Главное — желание помочь

В наушниках проигрывается аудиозапись не самого лучшего качества. Хёнджин изо всех сил напрягает уши, чтобы не пропустить ни единого слова, прижимая наушники на голове плотно-плотно к ушам. Что-то теряется из-за эха в зале суда, что-то проговаривается так тихо, что больше напоминает простой шум, чем какие-то определённые слова, и это достаточно обидно. Каждый раз, когда даже спустя несколько перематываний и регулировки звука, всё равно ничего непонятно, Хёнджин тяжело вздыхает. Он ёрзает на стуле, закидывая ногу на ногу, и вновь бросает взгляд на открытое окно на экране монитора, где на чёрном фоне красуется силуэт ноты. Лучше бы он, конечно, сейчас музыку слушал, чем… прошлое заседание, прошедшее по делу Пак Сонхва. Когда они только взяли это дело, сразу пришло в голову посмотреть, что в принципе-то было на том самом заседании, которое и побудило подать апелляцию. Но чем растут минуты на счётчике времени, тем больше Хёнджин вообще жалеет о том, что прикоснулся к этому файлу. Потому что более мерзких высказываний со стороны прокурора он, кажется, будто бы не слышал ни разу в жизни. Потому что можно понять, когда прокуратура пытается обвинять, апеллируя фактами, законами. Отвратительно, когда она использует в качестве аргументов собственные убеждения и убеждения таких же гомофобов из органов опеки. — О каком комфортном месте для ребёнка может идти речь, если потенциальный родитель не уважает корейские традиции? Отрицает наши семейные ценности? — При решении вопросов с опекой детей приоритет всегда отдаётся женщине. Способен ли мужчина в принципе один воспитать ребёнка? Несколько раз Хёнджин ловит себя на том, что прикасается к горлу, чувствуя подступающую тошноту. Разве такие слова могут быть речью профессионала? Нет ли и капли стыда от таких слов, произнесённых в суде? И неужели, неужели судью ничего не смутило? Со стороны Сонхва и его адвоката не было выступающих с показаниями, и это скорее-всего во многом решило исход. Суду не понравилось принимать информацию исключительно на бумаге, и Хёнджин мысленно отмечает, что на апелляции такую ошибку совершать нельзя. Нужны люди, которые смогут сказать о том, что Сонхва — прекрасный кандидат для опекуна. Главное, чтобы их захотели услышать. А не так, как на этом заседании, где хотели слышать только то, что быть геем — это неправильно. Убеждаться в своём закостенелом годами мнении и не видеть ничего дальше собственных носов. Хван надеется, что где-то среди наблюдателей суда был Хонджун, который сразу после завершения подошёл к Сонхва и вместе с ним позлился на всех присутствующих в этом долбанном зале. Было бы очень хорошо. Из чувства ответственности Хёнджин дослушивает запись до конца. Но как только звучит последняя секунда, полная шума из-за поднявшихся людей, он резко скидывает наушники с ушей, отталкиваясь ногами от стола, чтобы стать как можно дальше от компьютера. Тот словно что-то радиоактивное. Ужасное, склизкое. То, к чему ни за что не хочется прикасаться. Ни при каких обстоятельствах. Эту запись Хёнджину передал Сонхва. По закону Хван мог бы свободно попросить доступ к аудиозаписи заседания у судьи по заявлению, в котором был бы указано, что он работает с Паком, поэтому имеет право на то, чтобы получать такие материалы для дальнейшего ведения дела, но одна мысль об этом вызывала тотальную усталость. Плюс владельцы записи могли бы так же свободно и очень спокойно ему отказать, найдя всевозможные аргументы. А тут… оказалось, что Сонхва уже запрашивал её, поэтому её можно получить через него, потому что он тоже является абсолютно законным владельцем записи и может распоряжаться ей, как хочет. Хёнджин глядит на значок воспроизведения и думает, стоит ли делиться этой штукой с Чанбином и Джисоном. Если бы его кто-то спросил, то он бы абсолютно честно ответил, что не хочется. Чувство такое от одной мысли об этом, словно он распространяет какие-то бесчеловечные материалы. Издевательства с расчленёнкой, не меньше. Что-то, что никому нельзя видеть и слышать. Хёнджин ещё и представить может, как Джисон будет злиться, слушая это. Возможно, ударит раз кулаком по столу, когда услышит очередное высказывание со стороны прокуратуры, от которого самому Хвану хотелось скрежетать зубами. Чанбин скорее-всего слушал бы со спокойным лицом, достаточно нейтральным. Хотя время от времени в его взгляде бы появлялось напряжение, а брови бы приподнимались в шоке. В руках бы он мял какую-нибудь несчастную бумажку или крутил ручку. Как антистресс. Приходится лишь тяжело вздохнуть, подъехать обратно к компьютеру и в пару клипов отметить две знакомые почты и отправить обоим эту запись. Не хочется, но Хёнджин должен. Это его задача — работать с информацией и делиться ей с другими. Он не считает, что в записи суда есть что-то глобально интересное для их работы, не считая части с показаниями. Она просто позволила убедиться в том, что и так казалось достаточно очевидным: в этом деле законы никого не волновали. Их мяли словно глину, используя так, как удобно им. Вдруг раздаётся стук в дверь, Хёнджин поднимает на неё взгляд с громким «да?», и внутрь заглядывает Чанбин. — Можно? Хёнджин кивает и, взявшись за мышку, наконец-то закрывает аудиофайл, нажав на крестик, что манил всё это время. Чанбин же закрывает дверь и проходит вперёд, приземляясь на диван. — Что-то новенькое нарыл? — Ну… — в голове Хёнджина невольно проигрываются голоса из того зала суда. — Только что послушал запись прошлого заседания. Я тебе скинул файл. Чанбин кивает и складывает руки в замок, устраивая их на коленях. — Там есть что-то дельное? Иногда уровень доверия Чанбина к нему заставляет сходить с ума. И подводить его хочется меньше всего на свете. В такой ситуации может ли быть что-то лучше, чем сказать своё искреннее мнение, на которое так полагаются? Поэтому Хёнджин вздыхает и говорит: — Ничего. Это не суд, а просто атака на одного человека. Его как помидорами закидали, по-другому не знаю, как назвать. Чанбин кивает. — Значит, ничего нового. Тебе Сонхва-щщи её отправил? — когда Хёнджин угукает, он продолжает. — Понятно тогда, как так быстро ты её получил. Ну, и хорошо, меньше времени на это потратили. На несколько мгновений в комнате повисает тишина. Лишь тикают часы на стене, которые уже как пару месяцев отстают на несколько минут. Хёнджин бросает на них взгляд и отмечает, что до официального конца рабочего дня ещё два часа. Хочется надеяться, что пойдёт домой он примерно в это время, а не в глубокой ночи. Нужно готовиться к скорому суду, хоть тот и будет только послезавтра. В этот день Хёнджин обязан быть бодрым, поэтому надо потихоньку компенсировать потерянные часы сна. — Я успел почитать заключение, — вновь подаёт голос Чанбин, и Хёнджин напрягается. — Дело считается официально закрытым, и отказ правда по причине «несоответствия семейной модели». Даже звучит, слышишь, как? Дискриминационно. Хёнджин не может не согласиться. Он лишь тяжело вздыхает, начиная пальцами ковырять краешек поверхности коврика для мыши, который и так частично отходит от мягкого низа. — Всё это дело — сплошная дискриминация. Неужели это правда мир, в котором мы живём? Почему им просто не плевать? Чанбин смотрит на Хёнджина пронзительно. Кажется, будто это длится не одну минуту, но Хван очень быстро улавливает это и поднимает взгляд, наталкиваясь на ответный. И вдруг Со просто встаёт с места, чтобы подойти к Хёнджину и… положить ладонь ему на плечо, утешающе, поддерживающе. В горле пересыхает за секунду, и Хёнджину становится жизненно необходимо сейчас оказаться возле кулера со стаканчиком тёплой воды. — Хороший вопрос, Хёнджин-а, очень хороший. Я бы тоже хотел знать почему, — интонация Чанбина мягкая, но в ней Хёнджин ни с чем не может перепутать печаль. Взгляд Со точно такой же. Так же внезапно, как и появилась, рука Чанбина пропадает с хёнджинова плеча. Будто немного задержавшись на мгновение, словно легонько погладив. А потом он просто упирает руку в стол и чуть прислоняется к нему боком. Выражение лица же становится куда более нейтральным. У Хёнджина же в этот момент внутри рухнуло всё, что только могло. Только от одного этого искреннего взгляда и прикосновения, значащего для него самого слишком много. Глупый Хёнджин, глупый. Успокойся, вслушайся, речь о важном деле. Подумай о Чанбине чуть-чуть попозже. Когда рабочий день закончится. Ну, или когда тот хотя бы из комнаты выйдет. — ...думаю, это самое оптимальное, — секунда тишины, и, когда Хёнджин никак не реагирует, Чанбин приподнимает брови. — Хэй? Хёнджин-а? — тот резко очухивается и вскидывает голову, громко акая. — Ты чего? Не выспался? Хёнджин с чуть приоткрытым ртом смотрит на Чанбина, не сразу понимая, о чём речь, а потом резко мотает головой. — Ну, да, но, нет… Ну… короче, — он пожимает плечами. — Залип немного. Извини. Залип на тебя. На то, как красиво двигается твой рот при диалоге. Обычно Хёнджин не теряется так сильно, но под впечатлением от этого мимолётного прикосновения, сам и не заметил, как вдруг провалился в это болото. Благо, вытащили. И Чанбин качает головой. Чёрт. И улыбается. Совсем незаметно, лишь одним уголком губ. Но сердце Хёнджина пропускает удар. — Ничего. Тогда повторю, — Чанбин вскидывает указательный палец. — В этом деле будем давить на нарушение конституционных прав гражданина, собственно это понятно. Джисони ещё нарыл информацию, что не так давно Верховный суд признал дискриминацией отказ во льготах для однополых пар в вопросе медицинского страхования. Мы можем использовать это как пример, что такое не должно быть допустимо. Точно. Хёнджин, кажется, что-то припоминает такое. В тот день все корейские организации по правам квир-персон писали о победе и новом достижении. Потому что такое для консервативной страны стало очень большим и важным шагом. Чанбин же продолжает: — Прошлый адвокат пытался как-то выехать на том, что Сонхва — идеальный кандидат и только на этом, но, видимо, — он поджимает губы. — Нам придётся давить на то, что усыновление индивидуальное и партнёр к нему не имеет никакого отношения. Как бы это ни было… неприятно. — Они же в целом не могут учитывать брак по закону? Он не считается легитимным в нашей стране. — Верно. Только в странах с разрешёнными однополыми браками, поэтому юридические права здесь никакие не подразумевает, — Чанбин складывает руки на груди. — Поэтому мы имеем полное право указывать на индивидуальную опеку. И не просто указывать, а давить и давить. Потому что, как выяснилось, просто указать недостаточно. Хёнджину одновременно и мерзко от того, что они будут стирать абсолютно все потенциальные права Хонджуна в отношение Ёсана, и просто… больно от того, что по-другому они не могут. Если начнут лезть в это, то дело будет полностью проиграно. Главное получить право для Сонхва взять опеку над Ёсаном. Тогда семья сможет воссоединиться, а Хонджун участвовать в его воспитании, по крайней мере, находиться рядом. Да, он не будет иметь юридических прав, но ребёнок больше не будет один. У него будут любящие родители. Хоть один из них и не официально. Это самого важное. Поэтому приходится крутиться в установленных законах так, как получается. — Получается только так, — Хёнджин устало откидывается в кресле. — Там Джисон случайно ещё что-нибудь не нарыл? Я его слишком давно не видел, он как убежал после встречи с клиентами, так и не виделись с тех пор. Чанбин качает головой. И начинает медленно отходить назад. — Пока молчит, но, не дай бог, он измотает себя. Буду бдить, чтобы вовремя ушёл домой. Да, это очень хорошо. Перед важным днём стоит немного приводить в порядок свой режим. Хёнджин помнит, как перед своим первым судом не спал ночь и очень сильно об этом пожалел. Конечно, как простой помощник он не может выступать в суде, хоть и присутствует и имеет право выражать протест в адрес слов прокуроров. В том деле, кстати, решался вопрос алиментов на ребёнка. Там была сильная суета… Даже тест ДНК. По сути, дело не сложное, но очень муторное из-за обилия документов. Хёнджин переживал жутко. В день суда его буквально трясло, и Чанбину пришлось его успокаивать и учить дыхательной практике, помогающей справляться с тревогой. — Ты тоже не задерживайся, пожалуйста, — просит Чанбин, уже держась за ручку двери. — Я пока буду потихоньку составлять речь. Чем планируешь ещё заняться? Хёнджин поднимает глаза к потолку, размышляя, и потом кивает, вылавливая один из своих планов на сегодня. Тяжело, когда приходится делать так из раза в раз. Ему давно пора уже завести блокнотик… — Хотел позвонить психологине, что общалась с Ёсаном. Думаю, неплохо попробовать её вызвать в суд, чтобы она дала показания. В прошлый раз использовали только её отчёты. — Хорошо, молодец, — Чанбин кивает. — Удачи, — он поднимает кулак в воздух, и Хёнджин подхватывает, делая это в ответ. Чанбин любит так делать, а Хван быстро к этому привык. Теперь это что-то вроде их совместного ритуала, когда они разбегаются заниматься делом по своим кабинетам. А ещё от этого «молодец» сердце ёкает. Когда Чанбин уходит, Хёнджин начинает крутиться на стуле, отталкиваясь каблуком туфель, в разные стороны, чтобы не затошнило, и размышлять. Точнее пытаться распланировать свои дальнейшие несколько часов пребывания на работе. Нужно позвонить той психологине, и это приоритет номер один, не зря он первым делом об этом вспомнил. Потом… о боже, нужно всё-таки заглянуть в несчастный архив или хотя бы спросить у Рюджин, требуется ли это до сих пор. А ещё Хёнджину теперь захотелось ещё заглянуть к Джисону, потому что тот занимается хорошей вещью — шерстит интернет в поисках похожих дел, которыми позанимался уже кто-то до них. Прекрасно, что такая информация остаётся где-то на просторах сети навсегда. Слишком полезно. Но теряться в этом нельзя. Номер телефона психологини указан внизу отчётов, среди контактной информации для связи. Там есть и почта, но им сейчас нужна оперативная реакция, а письмо неизвестно, сколько ещё может пролежать. Поэтому звонок, хотя Хёнджин готов честно признаться, что терпеть их не может. Ну, есть в них что-то такое неприятное. Звонки это не его атмосфера, но из-за выбранной профессии должен постоянно их совершать. Замкнутый круг. Он резко вдыхает, набираясь храбрости, и жмёт на кнопку звонка, прикладывая телефон к уху. Гудки длятся совсем недолго, и это радует. Никакого тягостного ожидания или страха, что могут не ответить вовсе. Девушка представляется как Ким Дахён, что Хёнджин уже знает из отчёта, и вежливо спрашивает, чем может помочь. Тогда-то Хван и объясняет ей всю ситуацию с выступлением в суде. У него уже на готове повестка в этот самый суд, и он надеется, что не зря. — Ох, вы насчёт дела того мальчика, да? Ёсан, кажется? — Да, вы помните его? По ту сторону трубки раздаётся тяжёлый вздох. — Конечно. И дядю его прекрасно помню — очень хороший человек. Значит, всё плохо закончилось? К большому, большому сожалению. — К сожалению, да, поэтому мы сейчас работаем над апелляцией. Как вы смотрите на то, чтобы дать показания в суде? Мы пришлём вам повестку, и вам достаточно будет рассказать о том, как поработали с Ёсаном. Это может очень хорошо сыграть в пользу усыновления. — О, да, боже, да, конечно! — спешно произносит Дахён. — Если так нужно, то я без проблем расскажу всё, мне совсем не сложно. Только тогда у Хёнджина получается выдохнуть. Зажав телефону между головой и плечом, он хватается за мышку, чтобы не терять время и отправить письмо девушке прямо сейчас всего парой кликов. Какое-то время они ещё говорят. Дахён уточняет детали, которые всё равно потом увидит в бумаге, но Хёнджину несложно всё это проговорить вслух, и только после они прощаются друг с другом. Хван жмёт красную кнопку, откладывая телефон в сторону. Хорошо, с этим разобрались. Теперь можно сходить к Джисону? Да, Хёнджину очень не хочется вспоминать про архив. Просто адски. Хотя, возможно, по дороге его Рюджин сама найдёт и затащит туда. Кто ж её знает. Но он выбирает путь молиться, что та где угодно, но не на горизонте. Он переводит компьютер в спящий режим, хватает телефон, закидывая его в карман пиджака, и уже хочет выйти из кабинета, как заворачивает в сторону шкафчика, в котором хранятся пакетики с чаем. Выбор падает на зелёный. В чайнике, благо, есть вода, поэтому Хёнджин легко жмёт на кнопку и ждёт, пока она вскипятится. Уперевшись руками в подоконник, Хван пару раз подпрыгивает на месте, словно хочет на него запрыгнуть, но в итоге остаётся на земле. Он поправляет выбившуюся из-за уха прядку блондинистых волос, которая из-за этих внезапных прыжков оказывается прямо посреди глаз, и глубоко вздыхает. Сегодня достаточно солнечно, хоть и жарко, приложение для отслеживания погоды показывает целых двадцать восемь градусов. Июль поражает. Хёнджин не представляет, как бы жил, если бы у него не было в кабинете кондиционера. Наверное, за него работала бы одна большая лужа. Он был бы чем-то типа снеговика, который растаял при резком потеплении. Благодаря тому, что офис находится недалеко от районного парка, слышно пение птиц, звучащее чуть ли не с каждого дерева. Они поют, говорят друг с другом, сами с собой? С людьми? Хёнджин не знает. Единственное, что понимает, так это то, что ему очень нравится это слушать. А ещё то, что эти птички беззаботны. У них куда больше проблем, нерешённых вопросов и жизненных перипетий, и Хёнджин может им в этом только позавидовать. Он выбрал профессию, где теперь все чужие проблемы становятся его собственными. Конечно, бóльшая ответственность висит на Чанбине, здесь нельзя и поспорить, но на Хёнджине так же большой груз. Небольшая промашка — и всё идёт на спад. Из-за того, что он слишком близко всё принимает к сердцу, Хёнджин сразу решил, что в отделе уголовных дел ему нет места. Но зато он может помогать простым людям с не всегда простыми, но важными задачами. Джисон говорил, что его вдохновил на эту профессию Минхо, когда они ещё только-только начали встречаться, учась в старшей школе. Раньше Хан не имел ни малейшего представления, куда ему пойти, но в итоге свернул на дорогу юриспруденции. А ещё он говорил, что… Щелчок чайника заставляет Хёнджина резко выскользнуть из своих мыслей. Он, не теряя ни минуты, сразу заливает в свободную чашку, про которую в лучшем случае вспоминает раз в месяц (но она мытая, честно!), предварительно забросив в неё пакетик. Натуральные чайные листья были бы намного эффективнее, но что есть, то есть. Сжав ручку кружки пальцами и стараясь не соприкасаться костяшками с основной частью, Хёнджин выглядывает за дверь. Проверяет, нет ли никаких Рюджин на горизонте, и выдыхает, направившись в стажёрский офис. В этот раз там снова все подрываются при виде него, в спешке кланяясь. А хотя… нет, не все. Джисон не встаёт. Он, кажется, даже не замечает, что Хёнджин вошёл, поэтому продолжает что-то с яростным взглядом читать на экране компьютера. Ещё и сидит так близко, что Хван невольно задумывается, как его глаза выдерживают такое напряжение. Один из стажёров тыкает Джисона, пытаясь вынуть того из своей собственной рабочей реальности, пока Хёнджин просто стоит, поджав губы, схватившись свободной рукой за край двери. Хан вздрагивает и резко вскидывает взгляд. Но кланяться не собирается, и это по глазам заметно. Хёнджину этого и не надо. Он улыбается и указывает большим себе за спину. — На пару слов, Джисон? Джисон бросает взгляд на компьютер, на Хёнджина и так туда-сюда несколько раз, после чего вздыхает и всё-таки встаёт. Среди стажёров распространяются шепотки, и Хван бросает на них холодный взгляд, который сразу заставляет всех замолчать. Говоря честно, Хёнджин не сможет обидеть даже обнаглевших стажёров, но стоит ему состроить пугающее лицо, все мгновенно забиваются в угол и начинают дрожать. Оно и хорошо. Удобно — не нужно никакие слова придумывать. Можно быть грозным просто благодаря своей физиономии. — У вас с Чанбином-сонбэ марафон заходов ко мне? — Джисон устало хмурится, закрывая за собой дверь. — Что такое? Видеть того таким измученным тяжело. На языке крутится один вопрос: "Всё в порядке?" - но Хёнджин его не задаёт. Прекрасно осознаёт, что нет. Никто из них. Да и едва ли Джисон скажет ему правду, и будет это выглядеть максимально ненатурально. Эту сцену слишком легко представить. Говорят, что адвокаты — занятие для профессиональных лгунов, но Хёнджин не хочет с ним соглашаться. По крайней мере, в реальной жизни они безнадёжны. — Не переусердствуй, я тебя умоляю, — Хёнджин протягивает Джисону кружку с чаем, и тот осторожно, но всё же растерянно принимает. — Попей, подуспокойся немножко. Не ромашка, конечно, но тоже сойдёт. С первым делом всегда так, но переработка ещё никому на пользу не шла. Джисон пожимает плечами и глядит в кружку. Думает о чём-то своём, может, видит даже в поверхности чая какие-нибудь образы. Нет, ну, мало ли. У Хёнджина такое бывает, если слишком долго залипать. — Я просто вспоминаю о нём, и мне за ребёнка больно. Облажаться страшно до ужаса, — шепчет Джисон и, замявшись на мгновение, легонько дует на кипяток, чтобы его было возможно пить. — Он же в таких же обстоятельствах, как и Минхо был тогда. Хёнджин не знает многого об этой истории. Знает только то, что я упоминал Чанбин, а это в истории, конечно, уже совершенно третье лицо. Чанбин, Минхо и Джисон учились в одной школе. Первые двое пронесли свою дружбу со средней школы, а с младшим они познакомились уже на втором году старшей. Но всё это время у Минхо не менялось одно. Он был ребёнком, вокруг которого постоянно крутились суды и разбирательство. Их всех было настолько много, что начинало тошнить, что Минхо сбегал домой к Чанбину, дрожа и говоря, что он больше никогда не ступит на порог этого долбанного здания. А вся история началась с того, что родители Минхо развелись, когда ему было пять лет. И тогда был его первый суд. Из того, что рассказывал Чанбин, Хёнджин знает, что мама Минхо — человек своеобразный. Она набожная, всегда держит подбородок высоко и говорит таким тоном, как будто отчитывает тебя, даже если этого в контексте ситуации не может быть. Минхо она наказывала за каждый проступок, начиная от случайно уроненных палочек на пол, заканчивая плохой оценкой из школы. И Ли никогда не хотел с ней жить. С папой у них были отношения намного лучше. Тот много улыбался и прятал за собой сына, когда его мама пыталась на него замахнуться, что провоцировало, конечно, ещё больший конфликт. Интересно, она всегда была такой или после появления ребёнка эти черты раскрылись? Об этом Хёнджин ничего не знает. Но он знает, что мать Минхо пыталась не то что забрать сына к себе, но и полностью лишить его отца родительских прав. С этого и началась эта круговерть. Минхо даже успел за это время побывать в детском доме и оценить местную атмосферу. Ему не особо понравилось. Будучи маленьким, Минхо не мог выразить своё желание остаться с папой, потому что его никто не спрашивал. Суд, взрослые дяди и тёти решали за него, что ему лучше. И решили, что лучше ему с мамой, потому что, ну, та его родила, у той есть трёх комнатная квартира и работа в офисе. У папы же была всего лишь съёмная двушка и трудоустроенность администратором в ресторане. Маленький Минхо плакал навзрыд и умолял не отводить его к маме, буквально вырывая его у отца из рук. На его слёзы всем было плевать. За него решили, что ему лучше. Поэтому его детство было заполнено криками, замахами рук и тишиной в пустой комнате, которую он даже не мог немного оживить вещами. Ему не разрешали. Зато над дверью висел огромный лик Иисуса, которому Минхо не молился. Он просто глядел на него пустым взглядом, слушая навязчивое тиканье часов, стоящих на полке, и пытался что-то в нём рассмотреть. Всё друзья Минхо стараются даже не упоминать при нём слово «церковь». Тот сразу выпадает куда-то далеко-далеко, становится словно не собой. Хёнджин видел это собственными глазами, и от воспоминаний у него мурашки по коже. Собственно, отец Минхо не сдавался и пытался изо всех сил забрать сына, который очень этого хотел. Хотя чем старше становился, то не хотел уже больше ничего. Но даже его официально выраженное мнение ни на что не повлияло. Суд не хотел. Он не хотел слушать Минхо. Он оставался с мамой, потому что так устроено, что дети должны быть именно с мамами. Все прекрасно понимают, почему к отцам относятся скептически, но случаи ведь все абсолютно разные. Даже похожие друг на друга не могут быть совершенно идентичными. Дело закончилось на том, что Минхо просто при наступление совершеннолетия собрал вещи и уехал, сменив номер, оставив его только отцу и бабушке с дедушкой. Но мама его больше с тех пор не видела, и он её тоже. Хёнджину почему-то кажется, что та и не пыталась его искать. Зачем? Ещё один вопрос — зачем она так боролась за него, если он был ей совершенно не нужен? Если она считала Минхо бездарным ребёнком? Зачем? Зачем ей был такой? Ответы на эти вопросы они вряд ли когда-нибудь получат. Джисон успел застать эту историю Минхо, хоть и уже достаточно поздно, но из-за неё он сейчас стоит в этом офисе с бейджиком «младший юрист». — Я понимаю, — наконец отвечает Хёнджин. — И мы сделаем всё возможное. Завтра у нас будет контрольный созвон с Сонхва-щщи, и мы там уточним ещё раз всё и разложим всё по полочкам. Твоя информация нам очень помогает, серьёзно тебе говорю, — Хван кладёт ему ладонь на плечо и легко сжимает, и это заставляет Джисона поднять на себя взгляд. — Мы не позволим этому мальчику пережить то же, что пережил Минхо-хён. Я тебе обещаю. Хёнджин сам немного теряется от того, какую воодушевляющую речь смог сгенерировать, но Джисону, кажется, всё очень нравится. Он улыбается уголком губ. — Спасибо. Я постараюсь не сходить с ума, но всё равно буду присылать, если буду находить что-то полезное, окей? Улыбка сама невольно лезет на лицо Хёнджина, но он не успевает ничего сказать, как замечает надвигающуюся на себя Рюджин. Ой-ой-ой. — Хван Хёнджин, если ты думал, что сможешь сбежать, то ты ошибаешься! Первой идеей является путь к отступлению. К его исполнению Хёнджин и приступает, сказав смазанное «увидимся» Джисону, который начинает откровенно ржать. Сбегает прямиком к архиву. Да планировал он туда зайти, честно, блин!

***

В суде Хёнджину всегда хочется проводить очень глупенькую параллель со школой. В том смысле, что в этом здании всегда так тихо. Идёшь, цокая каблуками по идеально уложенному паркету, и слышишь каждый шорох. Вокруг никого нет, если упадёт соринка — и то будет громко. А потом в какой-то момент заседание заканчивается, и огромная толпа высыпает их больших дверей. Словно школьники, для которых прозвенел звонок на перемену. Только эти люди не примеры с задачами решали, а своё будущее. Или наблюдали за решением чужого будущего, тут зависит от того, о ком, собственно, идёт речь. Хёнджин же будет принимать участие в решение чужой судьбы. Хотя судеб, если точнее. Пак Сонхва и Кан Ёсан. Всем троим юристам кажется, что они надолго ещё запомнят эти два имени. Такое дело не может легко забыться. Всё это время они бросили на то, чтобы довести всё до идеала. Стратегия была чётко расписана у Чанбина в ежедневнике, и пока они все ехали в суд на машине Хёнджина — все в одной на всякий случай, чтобы никто не потерялся — Со не открывал от текста взгляд. Он всегда тщательно готовится к слушаниям, но сейчас особенно. Вместе с Хёнджином они ещё ни разу не занимались делами, связанными с детской судьбой. Неизведанная территория, поэтому привычек в решении ещё нет. Ещё и трогает сильно. Поэтому получается, что получается. На месте они успевают поздороваться с психологиней Дахён, которая, слава богу, приехала, и специалисткой по делам несовершеннолетних Миён, с которой они договорились уже чуть ли не в последний момент, но та улыбалась им при встрече так, словно это не они вырвали её с работы посреди дня. Большие судебные залы всегда пугают. Есть в них что-то давящее, хотя потолки высокие, ремонт просто идеальный, это ведь не те здания, где уже всё покоцано и приходится ютиться за маленьким столиком. Но почему-то те ощущаются лучше, чем это. И такие же похожие. Хёнджин вздыхает и открывает ноутбук, положив рядом папку со всем отобранным материалом, которая в самом деле успела неплохо так пополниться с момента первого опроса клиента. Рядом сидит Чанбин, вновь перелистывающий ежедневник. Джисон сказал идти без него, что он скоро придёт. Хёнджин готов поклясться, что он ходит по всему залу, мнёт пальцы и делает чересчур большие шаги на прямую ногу. Нервничает среди них троих больше всех. Всё-таки не каждый день твой первый суд, и все это прекрасно понимают. Хотя Джисон в любом случае будет просто наблюдать и вскакивать с протестами, если понадобится. Народ начинает потихоньку собираться. Хёнджин глядит на время и больше всего, естественно, ждёт Сонхва, который, если опираться на нынешний час, должен появиться примерно через три минуты. Перед судом они успели с ним созвониться по видео, пройтись по стратегии, деталям, уточнить, всё ли устраивает и не кажется ли что-то странным. Сонхва же не сказал ни слова против, только прошептал: «Выглядит хорошо. Не знаю. Просто помогите подарить Ёсани хорошее детство». То, о чём никто не должен забывать. Джисон успевает вернуться и кое-как устроиться на своём законном месте, хотя он елозит каждые четыре секунды, когда двери стучат, и внутрь заходит Сонхва. Они втроём сразу оборачиваются на него. Его длинные чёрные волосы завязаны в хвостик, торча несколько забавно. На Паке коричневый костюм, идеально сочетающийся с бордовым ремнём, и чёрные лакированные туфли. Аура от него такая, будто Сонхва пришёл не в суд, а ступил на порог главного офиса своей многомиллионной корпорации, где его боится каждый работник. Тот самый богач из дорамы. И, чёрт возьми, как бы не не хотелось это признавать, внешний вид играет большую роль в решении таких дел, связанных с опекой. Хёнджин достаточно прочитал о них, чтобы убедиться. Но вид у Сонхва совершенно невесёлый, и уверенности в нём никакой нет, напротив его внешнему виду. Зато печали по самое горло. Он пытается улыбнуться, подойдя к своим адвокатам, но в итоге получается совершенно криво. Сонхва садится по левую сторону ото всех и кладёт руки на колени, слегка сжимая пальцами ткань брюк. — Хонджун-а тоже скоро будет, он пытается найти хорошее место, чтобы припарковаться. Будет в качестве наблюдателей. Да, Хёнджин слышал об этом. Он кивает. — Хочу ещё раз сказать, что мы делаем всё возможное. Сонхва кивает. — Спасибо. Проходит ещё минут десять, за которые у Хёнджина успевает заболеть голова. Появляется гул, который в этом помещении превращается в эхо, и то, что ещё никто не сошёл с ума, — это чудо, по-другому и не скажешь. Но резко наступает тишина, когда входит судья со своим «встать! суд идёт!» и все моментально подрываются, крепко сжав губы. — Сегодня мы рассматриваем апелляцию по делу гражданина Пак Сонхва по поводу усыновления его племянника Кан Ёсана после смерти матери. Первыми прошу выступить ответчика. И теперь им нужно ближайшие минут пятнадцать минимум выслушивать аргументы, почему Сонхва плохой кандидат. Мужчина, вышедший со своей речью, глядит на всех как-то свысока и бросает в сторону Сонхва какие-то показательные неприязненные взгляды, хотя на них никто ничего не говорит. Потому что тот делает всё слишком хорошо — не выражает своё собственное мнение. А каждую фразу подкрепляет традициями И нуждами корейского общество. Ничего нового они не слышат. Всё то же противостояние ценностям, нарушение закона браком в другой стране, объяснение, почему маленькому мальчику так требуется материнская фигура, и так далее, так далее и так далее. Хёнджин замечает, что Сонхва сжимает ткань своей одежды уже не от нервов. А от сильнейшего, переполняющего раздражения. Кажется, что ещё секунда, и у него из ушей пойдёт пар. Со стороны ответчика оказывается некого пригласить. Поэтому прокурор, наконец, завершает свою речь, и избавляет от нужды смотреть на свою физиономию. Тогда приходит очередь Чанбина. Хёнджин шепчет ему «удачи», и ловит его мягкую улыбку в ответ, которая заставляет резко, но тихо выдохнуть. Как же он в него влюблён. И как же сильно восхищается. Особенно, когда тот сияет в суде. У Чанбина в руках та самая хёнджинова папка, и он прокашливается в кулак, прежде чем начать говорить, опустив руки в максимально расслабленной позе, хоть и не отпуская бумаги. — Здравствуйте, уважаемый суд. Собственно, ответчики тоже. Все мы знаем, зачем мы здесь собрались, — базовая подводка, ничего особенного. Сонхва распрямляет пальцы и кладёт их на стол. Джисон упирает в Чанбина взгляд так сильно, что ещё чуть-чуть, и в Со, не дай бог, появится дыра. Хёнджин же замечает, что из больших окон, затянутых жалюзи, проникают лучики солнца и приземляются прямо на Чанбина. Тот словно находится под светом софита — в самом центре внимания. Хотя даже без этого, разве как-то возможно на него не смотреть? — Позвольте в самом начале подчеркнуть, что это дело касается в первую очередь не моего клиента Пак Сонхва-щщи. Это дело в первую очередь касается ребёнка. Что важно: ребёнка, потерявшего родителей, который теперь стоит перед выбором: либо вырасти с родным ему человеком, либо остаться одному под опекой детского дома. Вдруг прокурор вскакивает. — Протестую! Давление на жалость! Джисон реагирует молниеносно, тоже предварительно сообщив о своём протесте. — Это простая констатация фактов! Хёнджин стискивает зубы. Он согласен с тем, что это простое перечисление фактов. Но тут решение остаётся за судьёй. Женщина молчит с секунду, а потом говорит: — Отклоняется. Продолжайте. После этой фразы выдыхает слишком много человек. Прокурор садится обратно, недовольно закатив глаза. Чанбин же кивает и поднимает папку в воздух, указывая на неё пальцем, словно там что-то написано ярким и чётким шрифтом. — Согласно статье два Семейного кодекса Республики Корея, «при решении вопросов, касающихся ребёнка, приоритет должен отдаваться наилучшим интересам ребёнка». Это же прописано в Специальном законе об усыновлении в нашей стране. Мы убеждены, что заявитель способен обеспечить такие условия и желает сделать это с искренней заботой. В этот момент, если признаваться откровенно, Хёнджин чувствует себя принцем, вздыхающим над речами прекрасного рыцаря под окнами своего замка. Как же хорошо Чанбин умеет говорить. Чётко, без запинок. Вся речь течёт рекой, и в ней полноценно тонешь. Какие у Хёнджина вообще были шансы? Совершенно невольно провалившись в эти мысли, Хёнджин только на деле замечает, что началась дача показаний Дахён. Естественно, сначала с ней говорит Чанбин. На экран выводятся сканы её отчёта по поводу диалога с Ёсаном, и она с готовностью поясняет каждый момент. К концу она говорит: — Я могу чётко сказать, что мальчик очень привязан к своему дяде. И тот относится к нему с теплом, раз ребёнок так сильно тянется. Знаете, я не так часто встречаю, когда дети настолько сильно любят своих родственников дальше родителей или бабушек с дедушками. Но всегда это особенное. Чанбин уточняет, потому что должен: — То есть вы не отказываетесь от своих слов, что мой клиент — отличный кандидат для опекунства? Дахён мотает головой. — Нет, конечно, нет. Я уверена в своей правоте. — У меня всё, — Чанбин откланивается, и тогда слово передаётся ответчику. Тот уже не выглядит слишком уверенным, но всё равно встаёт. И вопросы у него какие-то невпопад. Спрашивает странные штуки про то, нет ли у ребёнка подозрительных наклонностей или привычек. Может, говорит как-то странно, может, ещё что-то. Хёнджин вообще ничего из его вопросов не понял. Зато понял, что Дахён этот мужчина тоже сразу не понравился. Тогда выходит Миён, и с ней всё проходит достаточно быстро. Она рассказывает о пребывании Ёсана в детском доме и о том, как тот часто спрашивает, когда дядя за ним придёт. Не зная, что тому нельзя. Сонхва на эту фразу сухо всхлипывает, и Хёнджин с Джисоном одновременно поворачивается на этот звук. В сердцах колет. Очень больно колет. А ещё в этот раз ответчик даже не пытается что-то сказать. Просто бормочет, что вопросов у них никаких нет. Тогда Чанбину нужно продолжать. — У нас имеются документы, подтверждающие, что мой клиент имеет достойный доход, чтобы содержать ребёнка, — Хёнджин успевает переключать слайд за слайдом, на которых показываются нужные данные. — Не могу не подчеркнуть, что заявитель — родной брат погибшей матери ребёнка. Он знал его с рождения, принимал участие в воспитании, и с момента утраты родного для того человека взял на себя заботу о нём. Как упомянули обе наши свидетельницы, у моего клиента и ребёнка выстроилась крепкая эмоциональная связь. Её разрыв может привести к травме, — к концу фразы голос Чанбина становится чуть тише. В зале появляются шепотки, но быстро прекращаются, когда Со заканчивает свою паузу: — Мой клиент в состоянии обеспечить ребёнку стабильную среду с проживанием, образованием и медицинской помощью. Однако он столкнулся с отказом суда в признании права на усыновление, основанном на личной жизни заявителя — а именно на факте его однополых отношений, — на последних двух словах Чанбин взмахивает указательным пальцем вверх, особенно чётко проговаривая их. У Хёнджина мурашки идут по телу. — Разрешите напомнить, что Семейный кодекс нашей страны не содержит положений, прямо запрещающих усыновление лицам на основании их сексуальной ориентации. Более того, Конституция Республики Корея, а точнее её статья номер одиннадцать говорит нам о том, что государство гарантирует равенство всех граждан перед законом. Без. Дискриминации. Не так давно Верховный суд Южной Кореи в отношении похожего дела вынес вердикт, что особенное отношение к людям гомосексуальной ориентации является как раз-таки ей. Так почему в том деле это было нарушением, а здесь — норма? В этот момент кажется, что ответчик снова хочет выскочить и прервать, но, поджав губы недовольно, остаётся на месте. — Не могу не подчеркнуть, что брак моего клиента в нашей стране не должен рассматриваться как нарушение закона. Плюс, мой клиент пытается добиться индивидуального усыновления. Его партнёр не имеет к этому никакого отношения, и я хочу это подчеркнуть очень чётко. Никому не нравится этот момент. Но он буквально может оказаться решающим. Всю свою речь Чанбин ходит по всей территории свободного для него пространства. Водит взглядом по залу, обращается к судье, ловит вообще всевозможные глазные контакты. А потом поворачивается к судье вновь полубоком. — Ваша честь, мы не просим суд признать или не признать определённую модель семьи. Мы просим признать конкретного ребёнка, который остался сиротой, и конкретного взрослого, который хочет стать его законным опекуном. Родителем. Подарить дом. Мы уверены, что суд примет верное решение, руководствуясь непоколебимым законом нашей страны и, прежде всего, интересами ребёнка, который нуждается не просто в опеке, а в настоящем доме, защищённом юридически. Благодарю вас. Чанбин кланяется и направляется к своему месту, пока помещение наполняется аплодисментами. Хёнджин тоже не может удержать себя от них. Сильная речь. Речь, которую, хочется надеяться, записали. Хёнджин совершенно не против послушать её как-нибудь ещё. Он хватает Чанбина за руку, когда тот становится совсем близко, и несдержанно шепчет: — Ну, как же ты был крут, мы тут все полумёртвые сидим! Чанбин усмехается и садится, перехватывая ладонь Хёнджина. Но не отпуская, а чуть поглаживая пальцами: — Наблюдатели просто у меня хорошие. Хёнджин хлопает глазами, и Чанбин уже успевает его отпустить. А он всё хлопает и хлопает. Очухивается только тогда, когда судья уходит для размышлений над решением. В это время Сонхва благодарит Чанбина, потому что эта речь даёт надежду, что всё будет хорошо. — Если не будет, то попробуем ещё раз, — решительно произносит Чанбин. — Я хоть десять таких судов отхожу. Сонхва поджимает губы и оборачивается куда-то в толпу. Но потом становится понятно, куда. Он пересекается с Хонджуном взглядом и улыбается даже, когда тот показывает ему кулак в знак поддержки. Их клиенту куда больше идёт улыбка, чем болезненная гримаса. И пока они ничего не могут сделать. Могут только покорно ждать оглашения вердикта, каким бы тот ни был. Хёнджин даже не замечает, что у него трясутся руки, пока не берёт телефон, чтобы проверить время. Едва не роняет его, потому что пальцы совсем отказываются слушаться. И это не ускользает от чужого внимания. Чанбин кладёт руку ему на плечо. — Я тоже переживаю. Давай переживать вместе? — и есть в его взгляде что-то такое, что изначальное удивление Хёнджина резко спадает, и он берёт Чанбина за руку. Чувствует, насколько та у него потная, но ему это не мешает. Та слишком холодная и прям нуждается в том, чтобы её сгорели. Так даже как-то спокойнее стало. Переживать вместе. Когда судья возвращается в зал, вновь виснет гробовая тишина. Все поднимаются для оглашения вердикта. Сонхва не открывает сцепленные в молитве руки от лица, его губы дрожат. Чанбин и Хёнджин отказываются отпускать друг друга, но и их руки, крепко сцепленные, не видно из-за стола. Джисон держит одну из рук на груди. А позади них чувствуется взгляд невероятно переживающего человека. Который, к сожалению, сейчас не может быть с ними рядом. Только наблюдать издали, потому что законодательство заставило назвать его «никем». Для всех это дело словно их собственное. Здесь решается судьба. Не одного и не двоих, даже не троих. Шестерых сразу. Судья какое-то время просто молчит, оглядывая помещение, с открытой папкой в руках, а потом опускает взгляд и открывает рот, что заставляет десятки сердец замереть. — По результатам апелляции по признании права гражданина Южной Кореи Пак Сонхва на усыновление его несовершеннолетнего племянника Кан Ёсана, оставшегося сиротой, вносится вердит, — тишина. Все чувствуют себя так, будто оказались на реалити-шоу, и огласят победителя. Кто победит? Здравый смысл или консервативные устои, которые все боятся и пальцем тронуть? — Что вердикт предыдущего суда аннулируется, и гражданин Пак Сонхва признаётся полноправным человеком, способным воспитать ребёнка. Решение обсуждению не подлежит и приходит в исполнение немедленно. Раздаётся стук судейского молоточка. Сонхва резко вскакивает с места, и среди резко возникшей суеты и шума голосов, раздаётся громкий, надрывный всхлип. Никто не успевает среагировать, как Пак срывается с места и бежит в сторону скамеек наблюдающих. В этом состоянии он готов всех стоящих у себя на пути буквально сносить с ног, поэтому не особо беспокоится, когда толкает кого-то в сторону. Он видит свою цель и несётся прямо к ней. Едва не спотыкается, когда прилетает в объятия рук, которые сразу же его ловят, и после этого он останавливается. Хонджун прижимает Сонхва к себе как высшую драгоценность и целует куда-то в висок, шепча вещи, которые тяжело разобрать да и им всем наверняка не нужно. Это стопроцентов то, что нужно знать лишь им двоим. Джисон же начинает чуть ли не танцевать со стулом вместе. Его улыбка настолько яркая, что её можно использовать вместо светильников. Хотя, нет, слишком мелко. Вместо самого солнца. Наблюдать за всеми остальными намного проще, чем за тем, что чувствуешь ты сам. Чанбин улыбается и говорит что-то, но Хёнджин внезапно перестаёт слышать. У него чувство такое, будто он шёл по улице, а тут ему вдруг из окна многоэтажки прилетел шарик с зелёной краской прямо на голову. Почему зелёной?.. Хёнджин тоже не знает… Просто чувство вот такое. Он встаёт, и его колени резко подкашиваются, и Хван в зоне риска удариться подбородком об край стола, но его вовремя подхватывают Чанбин и Джисон. — Хэй-хэй, держись, пожалуйста, — нервно хихикает Джисон. — У нас получилось, всё получилось. Не нужно обмороков. Всё получилось. Они правда добились для Сонхва права на усыновление Ёсана. Чанбин глядит беспокойно, и Хёнджин сглатывает. Не знает, что сказать сейчас, но ему и не нужно, ибо Сонхва возвращается. С Хонджуном вместе. У Пака глаза все красные, а щёки поблёскивают от слёз. Они не перестают литься, но Хонджун следит за тем, чтобы своевременно утирать их. — Спасибо вам большое, правда, огромное спасибо, — говорит Сонхва и протягивает руки, но после прижимает их обратно к себе. — Можно вас обнять? — он смотрит на Чанбина, и тот кивает, позволяя. Потом Сонхва обнимает и Хёнджина, и Джисона. И каждому несколько раз повторяет: «спасибо, огромное вам спасибо, вы не представляете, насколько я благодарен». Хёнджин начинает осознавать, что с ним. Ещё секунда, и он заплачет. Но ему так неловко и некомфортно делать это на публике… Боже. Он крепко стискивает зубы, но старается улыбаться. Вести себя как ни в чём ни бывало. Сонхва просит их помочь ему теперь в ведении процесса усыновления, и Хёнджин абсолютно спокойно просит ему написать. Всё хорошо, всё абсолютно хорошо. Так что ж так реветь-то хочется, чёрт возьми? Они уже выходят в коридор, как те самые дети после звонка, и продолжают разговор так. В какой-то момент Сонхва и Хонджун уходят, улыбаясь и поблагодарив ещё раз напоследок. От стольких благодарностей всем становится неловко, и Чанбин говорит: — Не благодарите так часто. Даже неловко. Мы рады, что смогли помочь, очень. Тогда те просто машут им на прощание и направляются к выходу из здания суда. Хочется надеяться, что больше они сюда никогда не вернутся. Так себе местечко. — Ну, что, отпразднуем радостный исход дела? — хлопнув в ладоши объявляет Чанбин, смотря на Хёнджина и Джисона, и Хан начинает сиять ещё ярче. Глаза слепит ужасно. А Хёнджин понимает, что больше не может. Он не может даже отвлечься от этого давления в груди. От этого узла, который срочно нужно развязать. Прям катастрофически. — Тогда я сейчас в туалет схожу, и пойдём, хорошо? Джисон спокойно кивает, отпуская его, а Чанбин снова подозрительно глядит как-то, хоть и делает то же самое. Ну, хватит! Хватит смотреть так, будто ты всё знаешь и уже давно всё понял! Хёнджину не неприятно, просто… душа начинает с ума сходить и биться в теле как сумасшедшая. Хотя было бы хуже, не смотри Чанбин на него вовсе. В туалете никого не оказывается. Он ещё чистый такой, белый-белый, что аж тошно. Хёнджин закрывает за собой дверь и хватается за дверцу кабинки, чтобы войти, но… Его пальцы медленно скользят вниз, обречённо отрываясь от поверхности, и он просто прижимает ладони к глазам, начав тихонько всхлипывать. Будто в самом деле, единственное, что ему нужно было, чтобы заплакать, это уединение. Никто не посмотрит, никто не осудит. Тихо и спокойно. Хёнджин никогда раньше не плакал после судов. Иногда радовался и голосил громче всех, указывая на то, какие они с Чанбином или ещё с кем-то из младших крутые. А сейчас нет такого желания. Больно как-то, хоть и радостно. Но больно, больно, больно. Сонхва и Хонджун все эти десятки минут благодарили их за то, что они сделали для них базовую вещь, — защитили от дискриминации. Разве это не должно быть повсеместно? Разве это не должно быть просто и безвозмездно, пока им на карту капают деньги за работу? Почему? Почему общество такое, что абсолютно порядочных людей нужно защищать, потому что они любят людей своего гендера? Это же несмешно. Совершенно несмешно. В суде они сидели и боялись, что дискриминация снова победит, но обошлось. Но она уже победила однажды. Сам факт заставляет покрыться всю кожу мурашками. Слёзы отказываются останавливаться. Кажется, что их становится всё больше и больше. Хёнджин подходит к раковине и включает кран, пытаясь умыть себя, но всё бестолку. Капли воды недостаточно хорошо смешиваются с солёными каплями. Из горла вырываются всхлип за всхлипом. Хёнджин понимает, что, если сейчас вернётся, то не сможет ни от кого скрыть свою внезапный срыв. Тем более от Чанбина. И в этот момент в туалет открывается дверь. Хёнджин вздрагивает и резко ударяет по крану, выключая воду, словно занимался всё это время чем-то незаконным. Он кидает взгляд в сторону двери и понимает, что это Чанбин. Но не просто Чанбин. У того глаза добрые-добрые. Взгляд настолько мягкий, что ощущается как большая и тёплая игрушка, с которой ты спишь в постели по ночам. Как зефир в совсем свежей упаковке маршмеллоу. Как… в целом Со Чанбин сам по себе. В суде он может быть жёстким, сияет он очень серьёзно. Но вне всего этого самое очаровательное создание на свете. — Хёнджин-а, — обращается Чанбин, делая пару маленьких шажков ближе к Хёнджину, проверяя, не отступит ли, но тот стоит на месте. Даже выпрямляется, отстраняясь от раковины. — Ты чего так, а? Теперь он уже совсем близко. Не возвышается над Хёнджином, ибо роста немного не хватает, но, чуть приподняв голову, смотрит чётко тому в лицо. Хван шмыгает носом и утирает слезы и воду с щёки рукавом пиджака. — Я не могу, мне так мерзко со всей этой дискриминации, хён. Это же отвратительно, просто отвратительно. Что к нам обращаются с такими делами. С этим же вообще не должно быть сложностей! С такими базовыми вещами! Но они есть! Чанбин не указывает на то, насколько тон Хёнджина повышается к концу. Он в принципе ничего не говорит некоторое время, лишь раскрывает руки. Хван хлопает глазами, а потом преодолевает это чертовски мелкое расстояние, чтобы крепко-крепко обняться. Слёзы вновь срываются с ресниц, прямо Чанбину на одежду. Но Со не собирается протестовать. — Мне так тяжело от всех этих благодарностей. За такое не должны благодарить, не должны. Почему они должны были пережить это? Хён, почему, скажи, мне? — голос Хёнджина нарывается. Ему хочется громко кричать и биться затылком об стену от отчаяния. Но он не делает ничего из этого, лишь сжимая Чанбина всё сильнее. Со же лишь вздыхает, начиная гладить Хёнджина по отлаченным волосам, и тому на душе становится теплее. Чуточку. — Я не знаю. Я так и не понял. Столько уже работаю в этой сфере, но не смог. И вряд ли когда-нибудь смогу, если честно. Очередной громкий всхлип раздаётся на всю комнату. Ударяется об стены и становится ещё громче. Джисон наверняка слышит их. Но никак не подаёт какие-то признаки. — Мне тоже было тяжело принимать эту благодарность, — видимо, поэтому и сказал ту фразу. Хёнджин кивает ему прямо в плечо. — Поплачь, Хёнджин-а, отпусти всё это. И Хёнджин плачет. Горько и со всеми чувствами. Осознание о том, что он мог бы быть на этом же месте, бьёт сильнее, чем раньше. Но выбрал бы он судьбу быть простым гетеро? Где очень многое было бы проще, где ты смог бы слиться с толпой, где закон бы не был твоим врагом, где… Но, нет. Не выбрал бы. Тогда, Хёнджин уверен, он не был бы собой.

***

Когда они выходят из туалета, Джисон подозрительно близко стоит к двери. Он сразу глядит на них взволнованно, но ничего не говорит, хотя красное и опухшее лицо Хёнджина тяжело не заметить. И за это Хван Хану невероятно благодарен. На сердце стало чуточку полегче. Просто скинуть этот груз обиды на весь мир стало очень приятно. Да, от мысли об их прошедшем деле очень плохо. Но главное, что оно само закончилось хорошо. Важно держать это в голове и не позволять этой мысли из неё вылететь. Тогда хоть что-то становится проще. Они решают отправиться в ресторанчик с барбекю, куда Хёнджин с Чанбином так часто ходят. Однажды они даже были там с Джисоном и Минхо, поэтому Хан сразу же согласился пойти с ними. В прошлый раз ему всё очень понравилось. Кидая сырое мясо палочками на горячую плитку, делая глотки пива из высоких стаканчиков и прислушиваясь к играющей лёгкой музыке на фоне, становится приятно на душе даже как-то. С Джисоном в такой обстановке наконец-то можно говорить неформально, потому что на работе очень странно говорить со своим другом на высшем слоге и со всеми обращениями. Познакомились они ведь с Ханом ещё до того, как тот пришёл к ним в офис. Всё благодаря Минхо, с которым Хёнджина уже познакомил Чанбин. Так они и пришли к тому, что имеют. Во многом приходится так говорить друг с другом, чтобы сами же коллеги Джисона не начали душить его и обвинять в личных связях с начальством. И если Хёнджин так себе начальство, то Чанбин под категорию подходит. Поэтому в судах и офисе они исключительно коллеги и вообще впервые друг друга видят. В баре же они друзья, которые видели друг друга валяющимися на полу. Типа того. — Честно, это моё первое дело, но у меня уже несколько раз возникала мысль, что спиться было бы проще, чем заниматься всем этим. Чанбин неодобрительно качает головой, а Хёнджин смеётся. — Ну, у тебя первое образование всё ещё есть. Не поздно переквалифицироваться. — Да реально. Сколько я уже думаю… Может, ну эту юриспруденцию? Попробовать всё-таки попродюссировать? Что-нибудь, связанное с музыкой, просто попробовать, — Джисон задумывается на мгновение, а потом обречённо вздыхает. — Но тогда это-о получается, что я впустую столько лет на учёбу потратил? — он хныкает и резко опускается лицом в стол. Хёнджин тянет ладонь и гладит Джисона по волосам. В самом деле так получилось, что Хан отучился в музыкалке и даже получил красный диплом. Но не был уверен, стоит ли развивать это всё в себе. А потом встретил Минхо и решил уйти в юристы. Но, вот… решив дело, которое так напоминало ему о Ли… Будет ли мотивация продолжать? Хёнджину очень хочется поговорить с Чанбином об этом однажды. Он всегда такие умные мысли выдаёт, что послушать их на эту тему было бы очень интересно. Вдруг Джисон резко поднимает голову. — Слушай, Хён, а в уголовке же, наверное, ещё хуже было, да? О. Хёнджин мгновенно заинтересовывается. Эта тема — тайна, покрытая мраком. Никто не знает о ней много, потому что о своём адвокатском прошлом Чанбин вообще не любит говорит. Или не хочет тоже. Со отпивает немного пива из кружки, и пожимает плечами. — Там в целом многое было хуже. Не вернулся бы точно. Мне нравится, что я сейчас здесь. — Что, настолько плохо? — уточняет Джисон. Чанбин же усмехается, откидываясь на спинку дивана, скрестив руки на груди. — Достаточно. Хёнджину, если честно, страшно узнавать. Он никогда не пробовал даже уточнить что-то об этой стороне чанбиновой карьеры. Знал только о самом факте, что вот это всё когда-то там было. Но почему-то решает всё-таки произнести: — Ты никогда ничего об этом не рассказывал. Джисон сразу же навостряет уши. Чанбин же некоторое время молчит, делая ещё один глоток из своего стакана, а потом подаёт голос: — Там правда ничего весёлого нет. Влияние алкоголя? Прошедшего суда? Их разговора в туалете? Всего вместе? Но вдруг он начинает рассказывать...