Запах твоей крови

Юджи не знал, сколько времени прошло с тех пор, как Сукуна… забрал у него всё. Всё внутри Юджи было в разрозненных осколках, и он до сих пор собирал их по углам сознания, как разбитое зеркало. Не склеить. Но хоть что-то подобрать. И когда дверь со скрипом открылась-он вздрогнул. Мышечная память, будто ожог, заставила тело отпрянуть-как будто за порогом снова стоит он. Сукуна. Но это был не он. Юджи не сразу понял, кто это. Одежда была тёмной, с грязью на подоле. Шаги-осторожные, будто гость боялся потревожить зверя. Лицо-полуосвещённое. Глаза-живые. Он знал этого человека. Видел раньше. Когда-то. До. Был ли он союзником? Прислужником? Узником? Юджи не спросил. Он просто застыл, продолжая стоять у стены, прикрываясь плащом, будто это могло стереть с него запах страха. Позы. Следы. Человек остановился на пороге. Долго смотрел. —…Ты…—пробормотал он, будто не верил. —Всё нормально,—резко сказал Юджи. Слишком быстро. Слишком громко. Слишком фальшиво. Собственная фраза звенела в ушах, как ложь, которую он сказал себе сотню раз за последние дни. «Всё нормально». Он бы рассмеялся, если б не было так тошно. —Ты выглядишь…—попытался сказать человек, но Юджи встрял, почти зарычал: —Я в порядке. Он не позволил взгляду собеседника упасть ниже лица. Ни на шею. Ни на руки. Ни на то, как он стоял-как будто любая опора под ним сломается, если не удерживать себя изо всех сил. Не хотел видеть себя. И тем более-чтобы его видел кто-то другой. Но взгляд… он чувствовал этот взгляд. Как будто с него стягивали кожу, медленно, осторожно. Не с жестокостью. С жалостью. А это было ещё хуже. Юджи не выдержал. —Не смотри,—прошептал он. —Что? —Не смотри на меня,—повторил он громче, отступая вглубь комнаты.—Просто… принёс еду? Оставь. Уходи. Голос был сорван. Он ощущал, как внутри поднимается паника, закипает, шипит. Его начинало трясти. Он не хотел плакать. Не при нём. Не при ком бы то ни было. Он даже не знал, боится ли быть жалким, или боится, что тот всё поймёт. —Юджи… —Не называй меня так, — быстро, резко. Почти с ненавистью. Он опустил голову. Руки дрожали. Он чувствовал, как расползается под кожей отвращение к себе. Словно на нём был шрам, видимый только другим. Словно всё, что с ним сделали-кричало об этом в каждом его движении. Человек не сделал шаг вперёд. Не стал приближаться. Он просто опустил еду на пол. Молча. —Я… если захочешь…— начал он, но Юджи уже отворачивался, прячась за колонну. Он не хотел слов. Он хотел тишины. Тишины, в которой его не существовало. Дверь закрылась. Юджи не пошёл за едой. Он остался в углу, обняв себя руками. Его трясло. Он ненавидел то, как его увидели. Полностью голым. Ненавидел, что тот ничего не сказал-и этим дал понять: всё понял. Юджи бы предпочёл оскорбления, насмешки, даже страх. А не тишину. Не молчаливую жалость.

Он видел во мне что-то, чего я сам не могу принять. И я… не знаю, что с этим делать.

***

Ночь пришла, как всегда-бесшумно, липко, глухо. И тишина больше не была спасением. Он сидел у стены почти весь вечер, не притронувшись к еде. Голод исчез. Вместо него была дрожь, застрявшая где-то под кожей, между ребрами. Будто внутри него шевелилось что-то чужое. Юджи встал медленно. Словно заново учился ходить. Ноги отказывались слушаться. Он чувствовал: ступни касаются пола, но будто не его. Он добрел до ванной. Скрип дверей резанул по ушам. Звук был слишком живой, слишком настоящий. Он закрылся. Внутри было прохладно и глухо, как в склепе. Зеркало запотело-хорошо. Он не хотел видеть себя. Он включил воду. Долго. Горячую. Обжигающую. Руки подставил сразу-пусть горит. Пусть всё сожжёт. И вот он стоял голый, перед душем, перед собой. Тело-в следах. Где-то царапины, где-то-синеватые отметины. Где-то-что-то, что не имело формы, но имело вес. Вес памяти. Он зашел под воду.Горячие струи хлестали по плечам. Он зажмурился. Мыло. Пена-скользкая, густая-не помогала. Он тер. Сначала-плечи. Потом шею. Потом-грудь. Потом-ниже. Он не хотел…но не мог остановиться. Каждое прикосновение было как укус. Как будто он снова дотрагивался до него. Юджи зарычал, сжал губы. Руки двигались быстрее. Жестче. Пена стекала по телу,смешиваясь с каплями. Он тер плечи, шею, живот, бока-будто мог стереть всё. Следы. Запах. Прикосновения. Себя. Он царапал кожу. Пальцами. Ногтями. Пока не пошла кровь. Он упал на колени. Прямо в душевой. Вода лилась сверху, превращая всё вокруг в парящую клетку. Он не плакал. Слёз не было. Только дыхание=прерывистое, сорванное, глухое. Только руки, вцепившиеся в плечи, будто он мог удержать себя в теле. Он шептал что-то. Несвязное. «Смоется. Смоется. Смойся. Смойся, пожалуйста…» И снова. И снова. Как молитву. К телу, к воде, к небесам-всё равно кому. Прошло не меньше часа. Он выбрался из душа на дрожащих ногах, промокший до костей, голый, отравленный изнутри. Зеркало по-прежнему было запотевшим. Но теперь он смахнул пар рукой. На стекле-отражение. Его лицо. Ненавистное. Чужое. И всё, что он смог сказать-тихо, почти хрипом: — Ты выжил. Зачем? И если всё это когда-то закончится-будет ли он хоть раз смотреть в зеркало, не отворачиваясь?

***

Было уже далеко за полночь. Юджи лежал в постели, но сна не было. Тело, вымотанное горячей водой и яростью, наконец позволило ему лечь, но не отдохнуть. Кожа жгла. Изнутри-гул. Мысли разносились, как пепел по черепу. Он смотрел в потолок, где не было ничего, кроме пустоты. Повернуться на бок-означало почувствовать, как что-то ещё болит. Заснуть-означало вернуться туда, где всё снова может начаться. Он был настороже, даже в темноте. Каждый хруст, каждый скрип-всё напоминало: он не один. И он был прав. Сначала-звон в ушах. Потом-ощущение, будто кто-то рядом вдыхает. Тихо. Медленно. Юджи резко открыл глаза. Он не знал, как и когда появился Сукуна, но он уже стоял в углу комнаты, едва различимый в полутьме. Просто наблюдал. Не двигаясь. Без улыбки. Без слов. Юджи не шевельнулся. Дышать стало сложнее. Холод в груди сжал сердце. Он чувствовал-если заговорит, то сломается. Но молчание тянулось слишком долго. Сукуна подошёл. Бесшумно. Медленно. Будто снова изучал. Юджи не поднял взгляда. Он будто вернулся в тот момент…где его рвали изнутри, ломали взглядом, касанием, властью. —Смыл?—впервые заговорил Сукуна. Голос был… раздражающе спокойным. Ни намёка на возбуждение. Ни грубости. Просто наблюдение. Будто спрашивал, оттер ли он кровь после боя. Ничего личного. Юджи сжал кулаки под одеялом. Он чувствовал, как пальцы врезаются в ладони. Надо было что-то сказать. Любое слово. Но он промолчал. Сукуна опустился на край кровати. Движение мягкое, неторопливое-как у хищника, насытившегося, но не насытившегося окончательно. —Ты ведь не думал, что я уйду?—Голос был чужим, и вместе с тем вездесущим. Как будто говорил не словами, а через воздух. Через страх. Юджи отстранился, будто даже ткань рядом с Сукуной обожгла его. Он не плакал. Он отучил себя. Сукуна наблюдал. Долго. Тишина тянулась, как леска, натянутая до предела. —Слабость пахнет иначе,—добавил он, почти шепотом. —Ты не пахнешь жалостью. Ты пахнешь яростью. Глубокой. Бессильной. Вкусной. Юджи впервые взглянул на него. В глазах — тупая усталость. Не злость. Не страх.Он выгорел. —Чего ты хочешь?—Голос дрогнул, но был жив. Сукуна приклонил голову, будто изучал. —Хм…—губы дрогнули.—Может, хочу, чтобы ты начал кричать. Наконец. Не сдерживался. Он вытянул руку-и остановился в нескольких сантиметрах от его щеки. —Но ты же упрямый. Всё ещё надеешься, что можно забыть. Смягчить. Очистить. Юджи не шелохнулся. Он знал, если дёрнется-будет хуже. Если промолчит-возможно, пройдёт. Он стал камнем. Он умолял себя стать камнем. Сукуна убрал руку. —Сегодня—нет.Но ты ведь знаешь, да? Это не конец. Ты мне принадлежишь, Юджи. И даже это-было только началом. Он встал. Снова-бесшумно. И направился к выходу. Перед тем, как исчезнуть, произнёс: —Я приду. Когда захочу. И каждый раз ты будешь слабее, но всё ещё мой. Дверь не скрипнула. Он ушёл так же, как пришёл. Юджи остался один. Комната была пуста. Но воздух-всё ещё пропитан его запахом. Холодом. Давлением. Всё звенело в висках. Он не двигался. Слёзы не текли. Но внутри… всё рвалось.

И в этой тишине он понял: Он уже не тот, кто был раньше. Он-тень, выжившая там, где быть не должно.