«Удары судьбы II: Пепел трона»

Дворец Топкапы. Гарем. Поздняя ночь. Тяжёлый воздух гарема казался невыносимым, даже в прохладе ночи. Айшель лежала на кровати, холодный пот стекал по лбу, а боль разрывала её тело на куски. Внезапный спазм заставил её вскрикнуть, и сразу же из неё хлынула густая кровь. — Госпожа! — воскликнула повитуха Хадиджа, глядя на обильно текущую из влагалища кровь с тревогой. — Это послеродовое кровотечение... Оно опасно... Очень опасно... Айшель попыталась подняться, но тело её почти не слушалось. — Помоги мне, — с трудом выговорила она. — Я не могу... я боюсь... Хадиджа быстро отдала распоряжения слугам: — Принесите льда! Горячих настоев. Зовите врача и султана! Айшель может потерять сознание! Через несколько минут в камеру вбежал Мурад, лицо его было бледно, глаза полны тревоги. — Что случилось?! — спросил он, подбегая к кровати. — У неё массивное кровотечение... Мы боремся за её жизнь... — отвечала повитуха, прижимая ладонь к ране, пытаясь остановить поток. Мурад схватил руку Айшель и крепко сжал. — Ты должна жить. Ради сына. Ради меня. Айшель, сквозь боль и слабость, смогла только кивнуть. Её мир стал меркнуть, и она почувствовала, как темнеет в глазах. — Держись, — шептал Мурад, — я здесь... Слуги суетились, принося холодные компрессы и лекарственные отвары. Каждый вздох Айшель отдавался жгучей болью, а кровь не переставала течь. Время казалось растянутым до бесконечности. В гареме каждый затаил дыхание — от этой ночи зависела судьба не только одной женщины, но и целой династии.

***

Топкапы-сарай, дворец султана Мурада, спустя три недели после родов Айшель В весенней тишине утреннего дворца, где лепестки гранатовых деревьев, кружась, ложились на мрамор, гарем жил на грани. Не покоем — ожиданием. Не радостью — напряжением. Повсюду скользили шёпоты: султан давно не звал к себе ни Сенем. Рабия же… В её глазах теплился свет, знакомый каждой женщине, что тайно надеется — вновь носит под сердцем ребёнка. И хотя срок был слишком мал, чтобы говорить вслух, сердца наложниц уже разделились. В покоях Айшель было тихо. Даже ветер, проникая сквозь решётки-решми, казался осторожным. Она лежала на низкой кушетке, утомлённая, но сдержанно величественная. Родившегося сына — Абдуллу — она ещё не держала на руках долго: слабость, вызванная кровотечением, удерживала её в полусне, и только забота женщин позволяла ей жить между миром боли и мирами будущего. Слуга вошла, приложив руку к сердцу. — Султанша… — тихо. — Валиде Султан шлёт вам шербет с медом и маком. И... просит покоя. Айшель слабо кивнула. Ей ещё тяжело было говорить — но глаза её, туманные, всё же ожили при упоминании Хюррем. Она не была ей матерью — но стала чем-то большим, чем просто госпожой. “Они все ждут, когда я ослабею”, — подумала она. “Сенем,Рабия даже та новая — Гюльджан, которую подарили на байрам...” Рядом с колыбелью, в белоснежном саване, спал младенец Абдулла — последний подарок судьбы, добытый ценою крови. Роды на сроке в 7,5 месяцев были страшны: боль приходила волнами, смывая память, речь, дыхание. Айшель истекала кровью, крик её был слышен в зале до поздней ночи. Ребёнок не плакал сразу — только спустя мгновения, уже в руках у опытной повитухи. Только Мурад, увидев лицо сына, сдержал слёзы. Только он знал, как близко смерть стояла к её ложу. Тот же день. Покой Валиде. Хюррем сидела у зеркала. Её корона — высокая, украшенная лазуритами и эмалью — напоминала о старой славе её великого мужа. Сегодня она была особенно яростна. Слуга доложил, что Фахрие прибыла. — Введи! — бросила Валиде. — А остальных — вон. Все. Фахрие вошла с осторожной грацией, живот её почти незаметен — всего второй месяц, но Хюррем уже знала. — Ты беременна? — спросила Валиде прямо, с ледяной яростью. — Валиде... я... — Не смей юлить! Я спросила: ты носишь дитя моего сына? Фахрие опустила глаза. Её губы дрогнули, и она кивнула. Хюррем встала — резко, внезапно. — Ты что, глупа? Ты хочешь, чтобы Мурад лишил его жизни? Мой сын подписал указ: братьям — ни детей, ни потомства, пока он на троне. Это защита державы. Ты думаешь, ты — выше закона? Фахрие пошатнулась, побледнела. — Я... не знала. Шехзаде... не сказал... — Конечно не сказал! Потому что он, как и ты, не думает, а только желает. Но ты — женщина. Гарем — это война без клинков. Здесь проигравших хоронят заживо. Хюррем подошла к ней вплотную, смерив взглядом. — Ты избавишься от этого. И молись, чтобы никто не донёс султану. Или я сама прикажу заточить тебя до конца дней в Едикуле. Поняла? — Да, Валиде... Хюррем отвернулась, её взгляд метнулся в сторону окна. Где-то за садом громко каркнул ворон — предвестник несчастья. Позже. Вечер. Покой Рабии. Рабия — или, как теперь всё чаще звал её Мурад, Шерми — сидела у зеркала, заплетая тёмные волосы в косу. Лицо её было спокойным, даже светлым. Что-то в ней изменилось за последние дни — тень усталости исчезла, появилась мягкость в движениях, лёгкая неторопливость. “Они чувствуют, когда в тебе жизнь,” — прошептала она себе, касаясь живота. За её спиной Мурад вошёл бесшумно. Он был в домашнем халате, волосы распущены — только в такие вечера он был не султаном, а мужчиной. — Ты что-то скрываешь от меня, Шерми, — проговорил он, обняв её сзади. — Взгляд у тебя другой. — Я ничего не скрываю, повелитель. — Тогда скажи: ты ждёшь дитя? Она повернулась к нему, и глаза её наполнились слезами — не от страха, от надежды. — Я не знаю. Но... если Аллах захочет... Он притянул её ближе, их губы встретились. Ночь была долгой — как будто время замерло, и в этом мраке за стенами покоев уже не существовало гарема, ревности, дворцовых интриг. — Если это дочь, я отдам её Айшель, — прошептала она, — пусть она вырастит её как свою. Если сын — я сохраню его для тебя, Мурад. — Ни одна из вас не знает, как защищать детей, как защищать династию, — сказал он, уставившись в потолок. — Но ты... ты чувствуешь кровь. Шерми. Волчица. Моё сердце. Следующее утро. Гаремный сад. Гевхерхан, в тёмно-зелёном шёлковом кафтане, шагала по саду, не замечая, как на неё смотрят другие. В руках у неё был платок с вышивкой — его подали ей от имени Мехмед-Герея. Он вновь приехал, и слухи уже заполнили дворец. — Ты влюбилась в крымца? — спросила Хюррем за обедом, внимательно всматриваясь в лицо дочери. — Да, мама, — ответила она с вызовом. — И я прошу: позволь нам пожениться. Хюррем впервые за долгое время улыбнулась. — Ты дерзка. Похожа на меня. Гевхерхан опустила глаза, но в них светилась гордость.

***

Вечер опустился на дворец, окрасив купола и минареты в глубокие багряные тона. Над гаремом царила напряжённая тишина — такая, которая опускается перед бурей. Ходили слухи. Обрывки разговоров. Тени тревоги, незримо скользящие от покоя к покою. Все знали — Фахрие хатун беременна. И что Хюррем Султан вызвала её к себе. Фахрие вошла в покои Валиде тихо, как полагается наложнице, но в её походке всё же таилась гордость. Она была красивой — слишком красивой. И слишком самоуверенной, чтобы быть просто одной из многих. Хюррем сидела у жаровни, покрытая пышным красным кафтаном, расшитым серебром. В руке у неё был чётки из граната, а в глазах — стальной блеск. — Ты знаешь, зачем ты здесь? — её голос был низким и ровным. Но за этим спокойствием чувствовался огонь. — Да, Валиде Султан, — ответила Фахрие, опуская голову. — Я… я хотела всё сказать сама. — Хотела, — усмехнулась Хюррем, — но не сказала. Скромность? Или, быть может, расчёт? Фахрие промолчала. — Говори. Кто отец? — Его Высочество, шехзаде Селим, сын моего повелителя… — Ты осмелилась вынашивать плод того, кто не имеет права на продолжение рода! — голос Хюррем взвился. — Ты знаешь указ Мурада. Ты знаешь: никто, кроме него, не имеет права иметь детей. Ни один его брат, ни один его шехзаде. Это его воля. И моя. — Это не моя вина… — начала Фахрие. — Он — сын повелителя… кровь султанская. Разве это — грех? — ТЫ — его грех! — прорычала Хюррем, вскакивая с места. — Ты — слабость его. Ты — угроза моему внуку Ахмеду. Моему Мехмеду. Даже ещё не рождённому ребёнку Рабии, если он появится! Фахрие отступила на шаг. Но в её глазах — ни мольбы, ни страха. Только гордость. — Я не убью своего ребёнка. Даже если вы прикажете. Пусть Аллах решит. Щёлк. Пощёчина, звонкая и тяжёлая, отразилась от стен. Фахрие пошатнулась, но устояла. — Ты не родишь этого ребёнка. Ни здесь. Ни где-либо ещё. — Хюррем медленно подошла к ней, и её голос стал ледяным. — Или ты сделаешь то, что должна. Или исчезнешь. В один вечер. Навсегда. Пауза. Чуть слышный вдох. — Вы хотите избавиться и от меня? — спросила Фахрие с вызовом. Хюррем не ответила сразу. Только смотрела ей прямо в глаза. — Я сделала это раньше. И сделаю снова. Не испытывай моё терпение. Пока ты жива — ты будешь под моими условиями. Или ты станешь прахом под этими коврами. Как многие до тебя. Фахрие опустила голову. — Я... подумаю. — Ты думаешь слишком долго. Ты должна исчезнуть. Или… избавься от него — и я оставлю тебя в живых. Фахрие ушла. А в покоях осталась Хюррем — в молчании.

***

Покои шехзаде Селима Тёплая ночь стекала по оконным решёткам. Воздух был душным, томительным, и шехзаде Селим, несмотря на усталость, всё не мог уснуть. Он сидел, склонившись к раскрытому письму, когда услышал стук в дверь — лёгкий, едва уловимый. — Кто там? — Это я… Фахрие… — голос дрожал. Он сразу вскочил и отворил. Перед ним стояла она — глаза опухшие от слёз, на виске багровело пятно. Её губы дрожали. — Валиде… — прошептала она. — Она… она приказала. Избавиться. Или исчезнуть. — Что ты сказала? Фахрие рухнула на колени, прижав руки к животу. — Я не хочу умирать… Не хочу терять его… твоего сына… Селим сжал челюсти. Он обхватил её, приподнял с пола и мягко усадил на диван. — Я сейчас всё решу. — Нет… Прошу… не иди в гневе… Валиде страшна, когда… Но он уже развернулся. Глаза его горели. Покои Валиде Хюррем Султан Хюррем стояла у окна, запах жасмина и ночных роз окутывал её, но душа была неспокойна. Она знала — Селим всё узнает. Это было лишь делом времени. — Валиде! — голос сына разнёсся по мраморному залу. Она обернулась медленно. В глазах её — холод, как у повелительницы, что видела смерть и восстания. — Шехзаде… — она сказала медленно. — Ты посмел войти без приглашения? — Я вхожу туда, где оскорбляют мою кровь! — бросил он. — Валиде… как вы могли? Хюррем подняла брови. — Ты хочешь спросить, как я могла спасти твою жизнь? — Жизнь?! Вы велели убить моего ребёнка! — Ты не имеешь права на ребёнка, Селим! — голос Хюррем стал стальным. — Ни ты, ни твои братья. Мурад — султан. Только он может продолжать род. А ты — не более чем его брат. Ты нарушил приказ, зная, чем это грозит. Селим приблизился. Его взгляд был мрачен. — Это не государство, Валиде. Это… это женщина. Это дитя. Это часть меня. Хюррем отвернулась — на миг. Её руки дрогнули. Но когда она снова взглянула на сына — лицо было каменным. — Ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, не помню, каково это — стоять одна перед враждебным дворцом, беременная, с сердцем, полным страха? Я — Хюррем. И потому я не позволю, чтобы мой сын умер от той же любви, что когда-то чуть не погубила и меня. — Тогда вы боитесь? — прошептал он. — Боишься Фахрие? — Я боюсь за тебя, Селим. — голос её стал тише. — Ты не видишь, как Мурад стал иным? Он уже не брат — он султан. А ты рискуешь стать ему соперником. — Я не хочу трона! — вскричал он. — А если родится мальчик? — Хюррем шагнула вперёд. — Ты думаешь, Мурад будет ждать? Он прикажет казнить — и тебя, и её. И я не смогу его остановить. Ты думаешь, ты спасёшь её, ослушавшись меня? Нет. Ты только ускоришь её смерть. Селим отступил. Он дрожал. Гнев — в нём боролся с отчаянием. — Тогда я уйду. Я покину дворец. Я увезу её. Я не позволю вам… Хлоп! Громкая пощёчина. Хюррем не сдержалась. Рука её задрожала после удара. — Ты сын султана, а не упрямый мальчишка. Пока я жива, ты не уйдёшь. Ты — часть этой династии. И если я прикажу — ты послушаешься. Он посмотрел на неё, как на незнакомку. Глаза его — полны боли. — Я вас не узнаю… Валиде. Он ушёл, не обернувшись. Только после того, как за ним закрылись двери, Хюррем позволила себе рухнуть на кресло. Дрогнули губы, пальцы сомкнулись в замок. Слёзы — редкие, почти непрошеные — выступили в её глазах. — Аллах… защити его от его собственного сердца… Хюррем стояла у окна, её руки сжали край шёлкового пояса. Лунный свет падал на её лицо, делая его холодным и неподвижным, словно вырезанным из мрамора. Её взгляд был направлен в сторону дворцового сада, но мысли витали совсем в другом месте — у подножия Топкапы, где под охраной находилась Фахрие хатун. — Лалезар, — позвала она тихо, не оборачиваясь. Из-за ширмы тотчас вышла статная женщина средних лет с покрытой головой. — Повели, Валиде Султан. Хюррем медленно повернулась. На её голове сверкала её корона — украшенная изумрудами и рубинами тиара, знак власти матери правящего султана. Но в этот миг она казалась не торжественной, а зловещей. — Я хочу, чтобы этой ночью Фахрие исчезла. Навсегда. Сделай всё, чтобы это было тихо. Без скандалов. Без крика. Лалезар опустила глаза, но не посмела возразить. — Как прикажешь, Валиде Султан. Хюррем подошла к столу, взяла тонкую шкатулку и щёлкнула крышкой. — Мурад не должен знать. Пока. А если узнает… — её голос стал стальным. — Он должен поверить, что это было волей Аллаха. Лалезар кивнула и удалилась, оставив Хюррем в покоях. Хюррем, оставшись одна, наконец позволила себе слабость. Она опустилась на кушетку, закрыв лицо руками. Тихие слёзы катились по её щекам. — Селим… — прошептала она. — Неужели ты тоже хочешь погубить себя?

***

Тюрбе Сулеймана Великолепного. Поздняя ночь. Тишина окутала мраморные стены мавзолея. Тусклый свет лампад отбрасывал тени на изразцы, покрытые аятами. Сквозь резную дверь внутрь ступила женщина в чёрном покрывале, сопровождаемая только тяжестью своих мыслей. Это была Хюррем-султан. Валиде империи. Мать султана. Жена Сулеймана Великолепного. Та, чьё имя шептали с благоговением и ненавистью, с любовью и страхом. Но сейчас она — лишь вдова, пришедшая к усопшему мужу. Она остановилась у гробницы. Несколько мгновений — и её дыхание сбилось. Лицо, не терявшее достоинства даже перед смертью врагов, теперь задрожало. — Ты молчишь, повелитель… как тогда, в ту ночь, когда я упала к твоим ногам с новостью о первом нашем сыне, — прошептала она, медленно опускаясь на колени. — Ты тогда смотрел так же. Словно через меня. Словно всё уже знал. Её голос дрогнул, и слёзы, сдерживаемые весь день, наконец пролились. — Я старалась. Я держалась. Я берегла твоих сыновей… даже тех, кого не любила. Но сейчас… я не знаю, что делать. Мурад — один. Он сильный, но один. А твои другие сыновья… они — огонь. Они рвутся вверх, в небо, сжигая всё. Она всхлипнула, приложив ладони к холодному камню. — Сегодня я приказала убить женщину. Фахрие. Она беременна от твоего сына. Я не могу позволить, чтобы род продолжился вне закона. Но... я вижу Селима, как будто он снова мальчик. Смотрит на меня глазами, полными боли. И я — будто чудовище перед ним. Тишина. Хюррем медленно подняла голову, глядя в потолок, где отражался огонь лампад. — Я всё отдала тебе, султан. Свои мечты. Сердце. Молодость. Я была твоей Хюррем — радостью. А теперь я осталась Валиде, которая приказывает убивать. Где та девочка, которую ты назвал «смехом своего сердца»? Где она? Её голос стал тише, почти шёпотом: — Я устала, повелитель. Устала сражаться… Но если ты видишь — дай мне знак. Поддержи меня… хоть во сне. Я больше не прошу власти. Только покоя. Для себя. Для Мурада. Для всей нашей крови. Хюррем осталась стоять на коленях ещё долго, пока фитиль в лампаде не затрепетал. И тогда, едва слышно, где-то за мраморной перегородкой, как будто донёсся слабый звук... щелчок или вздох. Может, ветер. Может, нечто большее. Валиде Султан, подняв глаза, не улыбнулась. Но впервые за долгое время — не плакала. Холод мрамора проникал в кости, но внутри тюрбе царила особая тишина — торжественная и печальная. Лампады отбрасывали мягкие мерцающие тени на резные стены и плиту гробницы. Среди этих теней появилась фигура — величественная и решительная, но с глубокой усталостью в глазах. Это был Мурад-султан. Он медленно приблизился к гробнице отца, остановился и опустился на колени. Ладони положил на холодный камень, и голос его прозвучал тихо, но полон боли: — Отец… я пришёл не за советом. Я пришёл за силой. За мудростью. Я стою на перекрёстке, и путь кажется мне узким и тернистым. Внезапно за спиной раздался тихий шорох. Мурад обернулся. Там, у самого входа, в тёмном покрывале стояла Хюррем — мать его, Валиде Султан. Её глаза были красными от слёз, но в них горел огонь, который мог осветить самый тёмный путь. — Сын мой, — произнесла она с трудом, делая шаг вперёд. — Ты не один в своих муках. Мурад встал и подошёл к ней. Его руки крепко обвили талию Валиде. — Я видел тебя сегодня… — голос его дрожал. — Плачущую. Я не знал, что ты страдаешь так глубоко. — Страдание — моя тень с тех пор, как ты стал султаном, — прошептала она. — И каждый день я боюсь, что наша династия треснет по швам. — Мы справимся. — Мурад попытался улыбнуться, но не смог. — Но твоя боль — моя боль. Мы с тобой — одна кровь. Хюррем подняла руку и коснулась его лица. — Не позволяй гневу и предательству разрушить нас. Помни, что мы — семья. Кровь сильнее интриг. В этот миг лампада чуть ярче вспыхнула, отражая свет в их глазах. — Я верю в тебя, сын мой, — тихо сказала Хюррем. — Пусть душа отца смотрит на нас с гордостью. С первыми лучами солнца, заливавшими внутренний двор светом, гарем пробудился от ночной тишины. Воздух был наполнен лёгкой прохладой и ароматами жасмина, но в сердце каждого — напряжение и ожидание. Мурад и Хюррем ещё не спали — беседа в тюрбе оставила глубокий след, но время требовало движения вперёд. Великую новость готовились озвучить всем женщинам дворца. В пышном зале гарема собралось множество придворных. Среди них — Айше Хюмашах, Фатьма Султан, фаворитки Айшель, Сенем, Рабия и другие. Шёпоты и взгляды, полные любопытства и тайных замыслов, витали в воздухе. Вошёл Халиль-паша — надёжный советник султана и человек, хранящий ключи многих тайн. — Сегодня, — начал он с торжественным видом, — мы узнали о решении султана и валиде-султан: грядёт свадьба, которая затмит многие предыдущие празднества. Он сделал паузу, позволяя интриге окутать зал. — Гевхерхан Султан, дочь великого султана и светлая звезда гарема, будет выдана замуж за князя Мехмеда-Герея. Союз этот укрепит дружбу и союз с крымским ханством. Все взоры обратились к юной Гевхерхан, стоявшей в лёгком платье цвета морской волны. Её глаза светились решимостью и мягкой нежностью — черты, которые редко встречались вместе. Она была не просто дочерью — она была духом перемен, мечтательницей и сильной женщиной. Айше тихо прошептала Фатьме: — Эта свадьба — больше чем союз двух династий. Это начало новой главы. Рабия, чуть прищурившись, подумала про себя: — Пусть будет так. Но что принесёт нам судьба?