Запах твоей крови

Утро в замке Сукуны не знало рассветов. Здесь не существовало нежности зари, просачивающейся сквозь тонкую занавесь тумана. Свет здесь был серым, будто разбавленным пеплом, мутным, как вода после дождя, в которой отразилась грязь. Не солнце-а его отголосок просачивался в окна, освещая тронный дворец и смежные залы так, будто само небо стыдилось смотреть на это место. Оно казалось пустым, как будто кто-то выжег из воздуха всё живое-запахи, звуки, дыхание. Юджи лежал на кровати,уткнувшись лицом в матрас. Его глаза были полуприкрыты, но не от желания уснуть. Он не спал уже много часов — не потому что не мог, а потому что не хотел вновь очутиться среди тех, кого потерял, пусть даже во сне. Боль от воспоминаний стала горше, чем боль от их отсутствия. Вдруг раздался звук шагов-выверенных, будто специально отмеренных по линейке. Он вздрогнул. Шаги в замке редко приносили что-то хорошее. В дверях появился один из приближённых Сукуны. Невысокий, с вытянутым лицом, в глазах которого не было ничего человеческого-только долг и равнодушие. Он был одним из тех, кто ни разу не называл Юджи по имени. Ни разу не смотрел на него, как на человека. Он подошел элегантной походкой к Юджи,дабы снять с его ноги цепь,удерживающая его в этом месте. —Вставай,—сказал он, как будто Юджи всё это время спал. —Повелитель велел тебя отвести. Он говорит, это "Хорошее место". Это словосочетание зазвучало как насмешка. В устах слуги оно было мёртвым, лишённым интонации. Юджи медленно обернулся. В груди будто что-то зашевелилось-слабый отголосок надежды, смешанный с тревогой. —Зачем?.. — его голос прозвучал хрипло, почти неуверенно, как у человека, давно отвыкшего говорить. —Ты задаёшь слишком много вопросов,—холодно ответил тот и сделал полшага назад,—просто иди. Юджи не стал спорить. Он знал, что даже если откажется-его всё равно отведут. Но что-то в этих словах… "Хорошее место". В этом было что-то тревожное. Сукуна редко был столь ироничен заранее. Обычно он позволял боли говорить за себя. Значит ли это, что впереди его ждёт что-то хуже, чем просто казнь? Или… Он не осмелился подумать это в полный голос. Но сердце сжалось, будто от удара. Они шли молча. Коридоры тянулись один за другим, словно кишки живого организма. Стены здесь были тёплыми на ощупь, как будто дышали под кожей камня. Юджи чувствовал, как эти камни наблюдают за ним. Как будто весь дворец знал, куда он идёт, и смаковал предвкушение. Пол становился всё более неровным, ступени-круче. Воздух тяжелел. Становился сырее, гуще, будто напитан влагой, что копилась тут годами. Где-то капала вода. Этот кап-монотонный, ритмичный-напоминал удары сердца. Не его собственного, а чужого. Может быть, самого замка. Или того, кто ждал внизу. Каменные стены будто глотали звук, не оставляя ни эха, ни дыхания. Воздух здесь был тяжёлым, как ткань, которой можно задохнуться-пахло пылью, плесенью, чем-то жжёным и сладковато-гнилым. Каждое дыхание давалось Юджи с усилием, словно его лёгкие отказывались втягивать воздух этого места. Он не знал, что ждёт впереди. И не знал, хочет ли знать. Шаги отдавались глухо, будто он шёл по собственной голове, наполненной стуком крови, тревожными пульсациями страха. Чем ближе он подходил к зарешеченной двери, тем сильнее в нём оживало чувство, что за ней-что-то слишком важное. Слишком личное. Слишком страшное. Он почти не дышал. Слуга не сказал ни слова. Он просто шёл впереди, как механическая кукла, выточенная из слоновой кости. В его походке не было сомнения. Только цель. На одном из поворотов Юджи мельком заметил… витраж. Старый, выбитый в некоторых местах. На нём когда-то были изображены фигуры — возможно, хранители, возможно, проклятые. Теперь же они были пустыми силуэтами, вырезанными временем. Сквозь трещины проникал свет — и на секунду он показался золотым. Таким же, как в школе, когда он, смеясь, возвращался с Нобарой и Мегуми домой. Тогда тоже было утро. Яркое, звенящее. Юджи резко моргнул. Идти дальше. Не вспоминать. Юджи шёл, словно плывя сквозь вязкую пустоту. Его тело двигалось-но не он. Он ощущал себя оболочкой, глухим сосудом, который кто-то забыл наполнить жизнью. Внутри пульсировало только одно: ощущение вины, такой густой, что казалось-её можно было сцедить, как кровь. Слуга, что вёл его-высокий, безликого лица и голоса-остановился у массивной двери. Металлические прутья были тёмные, с облизанными ржавчиной краями, как будто сами стены ненавидели заключённого за то, что он был жив. Юджи замер. Стук сердца. Один. Второй. Третий. Словно на этих ударах вселенная держалась. Они дошли до двери-тяжёлой, обитой потускневшим металлом. От неё веяло стылой пустотой, как от склепа. Слуга остановился, кивнул и сказал: — Заходи. Повелитель ждёт, чтобы ты увидел это сам. Юджи посмотрел на него-впервые по-настоящему. Но тот не смотрел в ответ. Он просто исчез в тени коридора, растворился, как будто его никогда и не было. Только шаги отдалились-и стали тишиной. Юджи остался один. Он коснулся дверной ручки. Холод пробежал по коже, будто это была не бронза, а лёд. Рука дрогнула. Он знал, что за этой дверью будет… что-то. Что-то, чего он не сможет вынести. Он глубоко вдохнул. Один раз. Второй. Третий-уже без воздуха. И толкнул дверь. Скрип. Дверь приоткрылась, впуская запах гнили, влаги… и чего-то другого. Чего-то... человеческого, едва уловимого-запаха кожи, когда она долго не чувствует солнца, запаха дыхания, сдержанного слишком долго. Внутри, на полу, сидела фигура. В полумраке не было видно черт. Слово не вышло-оно застыло в горле. Этот человек не поднял головы сразу. Он был... истончён, как старая фотография, выцветшая под солнцем. Щёки впали, подбородок стал резче, кожа будто побелела. Его волосы отросли небрежно, выбивались в разные стороны, спутанные, как трава после бури. Одежда-тёмная, простая, без опознавательных знаков-висела на нём, как будто принадлежала кому-то другому. Но самое страшное-это были глаза. Они смотрели не на Юджи. Они смотрели сквозь него. —Ме...г...уми?.. —выдох сорвался из горла, как первый вздох утопающего. Голова человека чуть дёрнулась. Очень медленно он повернул лицо к нему, и в этот момент время остановилось. В его взгляде не было ненависти. Но не было и радости. Ни страха. Ни боли. Только… пустота. Как у разбитой куклы, чьи глаза больше не узнают хозяина. Юджи сделал шаг-словно через пропасть. Второй-и в груди закричала память: "он был живым… он смеялся… он злился…" —Это я… Юджи… —голос предательски дрожал, как стекло на краю падения. Знакомые глаза моргнул. Моргнул-как человек, которого вытащили из глубокой воды, но он всё ещё не верит, что дышит. Силуэт,притаившийся в углу чуть повернул голову, глаза блеснули-без узнавания. Без интереса. Как у человека, который устал смотреть. Но Юджи не мог отступить. Он шагнул ближе к решётке, вцепился в неё пальцами. Холод металла вонзился в ладони, и он лишь крепче сжал. —…Ю… — губы фигуры чуть шевельнулись, почти беззвучно. И этого было достаточно. А потом он заметил кулон. Простой. Слабо блестящий в полутьме. Юджи сжал зубы, и боль кольнула где-то глубоко в груди. Рядом с тем местом, где пряталась вина. Маленький кулон на шнурке, скрытый под воротом рубашки, блеснул, когда тот пошевелился. Кулон-от его сестры. Юджи знал его. Он когда-то держал его в руках. —Это... ты правда...Это я... Это... я, Итадори...— Юджи сделал ещё шаг, но его колени сдались. Он рухнул на одно, как будто весь вес вины придавил его к земле. Молчание. Пауза. И... Что-то дрогнуло в лице незнакомца. Едва заметно. Как будто его черты на миг стали мягче. Но не тепло. Не радость. —...Юджи?—голос был хриплым, как будто его не использовали месяцами. Юджи чуть не разрыдался. — Прости... Прости меня...Прости, что не защитил… Прости, что ты здесь. Прости, что я жив, а ты-так… ... Это был Мегуми. Мегуми всё ещё смотрел на него. В этом взгляде что-то дрогнуло, как снег, готовый обрушиться с крыши. Он открыл рот, но ничего не сказал. Юджи задохнулся. Он вдруг увидел: как мог бы выглядеть он сам, если бы посмотрел на себя со стороны. Сломанный. Молчащий. Тот, кого нельзя узнать. И тогда это пришло-осознание вины, как волк, бросившийся на грудь, с когтями из воспоминаний. Он жив, потому что Мегуми сдался. Потому что Сукуна использовал его. Потому что... А потом-голоса. Слуги Сукуны. Шум шагов, резкий окрик. И вдруг резкий грохот. Дверь в конце коридора распахнулась. Хлопнула, как выстрел. Слуга Сукуны. Один из тех, кто не говорил, но чьё присутствие чувствовалось кожей, как яд. И вдруг чья-то рука схватила Юджи за плечо, грубо, как ловят беглеца. —Уходи. —голос был ровный, но за ним-угроза. Юджи обернулся, готовый сопротивляться. Но... Взгляд Мегуми был другим. Он смотрел прямо. Без просьбы. Без страха. —Иди, Юджи. —Но я... —Пока ты ещё можешь идти. Иди. —Нет! — закричал Юджи, пытаясь вырваться.—Он… он живой! Я должен…! —Назад!—рявкнул голос слуги, глухой, как топот гробов. В следующую секунду слуга схватил Юджи за плечо, поволок прочь. Всё тело закричало в протесте, но он позволил. Он знал-если останется ещё на секунду, то рухнет на колени. Когда решётка захлопнулась за спиной, что-то внутри Юджи треснуло. Как стекло под пальцами. Как память о том, что ещё болит, но уже не лечится. Юджи пытался держаться за воздух, за взгляд Мегуми, за его тень на полу. Мегуми не двигался. Он не тянулся к нему. Он просто… смотрел. Как будто прощался. В эту секунду Юджи увидел: на щеке Мегуми тянулась чёрная метка, изломанная, сухая, будто обугленная татуировка. След, оставленный Сукуной. След, как у клейма на живом мясе. Он дрожал от ненависти к себе-за всё. И всё. Его вырвали из комнаты, как сердце вырывают из груди. Дверь закрылась. Осталась только тишина. Только пустота. И ощущение, что он сам теперь заключён в клетке-клетке собственной вины.

Флешбек Мегуми

Сон не приходил. Он давно перестал различать, когда день, а когда ночь. Здесь, в этом каменном чреве, время не существовало. Сначала он пытался отслеживать его по каплям воды, что срывались с потолка и разбивались об пол ровным ритмом. Но вскоре перестал-или капли исчезли, или он просто больше их не слышал. Всё было… как будто на паузе. Как будто он остался внутри забытой кем-то главы книги, которую никто больше не собирался перечитывать. Иногда он забывал, как дышать. Или зачем. Он лежал, свернувшись на каменной скамье, обхватив локти руками, словно пытаясь склеить себя обратно из тех обломков, что остались. Грудная клетка вздымалась с хрипом, лёгкие будто взвешивали каждую порцию воздуха: стоит ли брать, стоит ли продолжать? В голове было пусто. Но иногда… прорывались воспоминания. Сначала-лицо сестры. Цумики. Малышка, вечно с книжкой в руках, которая смотрела на него так, будто он был её щитом, небом, всем. Его пальцы слабо дрогнули. Когда-то он носил кулон, который она ему подарила-чтобы не забывал о доме, даже если уйдёт далеко. Он до сих пор чувствовал холод металла на груди, там, где раньше он его прятал под курткой. Теперь его не было. Или был? Он уже не знал. Всё казалось сном, сном, где что-то дорогое ускользало каждый раз, как он пытался ухватить. Потом-лицо Сатору. Яркое. Безумное. Доброе. И одинокое. Он вспомнил, как тот стоял у окна, уставившись вдаль, как будто видел там весь мир и всё же чувствовал себя в клетке. —Ты особенный, Мегуми,—однажды сказал он.—Но не позволяй этому сделать тебя чужим. Мегуми тогда усмехнулся. "Поздно", — подумал он. Сейчас он знал: стал. Он стал чужим даже себе. И наконец-Юджи. Он явился как вспышка боли, резко, ярко. Улыбка. Глупая. Искренняя. —Если ты когда-нибудь исчезнешь, я тебя найду,—сказал он тогда, на крыше, когда они ещё были просто подростками. —Не драматизируй, — ответил Мегуми. —А ты не исчезай. ... Он исчез. И теперь… что-то не даёт покоя. Недавно-или давно?—он услышал голос. Он не был уверен, спал ли тогда или просто погрузился в очередной провал. Но голос был. Знакомый. Полный боли. Он дрогнул, грудь защемило. Он боялся поверить. Мегуми открыл глаза. Каменный потолок. Сырость. Запах плесени и крови. Левое запястье ломит от воспоминания о кандалах. Метка на щеке жжёт. Пульсирует, как будто дышит своей жизнью. Он не говорил. Почти не двигался. Иногда-моргал. Слуги Сукуны не трогали его-уже давно. Они боялись. Или теряли к нему интерес, когда он перестал реагировать. Может, Сукуна приказал. Может, считал его сломанным и больше не опасным. Или, наоборот,-оставил его здесь гнить, как напоминание. Себе или Юджи. Юджи. Этот образ снова не даёт покоя. Глаза. Голос. Трепет в груди, которого он давно не чувствовал. Что-то изменилось. Когда в темницу вошёл свет, он сразу понял-это не обычное посещение. Не слуга. Не охранник. Шаги были… другие. Медленные, тяжёлые, как у человека, который не был уверен, стоит ли идти вперёд. Как у того, кто боится того, что увидит. Он не хотел поднимать голову. Слишком много боли-в теле, в памяти, в самом воздухе, которым здесь дышали. Но он почувствовал. Почувствовал ещё до того, как голос сорвался с губ пришедшего. — …Фушигуро?.. Имя прозвучало так тихо, будто само не верило в себя. Его веки дрогнули. Он поднял голову. Свет бил сзади, лицо фигуры было в тени. Но силуэт… слишком родной. И этот голос. Он не мог его забыть. Никогда. Он не ответил. Просто смотрел. Сначала-с безразличием. Потом-с легким дрожанием ресниц. И наконец-с чем-то похожим на укор.

Ты ведь обещал.

Ты ведь сказал, что найдёшь.

А теперь смотри, кого ты нашёл.

Но он не произнёс ни слова. Просто откинулся назад, прикрыл глаза.

Потому что слишком устал.

Потому что не верил, что это правда.

И потому что внутри, где-то глубоко, жила мысль:

"Если это сон — пусть он длится ещё немного." "Если это правда — я не знаю, что делать."