говорить со мной? — начала госпожа Цзян с пробирающей дрожью. Цзыхао взглянул на бледное лицо напротив, на затаившийся в чужих глазах испуг и почувствовал, как ледяная волна сожаления охватила его с головой. Слова, сорвавшиеся с губ, были сказаны в пылу эмоций, но от этого не становились менее ранящими или смягчающими вину. — Прости меня, — прошептал он, властный некогда тембр утратил силу. — Я был ослеплен гневом. Я никогда больше не позволю себе поднять на тебя руку. Обдумав все, я принял решение: несмотря ни на какие обстоятельства, этот ребенок станет частью нашей семьи, и я буду воспитывать его как родного. Слезы хлынули потоком, орошая длинное платье. Она не могла поверить своим ушам и прощению. Многолетняя привычка сдерживаться разбилась об искреннее раскаяние, и Юйцинь ощутила, как тяжесть, давившая на нее последние сутки, наконец-то спала. — Цзыхао... – прозвучал ее еле слышный шепот, полный облегчения и благодарности. Она протянула руку, но внезапно остановилась, вспомнив о манерах и давних укоренившихся опасениях, но мужчина взял на себя инициативу и притянул женщину к себе, и госпожа Цзян, не колеблясь, прильнула к его груди. Шелест листьев, пение птиц, благоухание цветов – все это слилось в единую мелодию, которая пела о примирении. Воссоединение их сердец произошло не в пылких объятиях, а в тихом почтительном молчании, наполненном взаимным пониманием и уважением. В этот момент, стоя среди буйства ветряной природы, окутанные ароматами, они не заметили, что за всей этой сценой наблюдали посторонние. Спрятавшись за стволом векового дерева, молодой господин Цзян всеми обостренными органами чувств ощущал присутствие четвертого наблюдателя, умело скрывающегося за высоким кустом жасмина. По слабой ауре можно было предположить, что эта хрупкая девушка прислуживает госпоже, однако ее корыстное любопытство, а после молниеносный побег, совсем не походил на добросовестно выполняемую работу компаньонки. Лукавый прищур зафиксировал не только примирение, но и нечто, не предназначенное для других ушей и глаз. Цзян Си же почувствовал, как зыбкая почва доверия начинает уходить из-под ног. Воздух, наполненный ароматами, внезапно показался ему отравленным. Его мать - воплощение милосердия и заботы, стояла сейчас перед отцом, и в её спрятанных глазах, обычно ясных, как горный ручей, мелькнул отблеск, чуждый искреннему раскаянию, будто искусная игра, рассчитанная на то, чтобы умилостивить и, возможно, скрыть более глубокую темную правду. Маленький ребенок неосознанно оказался в центре водоворота лжи и притворства, где даже самые близкие люди носят маски...