«Удары судьбы II: Пепел трона»

Сарай Топкапы. Лето 944 года хиджры (1537–1538 г. н.э.) Вопреки мрачным слухам и тревогам, слава Аллаха, никто из шехзаде в этот год не покинул этот мир. Болезни терзали их тела, судьба испытывала терпение, но каждый из сыновей великого Сулеймана оставался жив — Джихангир,Селим Орхан и Баязед. Их жизни плелись в сложный узор судеб и интриг, тянувшихся по залам и покоям Топкапы, где решалась судьба империи.

***

Фонтан журчал тихо, как будто пытался заглушить гул приближающейся кавалькады. В воздухе висел аромат сирени и тёплой пыли. Слуги столпились у балюстрады. Гарем притаился за решётками — все ждали. — Селим и Баязид, — прошептала одна из наложниц. — Оба... с женщинами. Сначала появился Селим — статный, бледный, с задумчивыми глазами. За ним шла Фахрие, его фаворитка: высокая, с ровной осанкой и гордым выражением. Лицо её было словно вырезано из мрамора, движения — замедленные, как у хищницы в ожидании. Следом прибыл Баязид — живой, остроумный, с игрой в глазах. Его сопровождала Гёзде — милая и скромная на первый взгляд, но в её взгляде светилась острая внимательность. Она была одета в голубое, глаза опущены, но не пропускали ни одного движения. На террасе, в окружении слуг и евнухов, их уже ждала Хюррем Султан. В изумрудном халате, с взглядом, от которого блекли даже закатные лучи. Мурад стоял за её правым плечом. Его взгляд был строг, голос — ровен: — Добро пожаловать, братья. И те, кто пришли с вами. Он не поклонился. И не улыбнулся. Покой Гевхерхан Султан. Поздний вечер. За решёткой окна слышно было, как Баязид смеётся у фонтана. Гевхерхан прислушивалась молча. В её руках — недошитый шёлковый платок. Она не двигалась. Лишь глаза её — тёмные, унаследованные от матери — следили за отблесками факелов. — Он снова здесь, — сказала она. — Шехзаде Баязид? — уточнила старая няня. — Нет. Он — как ветер. Я о возможности. О решении. О чьей-то чужой воле. Её позвали в покои Валиде. Хюррем и Мурад ждали её. Рядом стояли свитки, письма, сватанные предложения. — Ты знаешь, зачем мы тебя позвали, — произнесла Хюррем. — Пора. — Знаю, — спокойно ответила Гевхерхан. — Есть два предложения: княжич из Персии и сын бейлербея из Анатолии. Первый — тонкий ум, второй — сильная рука. Оба влиятельны. Ты — не просто дочь, ты — династия. Гевхерхан подняла голову. — Я выйду замуж. Но только за того, кто увидит во мне не только султанскую кровь, но и женщину. Кто не испугается моей прямоты. Хюррем не улыбнулась, но кивнула. Мурад не вмешался. Он знал: сестра говорит языком, которому он может доверять. Гарем. Комнаты Фирузе и Мелис. Поздняя ночь. Фирузе читала письмо медленно. В нём говорилось о её замужестве с багдадским эмиром. Союз ради мира. Её лицо оставалось неподвижным. Мелис вскрикнула, когда прочла своё: её отправляют в Египет — женой губернатору. Она бросила свиток, заплакала, схватилась за дверь. — Нет! Я была рядом с султаном Сулейманом! Меня не имеют права! Её никто не утешал. Все знали: решение Хюррем не обсуждается. Из тени появилась Шах-хубан, подруга Хюррем, и сказала: — Ты не первая. Ты не последняя. Но у тебя есть память. Не забудь этого, Мелис. Покой султана. Глубокая ночь. Ветер с Босфора шелестит занавесями. Мурад сидел у окна. Он был тих, даже когда вошла Рабия — в шёлке, с влажными волосами, в запахе розовой воды. Она подошла без слов, принесла шербет, присела рядом. — Ты снова не спишь, — прошептала она. — Мне не снятся сны. Только тревоги. Он повернулся к ней и, впервые за день, позволил себе смотреть — долго, внимательно. — Ты — тишина. Не как у других. У них — пустота. У тебя — мир. Рабия опустила глаза. — Позволь быть тебе этим миром. Он коснулся её пальцев, потом — плеча, потом — губ. Его голос дрогнул: — Ты не просто Рабия. Отныне ты — Шерми. — Что это значит? — Та, что приходит с тенью. Но несёт свет. Моя тайна. Моя ночь.

***

Сарай Топкапы. Поздняя ночь. Покой султана Мурада. Покой был залит тёплым светом лампад. За окнами гудела стража, но внутри царила тишина, нарушаемая лишь мягким потрескиванием благовоний. Султан Мурад стоял у окна, задумчиво глядя на ночной двор, когда за его спиной отворилась тяжёлая дверь. Первым вошёл Ибрагим. Высокий, прямой, уверенный — он шагал, не прося разрешения. Его лицо было спокойным, но в глазах плескалась опасная ясность. В нём чувствовалась порода Хюррем, её внутренняя сталь. Он поклонился — не низко, но ровно, с достоинством брата и принца. — Ты звал, повелитель? — спокойно. Мурад кивнул: — Ибрагим. Ждал тебя первым. Вслед за ним вошёл Баязид — расслабленный, уверенный в себе. Он поклонился и сел, улыбнувшись: — Ночная встреча? Значит, будет жарко. Орхан появился почти бесшумно. Он сразу выбрал угол, присел на подушку, глаза настороженные, как у зверя в клетке. Последним — Селим. Его шаги были громче остальных, взгляд — дерзкий, губы — кривились в полуулыбке. — Как всегда: ты зовёшь, мы приходим. Ты сидишь выше, мы — ниже. Интересно, Мурад: ты наш брат или наш султан? Мурад, не обернувшись, сказал: — Я — и то, и другое. Но когда дело касается трона — прежде всего я султан. А вы — мои братья, которых я хочу понять. Пока ещё хочу. Селим насмешливо уселся, скрестив ноги. — Ты говоришь как старик. Что же, может, тебе стоит уединиться, как отец, и писать стихи, а не приказывать? Баязид фыркнул. Ибрагим только посмотрел на Селима. В этом взгляде была доля презрения, но без эмоций — холодный расчёт. — Ты забываешься, — сказал он спокойно. — Мурад может быть тебе братом, но он — и наш падишах. И ты сидишь здесь только по его воле, Селим. Селим обернулся: — Ты говоришь, как будто уже видишь себя визирем. Всегда был слишком похож на мать — холодный, расчётливый… Но власть не любит ни тех, кто молчит, ни тех, кто шепчет под двери. — А ты — слишком глуп, чтобы шептать, — отрезал Ибрагим. — Ты орёшь, как пьяный янычар на базаре. И даже не понимаешь, что твой голос уже многих раздражает. Мурад ударил ладонью по низкому столу. — Хватит! Все замерли. — Я позвал вас не для того, чтобы вы мерялись упрямством. А чтобы напомнить: кровь Османа — это не лицензия на вольности. Я не отец. Я не дед. Я не стану ждать, пока вы поднимете меч друг на друга. Он повернулся к Селиму. — Если потребуется — я прикажу казнить тебя. Как предателя. Как угрозу. Как бы ни болело моё сердце — я сделаю это. И Аллах будет моим свидетелем. Селим поднялся, лицо его побледнело. — Вот и весь твой халифат… страх и угрозы. Он вышел, сжав кулаки. Орхан переглянулся с Баязидом и последовал за ним молча. Остались трое — Мурад, Баязид, Ибрагим. Баязид вздохнул: — Это не кончится словами. У него слишком много гордыни… Ибрагим произнёс тихо: — А у тебя — слишком много надежды, Баязид. Мечты не защищают от кинжала в спину. Он поднялся, но прежде чем уйти, сказал Мураду: — Ты сегодня проявил власть. Но если хочешь сохранить её — тебе придётся выбирать, кому доверять, а кому — нет. Даже если это брат. Он ушёл. Мурад остался один. Сердце стучало громко. Но не от страха — от гнева. От предчувствия, что скоро братья станут врагами.

***

Топкапы. Утро после бурной ночи. Апартаменты Хюррем Султан. Ароматы ладана струились из курильниц, будто очищая покои от тревог минувшей ночи. Воздух был прохладным, но в комнате царила золотая тишина. Здесь всё напоминало о королевском достоинстве: алые шёлка, инкрустированные зеркала, тонкие стекла окон — и она. Хюррем Султан. Сидя у окна в парчовом халате цвета пепельной розы, она казалась статуей, высеченной из граната и огня. На её голове лежала корона — не та, что из драгоценных камней, а та, что жила в ней самой. Осанка, взгляд, дыхание — всё говорило: она родилась править. Перед ней стояла Лалезар Калфа, с поникшими плечами. — Селим… — начала было она. — Я уже знаю, — перебила Хюррем, не поднимая глаз. — Я знаю, кто что сказал. Я знаю, кто вышел первым. Я знаю, кто остался. Ты думаешь, здесь, в моих стенах, слова могут остаться в воздухе? Они сразу ложатся мне на ладонь. Она медленно поднялась, прямая как меч. — Я создала эту империю из страха, крови и любви. И если мои сыновья решат погубить её — я первой стану между ними и троном. Даже если это будет мой Мурад. Её взгляд стал холодным, как утренний лёд. — Позови Халиль-пашу. Я хочу знать, что скажет закон. А не сердце. Покои великого визиря. Позже в тот же день. Халиль-паша склонился над свитком, но взгляд его был направлен не в слова, а в лицо падишаха. Мурад молчал. Взгляд был потухшим, рубашка небрежно застёгнута, губы пересохшие. — Ты позволил себе гнев, повелитель, — тихо сказал паша. — Но правители не должны грозить. Они должны казнить. Или — прощать. Слова посередине оставляют только слабость. Мурад встал. Он прошёлся по комнате, сжал кулак: — Ты думаешь, я слаб? — Я думаю, ты человек. И брат. И сын Хюррем. Но это слишком много для одного сердца. Пауза. — Что ты хочешь, повелитель? — Я хочу, чтобы они боялись меня — но не ненавидели. Чтобы они знали, что моя любовь не слепа, но и не холодна. — Тогда начни с любви, — сказал Халиль. — Пока она ещё жива между вами. Поздний вечер. Потайной сад. Покои Рабии (Шерми). Там, где не пели мевлеви и не доходил страж, стоял павильон из белого дерева. И в нём — Рабия, или, как звал её теперь Мурад, Шерми — «моя львица». Она встретила его без слов. Он вошёл — с утомлением, что не скроешь даже за званием султана. Он положил голову ей на колени, как ребёнок. — Я устал, Шерми. Я правлю, но чувствую себя рабом их взглядов, их страха, их претензий… — Ты правишь не за них, — прошептала она, перебирая его волосы. — Ты — для Аллаха. Для людей. Для истории. Остальное — пыль. Он поднял голову, взял её лицо в ладони. — Если бы ты была только наложницей… я бы отпустил тебя. Но ты теперь — Шерми. А значит, моя звезда. Моя защита. Мой грех и моя молитва. Он поцеловал её — в тишине, под сенью ночного сада. И на миг ему показалось, что всё — лишь страшный сон. Что ссоры, кровь, страх — останутся за дверью, если только он будет держать её крепче. Гарем.Покои Гевхерхан Султан. Гевхерхан стояла перед зеркалом. Золотые серьги чуть покачивались у её щёк, и лицо отражалось будто двойным: одно — девушки, другое — будущей валиде. Она была дочерью Хюррем Султан, но в ней больше было от Сулеймана: воля, молчаливая, как скала. Её нельзя было унизить, соблазнить или запугать. Вошла Эсма Калфа : — Султанша. Гость ожидает. Мехмед Гирей. Гевхерхан сдержала улыбку. — Он всё-таки приехал? — Да. Из Крыма. С дарами, письмом… и глазами, полными огня. Гевхерхан пошла в приёмную. Там, под сводами, стоял он — молодой, сильный, с горделивым взглядом. Потомок крымского хана, союзник, но не раб. Он поклонился ей с достоинством, как князь княгине. — Султанша. Я приехал не только ради договора. Но и ради… судьбы. Она взглянула на него — прямо, ясно. — Ты думаешь, я предмет дипломатии? — Нет. Я думаю, ты — женщина, которую я хочу видеть рядом. И которую даже султаны боятся выдать за слабого. Она на миг задумалась. — Посмотрим, хан. Посмотрим, что ты предложишь. И что я захочу взять.

***

Покои Гевхерхан Султан. Поздний вечер. Комната была наполнена мягким светом масляной лампы. Гевхерхан сидела у окна, руки её дрожали чуть ли не от волнения, а в душе кружились мысли, которые она не могла скрыть даже от самой себя. — Это не просто брак, — думала она, — это… больше. Он меня волнует. Мехмед Гирей… его глаза, его голос — словно ласковый ветер с морских просторов. Она впервые почувствовала, что судьба султанши может быть не только тяжким бременем, но и началом чего-то тёплого, живого. В комнату вошла Хюррем. На лице матери играла мягкая улыбка, а глаза светились добротой. — Дочь моя, — сказала она, подходя и садясь рядом. — Ты выглядишь словно та, кто несёт в сердце свет. Гевхерхан тихо улыбнулась и посмотрела на мать. — Мама, я… боюсь и радуюсь одновременно. Мехмед Гирей — не просто муж. Я чувствую… что люблю. Хюррем провела рукой по её волосам. — Любовь — самый сильный союз. Если сердце поёт, пусть оно поёт громко. Но помни — мы тоже держим корону, и она никогда не даёт права быть слабой. Гевхерхан кивнула, чувствуя поддержку и силу матери. Утро в покоях Хюррем. Хюррем сидела в окружении своих детей — Мурада, Ибрагима, Айше Хюмашах и Фатьмы. В комнате царила теплая атмосфера. Хюррем говорила мягко, а дети слушали с уважением и любовью. — Ваши судьбы переплетены с судьбой Империи, — говорила она. — Но всегда помните: семья — прежде всего. Айше улыбнулась: — Мать, мы сильны, потому что ты нас учишь быть не только принцами и принцессами, но и людьми. Фатьма нежно взяла руку матери. — Ты — наша корона, Хюррем. Она улыбнулась, легкая грусть мелькнула в глазах. — Корона — это свет и тень. Но вместе мы сильнее. Встреча Гевхерхан с Мехмед-Гереем. В зале приёма Мехмед Гирей смотрел на Гевхерхан иначе — с уважением и теплом, не как на политический трофей, а как на человека. — Султанша, — сказал он тихо, — твои глаза светятся как звёзды. Я счастлив, что могу быть рядом. Гевхерхан покраснела и чуть улыбнулась: — Я боюсь, но хочу верить, что любовь — это не только мечты, но и сила. Он протянул ей руку, и она с нежностью взяла её.