«Удары судьбы II: Пепел трона»

Прошло две недели с тех пор, как пышные свадебные торжества окончились, и дворец вновь погрузился в привычный ритм. Гарем жил, словно хитро переплетённый узор, где каждый день приносил новые события, а между женщинами плелись невидимые сети интриг. Санавбер Хатун, новая фаворитка султана Мурада, всё чаще находила минуты уединения в своих покоях. Её молодая красота и мягкая грация привлекали взгляд султана, но она хранила в душе тайну, которую боялась даже шепнуть. В последние дни она заметила, как под одеждой чуть округлился живот, и сердце забилось с трепетом — это была первая уверенность в том, что ребёнок, которого она так желала, действительно есть. В один из утра Санавбер с волнением встретилась с Хюррем Султан. Величественная Валиде сидела в зале, обёрнутая в багряный кафтан, на руках играла золотая вышивка короны — символ власти и мудрости. Её взгляд был строг, но в нём таилось понимание и некая материнская забота. — Санавбер, — тихо произнесла Хюррем, — твоя радость — это также и великая ответственность. В этом дворце каждый подарок судьбы бывает испытанием. Ты должна быть мудрой и осторожной. Санавбер, чувствуя груз слов, склонила голову. — Я готова, Валиде. Я сделаю всё, чтобы оправдать доверие султана и твоё. Но далеко не все восприняли эту новость с доброжелательностью. Сенем и Рабия обменивались колкими взглядами, слыша шёпоты среди служанок и других фавориток. — Санавбер слишком быстро получила внимание султана, — едко шептала Сенем. — И теперь ещё и беременна… Это нарушение установленных правил. — Правила существуют, чтобы их обходить, — с холодной улыбкой отвечала Рабия. — Если Мурад выбрал её, значит, она заслуживает своего места. В это время Санавбер всё сильнее ощущала на себе тяжесть глаз, чужих ожиданий и скрытой зависти. Но в душе у неё росла тихая уверенность — скоро её ребёнок станет новым светом во дворце, а вместе с ним придёт и новая эпоха. А Хюррем, наблюдая за молодой фавориткой, понимала, что теперь им всем предстоит играть по новым правилам, где ставка будет выше, а цены — больше.

***

В залах дворца, украшенных пышными тканями и яркими коврами, собрался весь ближний круг султана. Воздух был наполнен ароматом благовоний и шелестом шелков, а мягкий свет ламп создавал таинственную и торжественную атмосферу. В центре зала на бархатной подушке стояла колыбель — в ней спал шехзаде Рабии и Мурада, хрупкий и бледный, но живой. Рядом в серебряном ларце лежала крохотная фигурка девочки Санавбер — недавно родившая дочь молодой фаворитки. Хюррем Валиде, в великолепном одеянии, вышла вперёд, и её голос прозвучал с той властностью, которой привыкли слушать все во дворце: — Сегодня мы даём имена новым поколениям Османов. Пусть эти имена станут не просто словами, а судьбой, силой и благословением. Она взяла на руки малыша Юсуфа и мягко произнесла: — Ты — Юсуф, наследник нашей великой династии. Пусть твоя жизнь будет долгой и полной силы, а сердце — мудростью султана. Рабия, стоявшая неподалёку, не могла сдержать слёз — в этих словах звучала надежда, столь необходимая её сыну. Затем Хюррем подошла к Санавбер и её дочери, держа в руках тонкую ткань с вышивкой. — Имя тебе — Махпейкер, — произнесла она торжественно. — Пусть ты будешь светом и опорой для своей матери и всей династии. Санавбер слабо улыбнулась и, глядя на дочь, прошептала: — Пусть ты живёшь в мире и радости, малышка моя. В зале возник лёгкий шёпот, кто-то из женщин сказал: — Пусть эти дети принесут султанату силу и мир. Хюррем возвысила руку, и голос её стал мягче: — Пусть все мы помним, что судьба каждого из них — в наших руках. Храните их и берегите. Событие ознаменовало не только рождение новых жизней, но и новый виток борьбы за их будущее. Гарем наполнился тихой тревогой и одновременно светлой надеждой. Рабия взяла сына на руки, прижимая к груди, а Санавбер держала дочь, ощущая всю тяжесть и радость материнства. В этот день, наполненный благословениями и торжеством, каждый присутствующий понимал — теперь начинается новая глава истории их великого дома.

***

Месяц спустя.Дворец Топ-Капы.Гарем Поздний вечер опустился на Топкапы. Лунный свет скользил по мраморным плитам гаремных коридоров, играя бликами на затейливо расписанных стенах. В одной из дальних комнат, где тихо спал маленький Мустафа — сын Рабии и султана Мурада, всё было мирно. На первый взгляд. Но тень промелькнула у двери. Санавбер, закутанная в тёмное покрывало, кралась, не издавая ни звука. Лицо её было бледно, губы сжаты. В руках — маленький флакон с тёмной жидкостью. Она остановилась у колыбели, глядя на ребёнка. Глаза её дрожали, как и тонкие пальцы. — Прости меня… — выдохнула она. — Я должна была родить сына. Я должна была быть первой… Она склонилась над крошечной кружкой с водой у изголовья. Её рука дрогнула, и несколько капель яда скатились внутрь. Но в тот же миг дверь распахнулась. В комнату стремительно вошла Айшель. — Что ты делаешь, Санавбер?! — её голос был тихим, но звенящим от гнева. Санавбер отпрянула, зажав флакон в руке. Она пыталась что-то сказать, но Айшель уже подошла и одним движением вырвала его. — Я знала, что ты попытаешься! С первых же дней, как ты родила! Зависть, страх… Ты не выносишь, что твоя дочь — не наследница, а ребёнок Рабии — мальчик, пусть и слабый, но шехзаде! Санавбер пошатнулась, глаза её наполнились слезами, но Айшель не дрогнула. — Ты покусилась на невинного младенца. На сына нашего повелителя! Ты осознаёшь, что это карается смертью? — Он… отнял у меня всё, — сдавленно прошептала Санавбер. — Я отдала жизнь за девочку, а её даже не признают. А его — носят на руках! — Не тебе решать, кто достоин трона, — холодно сказала Айшель. — Ты фаворитка, не больше. И если бы не я, ты бы уже сейчас стояла перед Хюррем Валиде или перед мечом евнуха. Санавбер затряслась. Впервые в её глазах появилась не горечь, а страх. Айшель подошла ближе и, понизив голос, сказала: — Исчезни с глаз долой. Если ты ещё раз приблизишься к этому ребёнку… я не стану молчать. И уж поверь — тогда даже Мурад не станет тебя защищать. И она жестом велела служанке унести ребёнка. Санавбер осталась стоять одна, опустившись на колени. Яд стекал по разбитому флакону на мраморный пол. Она всхлипнула, сжав грудь, в которой сжигало… не раскаяние — а ярость. За дверью Айшель сжала кулаки. Она понимала, что гарем стал полем битвы, где уже не женщины, а матери сражались за своих детей. Но пока она рядом — ни один шехзаде не погибнет из-за зависти и подлости. Чуть позже Вот расширенная версия сцены с возвращением Рабии в покои, её благодарностью Айшель и усилением драматического напряжения — с сохранением исторического тона и женской психологии эпохи: Ночь всё ещё окутывала гарем, когда Айшель вошла в покои Рабии. Здесь царила тишина: служанки молча хлопотали, развешивая заново балдахин над колыбелью. Уголки комнаты озарял мягкий свет лампад, отбрасывая тени на тонкие ткани, вышитые золотом. В центре на тахте сидела Рабия — бледная, встревоженная, но с горящими глазами. В руках она держала сына, прижимая его к груди с такой силой, словно хотела укрыть от самого мира. Когда её взгляд упал на Айшель, она мгновенно поднялась, не отрывая ребёнка от себя. — Айшель Султан… — голос её был тих, едва слышный. — Я… Я всё знаю. Она сделала шаг вперёд, и в её глазах блеснули слёзы. — Если бы не вы… я бы его потеряла. Айшель чуть качнула головой, её лицо оставалось спокойным, но в глубине взгляда отражалось напряжение. — Ты должна быть осторожна, Рабия. В этом дворце даже матери могут стать хищницами. Особенно, если их надежды умерли в пеленках. — Почему она?.. — сдавленно прошептала Рабия. — У неё тоже ребёнок. Почему? — Потому что не сын, — спокойно ответила Айшель. — А ты — родила наследника. Даже если он болен, слаб — это шехзаде. А значит, ты — угроза. Рабия опустилась на колени прямо перед ней, всё ещё прижимая младенца к себе. — Простите… Я думала о вас плохо. Думала, что вы — лишь первая, что вы гордитесь собой, презираете нас… А вы спасли моего сына. Айшель осторожно присела рядом и коснулась плеча молодой женщины. — Я горжусь тем, что наш повелитель доверяет мне. Я люблю его, как не любила никого. Но я также мать. И ни один младенец в этом дворце не должен погибнуть от рук ревности. Не при мне. Рабия всхлипнула, уткнувшись лицом в плечо Айшель. Это было не только проявление благодарности — это была слабость женщины, которая осознала, насколько хрупка её власть, её жизнь, даже её материнство — в этом дворце, где всё решает дыхание султана и один взгляд Хюррем. — Я не забуду этого, — шептала она. — Никогда. Айшель лишь кивнула. Её лицо оставалось строгим, но в глазах — мягкость. Возможно, впервые она почувствовала, что между ними — пусть и тонкая, но ниточка доверия. Слишком тонкая, чтобы назвать её союзом, но достаточно крепкая, чтобы не стать врагами. Служанки молча вышли, оставив двух женщин наедине. Младенец зашевелился и издал хриплый, еле слышный звук. Рабия прижала его крепче. — Он слаб, — прошептала она. — Но он борется. Он хочет жить. — Тогда дай ему всё, — сказала Айшель, — но не забудь: здесь, в этом дворце, матери борются не только за жизнь детей — но и за то, чтобы не сойти с ума от страха. Тишина снова воцарилась в комнате. Где-то вдали гарем уже начинал пробуждаться — с лёгким шорохом шёлковых кафтанов, с запахом розовой воды и шепотом служанок. Но в этих покоях всё ещё витало напряжение. С этого момента Айшель и Рабия больше не были просто соперницами. Их объединил страх перед смертью, перед дворцовой злобой — и жизнь одного маленького мальчика, ради которого две женщины смогли переступить через свои амбиции.

***

В покоях Валиде Султан стояла гробовая тишина. Тонкие шёлковые занавеси на окнах едва колыхались от лёгкого ветерка, несущего запах жасмина и розовой воды. Но воздух внутри был тяжёлым — густой, как перед бурей. Санавбер стояла на коленях посреди зала, склонив голову. Её волосы были растрёпаны, на шее следы ожерелья, сорванного в спешке. Тонкий халат соскальзывал с плеч, выдавая беспорядочное утро и долгую бессонную ночь. Позади неё стояли две чёрные, безмолвные стражницы, слуги Хюррем. На возвышении, в инкрустированном кресле, сидела Хюррем султан — в тёмно-зелёном кафтане, со сверкающей диадемой в волосах. Лицо её было безмятежно, но опасно спокойно. В руках она держала чётки из янтаря, и с каждым щелчком стеклянного зерна тишина становилась гнетущей. — Санавбер хатун, — её голос был негромким, но звенел в пространстве, как лезвие. — Ты вошла в этот дворец как гостья… как подарок крымского хана. Я приняла тебя — я позволила тебе стать любимицей моего сына. Я молчала, когда ты стала беременна. Я закрыла глаза, когда ты плела интриги. Но ты… Ты посмела поднять руку на шехзаде. Санавбер задрожала. На щеках — слёзы, на губах — мольба. — О, великодушная Валиде, госпожа моя… это ошибка… поклёп! Я не тронула его! Кто-то завидует… — Замолчи, — отрезала Хюррем. Щелчок чёток. За её спиной выступил Сюмбюль-ага, поднёс свиток. — Я провела расследование. Твою служанку уже допрашивали. В сладости, которую ты вручила Рабии-хатун… была отрава. Яд — редкий, слабый, но смертельный для ребёнка. — Она наклонилась вперёд. — Ты ведь знала, что он болен. И надеялась, что смерть можно списать на слабость тела, не так ли? Санавбер зарыдала, бросившись в ноги. — Госпожа… прошу… это не так… Я… Я не хотела… это был миг безумия… Хюррем встала. Высокая, прямая, словно статуя справедливости. — Миг безумия? Тогда знай: за миг безумия здесь платят жизнью. Ты знала, что случается с женщинами, пытавшимися устранить младенца… — Её голос стал ледяным. — Но сегодня… я подарю тебе жизнь. Санавбер подняла голову, глаза расширились от шока. — Вы… простите меня? — Нет. Но я не дам тебе умереть. Ты останешься здесь. Ты будешь жить. Ты вырастишь свою дочь. Но ты никогда больше не увидишь Мурада. Никогда не приблизишься к нему, к его детям, к его любимицам. Отныне ты — затворница. Она щёлкнула пальцами. — Уведите её. Немедленно. Под надзор. Санавбер завыла, её тело сотрясали рыдания, когда стражи подняли её с колен. Она попыталась вырваться, броситься к Хюррем, но Сюмбюль остановил её: — Не смей, — прошептал он ей в ухо. — Её милость — уже чудо. Двери захлопнулись за ней, и снова наступила тишина. Хюррем глубоко вдохнула, отложила чётки. Она подошла к окну, глядя в сад, где уже играли дети наложниц. В её взгляде было что-то… уставшее. — О, Аллах… — прошептала она. — Этот дворец жаждет крови даже там, где должны быть колыбельные. И в этот миг в покои вошла Айшель. — Валиде султан, Рабия просила передать вам благодарность… Она молится за вас. Хюррем взглянула на неё. — И пусть молится. Мне это пригодится. Мы все слишком близки к тому, чтобы потерять рассудок.

***

Позолоченные двери бесшумно затворились, отделив вечернюю тишину покоев от суеты гарема. За окнами гасло небо — лиловое, мягкое, почти зыбкое. Где-то вдали пели соловьи, и воздух был насыщен ароматом магнолий Мурад стоял у очага. Его пышный кафтан был распахнут, рубашка распущена у горла. Он выглядел усталым — но в этой усталости не было раздражения. Только напряжённая тень боли и... беспокойства. Он обернулся, услышав лёгкий шорох шагов. Рабия вошла медленно. Без ребёнка. В лёгком, почти прозрачном халате цвета персика. Волосы — собраны, как всегда, но пара прядей выбилась и лежала на шее. Глаза её были ясны, но в глубине — след тревоги и ещё чего-то большего: преданности. Любви. — Юсуф заснул, — прошептала она. — Нинель-каддын осталась при нём. Мурад шагнул к ней, не отрывая взгляда. — И ты вернулась ко мне, — тихо сказал он. — После всего. — Я всегда вернусь к вам, повелитель. Куда бы меня ни увела судьба, сердце моё — у ваших ног. Он коснулся её лица — бережно, как лепестка. Провёл пальцем по щеке, остановился на губах. Его взгляд стал мягким, тёплым. — Сегодня я мог потерять тебя. И его. И всё, что имею. — Голос Мурада дрогнул. — Если бы ты не почувствовала что-то не так... Если бы Айшель не пришла вовремя… — Но мы живы, — прошептала она, прижимаясь щекой к его ладони. — Мы здесь. С вами. Он наклонился. Их губы встретились в поцелуе — не пылком, а долгом, осторожным, как дыхание. Он целовал её, будто впервые, будто боялся спугнуть. И в этом касании — вся благодарность, которую не передать словами. Вся любовь, которую он так долго прятал за властью. Мурад провёл её к ложу. Он не был султаном в эту минуту — он был только мужчиной, измученным, потрясённым, спасающимся в её тепле. Они сели рядом, и он обнял её — крепко, всем телом. Уткнулся лицом в её волосы. — Я покараю всех, кто дерзнёт даже взглянуть на тебя с завистью, — шептал он. — На тебя, на нашего сына. Ты дала мне Юсуфа. Ты дала мне надежду. И теперь я должен оберегать вас, как зеницу ока. Рабия молчала, лишь крепче обняла его, прижимаясь к груди. Слышала, как его сердце стучит в её ухо. Словно подтверждение — он жив. И они живы. Той ночью они не говорили больше ни слова. Лишь смотрели друг на друга, и в их взглядах была вечность — больше, чем тысячи слов.

***

Сумерки лишь начинали опускаться на Топкапы, но в покоях Санавбер уже сгущался мрак — не небесный, а душевный, глухой, неистовый. Шёл четвёртый день после её родов, и всё вокруг казалось ей адом: тишина, младенческий плач, шелест шагов за дверями, шёпот наложниц в коридорах. Но хуже всего — отсутствие вызова от султана. На ширмах покоев висели тени. Маленькая Махпейкер — новорождённая дочь Санавбер — лежала в колыбели, завёрнутая в тонкую шёлковую пелёнку. Лицо её было нежное, спокойное. Но Санавбер стояла в стороне, отвернувшись, прижимая ладони к вискам. — Уберите её, — бросила она резко, глядя в стену. — Уберите от меня этого… крика. Эту куклу, которую я родила. Я не буду её кормить! Не троньте меня! — Но, госпожа, дитя просит грудь… она голодна, — прошептала служанка. Санавбер обернулась с бешеными глазами. — Пусть умирает! Это — всё, что мне осталось? Девчонка? Она не султана кровь! Она не достойна меня! Служанка отшатнулась. В тот миг раздался стук — уверенный, властный, и прежде чем кто-то успел открыть, в покои вошла Айше Хюмашах Султан. В белом кафтане с золотыми узорами, с волосами, собранными в сложный венец, она вошла, будто ветер, и в глазах её не было ни капли милосердия. Только холод и царственное презрение. — Так это правда, — сказала она. — Ты отказываешься кормить дочь, которую родила от моего брата. И кричишь, будто базарная. Санавбер дрожала. Но злость бурлила сильнее страха. — Ты не смеешь входить сюда без дозволения! Ты не госпожа мне! Ты — лишь дочь другой наложницы! Ты не мать моего ребёнка! Айше подошла ближе. — Я — османская принцесса, дочь султана Сулеймана и Хюррем Султан, и сестра твоего повелителя. А ты, Санавбер хатун, — всего лишь одна из тех, кому позволено было коснуться его ложа. Но теперь… ты не достойна даже этого. Санавбер вскрикнула: — Да будет проклят ваш дворец! Ваш Топкапы! Всё, что вы построили, — ложь и гниль! Он любил меня! А вы… вы все отравили его против меня! Айше подалась вперёд и — как грозовая туча — ударила её по щеке. Не из мести, а с царственным достоинством. — За такие слова тебя следовало бы казнить. Но моей матери ты слишком жаль. — Она сделала знак служанкам. — Немедленно перенесите девочку в покои Валиде Султан. Отныне Махпейкер Султан будет воспитываться под защитой её величества. Санавбер кинулась вперёд, волосы выбились, платье сбилось с плеч. — Не трогайте её! Это моя дочь! — Нет. Ты отреклась от неё. На глазах служанок. Гарем помнит. А что помнит гарем — помнит история. Пока кормилица осторожно поднимала девочку из колыбели, Санавбер кричала, кидалась к дверям, плакала навзрыд, но никто не удержал её. Слуги лишь смотрели с жалостью, но повиновались приказу Айше Султан. Когда двери захлопнулись, и тишина вновь окутала покои, Санавбер опустилась на колени. — Я проклинаю тебя, Айше! Я проклинаю Хюррем! И Мурада! И ваш мерзкий род… — её голос осип, и она задохнулась от собственной ненависти. Топкапы застыл. Где-то далеко звучали флейты, но здесь, в этих покоях, царила лишь одна музыка — безумие матери, потерявшей всё.

***

Топкапы-сарай. Утро. Коридор у покоев Валиде. Пахло сандалом и жасмином. В коридоре гарема, под сводами, стояла Санавбер — бледная, в простом кафтане, без драгоценностей, с лицом, обезображенным бессонной ночью и слезами. Рядом стояли две калфы и ага охраны. За дверями — её дочь, Махпейкер. Когда вдалеке показался Мурад, сопровождаемый Сюмбюлем и Лалезар, Санавбер бросилась вперёд, на колени прямо перед ним. — Повелитель… — её голос дрожал, как раненный струнный инструмент. — Молю… дайте мне увидеть дочь. Хоть на миг. Хоть на один вдох её запаха. Я… я мать ей! Он остановился, глядя сверху вниз. Тишина упала, как пелена. — Мать?.. — повторил Мурад медленно. — Разве мать отрекается от своего дитя в гневе? Разве мать отказывается кормить младенца? Разве мать готова прыгнуть с башни, оставив девочку сиротой? — Я была не в себе… — зашептала она. — Я… я умирала от боли. От страха. От одиночества. Я потеряла себя, но не её. Я каждую ночь слышу, как она зовёт меня во сне… Я… Она подняла голову, и её глаза встретились с его. — Я люблю тебя, Мурад. Всегда любила. Не за трон, не за власть… За то, как ты смотришь. За то, как ты держал мою руку, когда я рожала. За то, как ты молчишь, когда ранен. Я молилась, чтобы родить тебе наследника, чтобы остаться рядом. Но мне дали девочку. И я не стала меньше любить её. Просто… страх сделал меня чудовищем. Мурад сжал губы. Он молчал. Лицо его было без выражения, но пальцы сжались в кулак. Потом он медленно наклонился и прошептал почти себе: — Ты играешь. Словами, чувствами, памятью. Но если даже в этом есть крупица истины… Он обернулся к Сюмбюлю: — Отправка во Старый дворец откладывается. Санавбер вздрогнула. — Ты… прощаешь меня? Мурад покачал головой. — Нет. Но я дарую тебе испытание. Ты получишь покои рядом с наложницами. Ни чести, ни украшений. Ни права приближаться к сыну Рабии. Но… дважды в неделю, по часу — ты сможешь видеть дочь. Под присмотром Лалезар-хатун и Айшель-султан. Санавбер уже рыдала. Она опустила голову к полу. — Спасибо… О, Аллах, спасибо… Я не подведу… Я докажу… Он посмотрел на неё в последний раз — в глазах ещё была тень обиды, но и след былой близости. — Ты ещё не мать. Но, возможно, снова станешь ею. И не ради меня. Ради Махпейкер. Он повернулся и ушёл. Осталась только тишина, дыхание ветра из открытых окон… и слёзы, катящиеся по лицу женщины, сжавшей руки в молитве.

***

Топкапы-сарай. Покои Хюррем-султан. Поздний вечер. Сквозь резные ставни струился красноватый свет — день угасал, но в комнате всё ещё стояло напряжение, словно перед грозой. Хюррем стояла у окна, глядя на мечети вдали, когда дверь резко отворилась. — Матушка! — голос Селима был резкий, надломленный, полный ярости. — Мне доложили, что по вашему приказу… Она даже не повернулась. — Закрой дверь. — …по вашему приказу Фахрие больше не беременна, — продолжил он, не в силах сдерживать дрожь. — По вашему приказу! Только теперь Хюррем обернулась. Её лицо было каменным, но в глазах бушевал ураган. — Что ты хочешь услышать? Что я сожалею? Нет, Селим. Я спасла тебя от гибели. Если бы ребёнок появился на свет, ты нарушил бы указ султана. Ты бы погиб — и она вместе с тобой. — Мне не нужна твоя милость! — он шагнул ближе. — Мне нужна была правда. Почему ты не сказала мне в лицо? — Потому что ты бы не послушал! Потому что ты бы пошёл наперекор воле Мурада! — выкрикнула она, впервые теряя контроль. — А я… я уже хоронила одного сына. Я не позволю погубить ещё и тебя! Селим смотрел на неё, как на чужую. — Ты… всегда выбираешь трон. Даже перед собственными детьми. Хюррем подошла вплотную, лицо её было бледным. — Я выбираю династию. Ты даже не знаешь, что такое нести на плечах кровь Османа. Ты — мальчик, играющий в государство. А я — мать, что пережила дворцовые волки. И не однажды пролила кровь ради трона! Селим вскинулся, губы дрожали. — Я уйду. Из этого гнилого дворца, от вашей лжи, от вашей железной любви. — Уходи, — резко сказала она. — Ты больше не мой сын, пока не научишься быть Османоглу. Он застыл, будто пощечина хлестнула по лицу. — Тогда пусть память об этом будет последней между нами, матушка. — Да будет так, — прошептала Хюррем. — Охрана! Двери распахнулись. Появились янычары. — Принц Селим — отныне покидает дворец Топкапы. Ему велено отбыть в Эдирне до особого распоряжения султана. Селим ещё мгновение стоял, словно пытаясь что-то сказать… но слова увязли в горле. Он развернулся и вышел, не оглянувшись. Дверь захлопнулась. Тишина. Хюррем осталась одна. И только в тишине послышалось — как будто плач младенца. Но в комнате никого не было.

***

Ветер донёс с Галаты вонь гниющих тел, и город будто сжался от ужаса. Рыбаки, торговцы, паломники исчезли с улиц. Даже крики чаек над бухтой стали реже. В сердце Стамбула — дворце Топкапы — царила тревожная тишина. В зале совета Мурад, нахмурившись, склонился над донесением из провинций. Его глаза бегали по строчкам: «…в квартале Касымпаша найдено девять тел с признаками bubon… Из Гебзе прибывают тревожные вести… смертность среди женщин и детей… тело почернело… нет лекарей…» Он бросил перо и откинулся на подушки. — Великий Аллах… — тихо прошептал он. — Это началось. В покоях Хюррем стояла тишина, нарушаемая лишь звоном чёток в её пальцах. Валиде наблюдала, как служанки сжигают травы в курильницах, натирают дверные косяки уксусом и раскладывают лимоны под окнами — по старому османскому обычаю для защиты от морa. — Закройте восточные ворота, — резко приказала она. — И не впускать никого из города без проверки. Даже слуг с рынков. Сюмбюль-ага почтительно склонился: — Повелитель уже велел перекрыть все входы в гарем. И медресе закрыты. Но… одна из прачек уже заболела. — Немедленно отправить её в садик для умирающих, — ледяным голосом велела Хюррем. — И всех, кто был с ней рядом. Она знала — зараза не различает чинов, титулов и крови. Даже султан может пасть. Покои Айшель были закрыты на засов. Мать Ахмеда и Абдуллы сидела у окна, держа малышей в объятиях, наблюдая, как через решётку уносят чёрные сундуки с телами служанок. — Не бойся, — шептала она Абдулле, прикладывая амулет к его лбу. — Матушка не даст чуме забрать тебя… никто тебя не заберёт. Слух о заболевании одной из кормилиц уже облетел гарем. Рабия — Шерми — тоже не спала ночами, прижимая к груди Юсуфа. Ребёнок часто кашлял, и страх сжимал ей сердце. — Он просто простудился, — уверяла она себя, но голос её дрожал. Тем временем в гареме вспыхнула паника. Санавбер, несмотря на свою ссылку, была возвращена во дворец после ложных слухов о заражении в Старом дворце. Она, бледная и измученная, не скрывала злобы: — Это вы всё устроили! — шипела она, увидев Хюррем. — Вы хотите нас всех загнать в могилу, как мышей в клетке! Хюррем молча прошла мимо, не удостоив её взглядом. В покоях Мурада собрались только доверенные: Халиль-паша, Айшель, и Хюррем. Обстановка была напряжённой. — Мы должны распределить изоляторы, — говорил Халиль. — Детей — разнести по дальним крыльям. Гарем разбить на малые секции. — И если начнётся паника? — спросила Айшель. — Слуги уже шепчутся, что дворец проклят. — Тогда будет карантин, — жёстко отрезала Хюррем. — Кто нарушит — будет казнён. Мурад поднялся. — Я объявлю чрезвычайное положение. Чума не коснётся моей династии. Он взглянул на Айшель и Рабию. Их лица были напряжёнными, но сильными. Вечером во дворце загудели набаты. Кто-то из янычар умер внизу у казарм. Гарем замер. Хюррем восседала у окна, обнимая маленькую Махпейкер — дочь Санавбер. — Ты будешь жить, — тихо говорила она, как заклинание. — Ибо я уже похоронила слишком много ради трона. За дверями дворца Стамбул выл от страха. А внутри — снова начиналась борьба. Не за трон. За дыхание.

***

Топкапы-сарай. Покои Валиде. Поздняя ночь. Хюррем стояла у окна, вглядываясь в темноту сада. Письмо лекаря сжималось в её дрожащих пальцах. Невыносимая мысль не давала покоя: её сын — Селим — умирает вдали. Один. Без прощения. Без её руки, ласки, благословения… Сюмбюль-ага появился тихо, словно призрак, но Валиде его почувствовала: — Скажи Мураду, — произнесла она, не оборачиваясь, — я еду в Эдирне. Сюмбюль замер. — Хюррем-султан… вы не можете… — голос его сорвался. — Это очаг чумы! Вы подвергнете себя… — Я мать, Сюмбюль, — прервала она, обернувшись. — Не Валиде. Не султанша. Просто мать. А мой сын умирает. Она шагнула к столу, взяла шарф, покрыв волосы. Её лицо было суровым, но под глазами залегли тени боли. — Подготовь караван. Только доверенные люди. Лекари, знахари, защиту. Мы выйдем на рассвете. Сюмбюль хотел было возразить, но встретился с её взглядом — и поник. — Да будет так, повелительница моего сердца… Покои султана. Мурад выслушал известие в молчании. Его пальцы сжались в кулак. — Что значит — она едет?! — гнев зазвучал в голосе. — Кто её отпустил?! Айшель попыталась мягко коснуться его руки, но Мурад отдёрнулся. — Она думает, что ей позволено всё. Даже бросить столицу в момент эпидемии. — Она едет к сыну, — напомнила Айшель. — К тому, кто нуждается в ней. Пусть даже вы этого не видите, повелитель. — Я вижу, — глухо отозвался он. — Селим нуждается не в прощении. А в милости Аллаха. Он резко поднялся: — Приготовьте для неё сопровождение. И пошлите передовые отряды. Если что-то случится с ней… Он не договорил. Перед выходом из дворца. У ворот. Рассвет. Хюррем стояла в белом покрывале. Позади караван верблюдов и всадников. В её глазах отражалась сталь, решимость и страх, скрытый глубоко внутри. Перед ней — Мехмед-паша, Халиль-паша, Айшель, Айше Хюмашах и Рабия. Все стояли в почтительном молчании. — Матушка… — голос Мурада прозвучал сзади. Хюррем повернулась. Он шагнул ближе. Лицо его было непривычно мрачным и строгим. — Я против этого, — сказал он. — Но я понимаю. Она кивнула. — Ты станешь отцом многим. Я — всего одной матери. Я должна быть рядом, если Аллах решит забрать его. Мурад кивнул. Потом сделал шаг — и неожиданно прижал её к себе. — Береги себя… — прошептал. — Береги дворец, — ответила она. — Пока меня нет, не давай змеям поднять головы. Она села в паланкин, и караван медленно двинулся к западным воротам. Гарем смотрел ей вслед, затаив дыхание. Босоногая наложница пробормотала: — Валиде султан… едет к чуме? Ради сына? Айшель ответила: — Ради любви. Это — сильнее титулов. Эдирне. Несколько дней спустя. Ночь. В комнате, пропитанной запахом уксуса и ладанника, Селим метался в лихорадке. Лицо его было бледным, губы шептали бессвязные слова: — Ана… анам… прости… И именно в этот момент двери открылись. — Селим? Он не услышал. Но голос Хюррем уже касался его души. — Ана здесь, oğlum… Твоя мать рядом. Всё будет хорошо. Всё уже прощено.