4.
26 июля 2025 г., 13:18
Геннадий Михалыч поймал себя на том, что помнит это так ясно, будто оно было только вчера. Он выпустил изо рта клуб дыма и вдруг закашлялся. Слëзы сами собою выступили у него на глазах.
Качели висели на том же самом месте. А Кирилла больше не было на свете: он погиб в какой-то пограничной заварушке, которые то и дело случались на окраинах большой страны. Геннадий Михалыч узнал об этом лишь тогда, когда на стене одного из домов на Большом проспекте открыли памятную гранитную доску в честь него. На ней было холодными каменными буквами выбито его имя, а сам Кирилл был совсем не похож на себя. Суровое, решительное лицо героя не имело ничего общего с тем весëлым и душевным улыбчивым парнем, которого Геннадий Михалыч когда-то знал.
Наверное, люди меняются со временем, и некоторые – до неузнаваемости. Геннадий Михалыч был точно не из их числа. После школы он закончил училище и пришёл работать токарем на завод в родном городе. Потом отслужил два года в армии и поступил в институт, но не доучился, бросив на третьем курсе. И всë это время оставался сам по себе.
Он был тихим, спокойным, скромным и неприметным. На всех общих фотографиях – с краю, в третьем ряду. Посередине аудитории за средней партой, затерявшись между другими, как иголка в стоге сена. Даже с общагой в училище ему повезло: никто не хотел жить в одиночку в узкой комнате без окна, переделанной из старой кладовки – а он согласился легко и охотно, точно только об этом и мечтал.
Домой он почти не ездил ни из училища, ни из института. Он никак не мог забыть отпуск в армии, когда он с радостью и возбуждением прилетел в родной город, одетый в парадную форму с аксельбантами и вшитым кантом вокруг пустых погон. Вот если бы Кира мог его увидеть! С таким другом ему точно не стыдно бы было пройтись по городу.
Он ловил на себе одобрительные взоры взрослых и завистливые взгляды мальчишек, и от этого его грудь, украшенную значками «гвардия», «воин-спортсмен» и синим щитком третьего класса, распирало от гордости и лëгкого смущения, будто он сомневался, что всë это заслужил.
Но мама, хоть и встретила его, как героя, тут же принялась сватать сына, таская за собой на смотрины почти каждый день. Ей втемяшилось в голову непременно его женить прямо сейчас, не особо интересуясь, что он по этому поводу думает сам.
У Генки голова шла кругом от этого цирка с конями, когда его, как молодого жеребца, осматривали со всех сторон, только что в зубы не заглядывали и в штаны не лезли. Все девчонки казались ему на одно лицо: стыдливо-любопытное и оценивающе-выжидательное. И худые, и плотненькие, и высокие, и низенькие – все они не вызывали у него ни малейшего интереса, как ни строили глазки и не пытались его разболтать.
Он сидел, сыч сычом, рядом со своей матерью, которая, ничуть не стесняясь, расхваливала его мнимые достоинства и достижения:
– Школу закончил без троек, не пьёт и не курит, – с гордостью заливалась она соловьём, будто делала это сама. – Училище тоже закончил, профессия есть настоящая – токарь. Сейчас в армии отслужит и вернётся опять на завод.
Потенциальные сваты одобрительно кивали, поглядывая на него, как на породистого щенка: с умилением и лёгким беспокойством – нет ли у того неожиданных сюрпризов?
– Парень скромный, спокойный, ни разу даже ни с кем не гулял, – как бы нехотя сообщала мать. – Хороший домашний мальчик. Любит книжки читать.
После этого все девчонки теряли к нему интерес. И косились на него, как на убогого или больного. А Генка, ничуть не расстраиваясь, облегчённо вздыхал: пронесло! Он понимал, что если дочки будут категорически против, то шансов на брак будет очень и очень мало.
Но мать продолжала гнуть своё:
– Непьющий, спокойный и работящий, – перечисляла она. – Не бузит, не барагозит, руки золотые… Да вы сами на него гляньте! Где ещё такого возьмёшь?
Гена знал уже все её хитрости, слово за словом, но, всё равно, вздрагивал, когда все после этой тирады начинали пялиться на него.
А его мать торжествующе роняла со значением:
– Двухкомнатная квартира. А я поживу на даче, как только на пенсию выйду.
И вздыхала, как будто так устала работать, что сил больше нет. Мол, хоть прямо сейчас бы ушла, если...
Это был гол в пустые ворота. Зритель задыхался от восторга и готов был рукоплескать. Генка же сжимался в комок, как испинанный рваный мяч, и медленно выпускал воздух сквозь зубы.
Он покорно терпел целую неделю, потому что в армии за год его приучили беспрекословно слушаться старших. Но на восьмой день упёрся:
– Всё, хватит! Я никуда не пойду!
Мать подозрительно посмотрела на него:
– Это почему же?
Гена улёгся на свою кровать и отвернулся лицом к стенке.
– Я не племенной бычок-осеменитель, – сердито проговорил он в стенку, завешенную гобеленом с оленями и кистями по краю. – И не породистый кобель для вязки…
Мать с деланным упрёком произнесла:
– Да ты что такое матери-то говоришь?
Гена усмехнулся и повторил более мягко:
– Ты меня не заставишь жениться, если я не хочу.
Мать, всплеснув руками, спрашивала с горечью и досадой:
– Тогда зачем я тебя рожала и растила?
Генка, пожав плечами, отвечал:
– Понятия не имею! Но я уже взрослый, и могу делать то, что считаю нужным.
– Я хочу внуков! – всхлипывала мать, раздражаясь рыданиями и опускаясь рядом с ним на кровать. Генка дёргал плечом, сердито стряхивая с себя её тяжёлую руку. Вместо того, чтобы погладить или приласкать, она снова вцеплялась в него.
– Не трогай меня, пожалуйста, – с досадой попросил он. – Мне так не нравится.
Мать вытерла слезы и чужим напряжённым голосом осведомилась:
– А как тебе нравится, сыночек? – подозрительно спросила она. – Когда тебя мужики лапают?
Генка от возмущения вскочил и отпрянул от неё на два шага.
– Что ты такое несёшь? – завопил он. – Совсем с ума сошла?
Мать глянула на него исподлобья и опустила голову, махнув рукой:
– Испортил, гад, моего мальчика и смылся, – с тихой ненавистью будто пожаловалась она. – Чтоб ты сдох, извращенец проклятый!
Генка вздрогнул и сглотнул: первый раз за всё время, прошедшее с развода, мать помянула его отчима, пусть даже и не называя по имени. И ему вдруг стало не по себе, когда он понял, какую обиду и горечь она все эти годы молча носила в себе.
– Мам, – тихонько позвал он. – Давай не будем ссориться. Ты для меня очень много сделала, и я тебе за это благодарен. Но больше не надо, дальше я сам.
Мать с ехидной усмешкой тут же спросила:
– Да что ты можешь? Я тебя всю жизнь за ручку водила, то туда, то сюда… Даже на секцию и в училище ты бы сам ни за что никогда не пошёл!
Гена скривился и заявил:
– Но учился-то я везде сам! Ты мне даже ни разу с домашкой не помогала!
Мать язвительно возразила:
– Было кому помогать, да, сыночек?
Генке вдруг вспомнились долгие часы, проведённые за столом при жёлтом свете лампы, когда он изо всех сил старался решать за задачкой задачку, чтобы только заслужить похвалу и ласковое слово… И, тряхнув головой, тихо и отчётливо заявил:
– Да. Он научил меня всему. И задачки решать, и розетки чинить, и на велике кататься… И за это я ему благодарен.
Мать глухо поинтересовалась:
– А больше он ничему тебя не научил?
Генка покраснел, сообразив, к чему она клонит, и твёрдо ответил:
– Нет.
Несколько минут они молчали, не глядя друг на друга. Генка чувствовал, как его сердце стучит изнутри в рëбра, как метроном, и прислушивался к тяжëлому дыханию матери. Они никак не совпадали.
– Нас ждут, – напомнила мать, с трудом поднимаясь на ноги, словно с тяжким грузом на плечах.
– Нет, – быстро сказал Гена. – Если ты не отстанешь, я уеду обратно… И пофигу, пускай пол отпуска пропадает!
– Вали, куда хочешь! – с горечью ляпнула мать. – Глаза бы мои тебя не видели!
Но Генка вдруг передумал. Уселся на стул верхом и, зажмурившись, проговорил:
– Выйди из моей комнаты, пожалуйста.
– Это мой дом! – взбеленилась мать. – Моя квартира! Я в ней буду ходить, где хочу!
Генка помотал головой и усмехнулся:
– Нет, мама, я здесь тоже прописан. И это моя комната. И моя жизнь. Тебе в ней больше делать нечего.
И заплакал, когда она растерянно удалилась, бормоча себе под нос:
– Вырастила на свою голову…
Вот теперь Генка точно остался совсем один.
