Я никогда ничего никому не скажу

      Со времени того разговора минуло тридцать лет, и сейчас Геннадий Михалыч был полностью с ней согласен. Но тогда он сказал, что сказал, и до сих пор об этом жалел:       – Чушь собачья, – проговорил тогда Геннадий небрежно, возвращая ей книжку. – Так не бывает.       Лена с усмешкой кивнула и скинула босоножки, одну за другой. Подобрала под себя ноги, устраиваясь поудобнее на скамейке, и лизнула замороженный фруктовый лёд.       Они сидели в парке в один из первых тёплых деньков. Снег давно сошёл, а на газонах уже пробивалась клочьями свежая травка. Яркое солнце не просто светило до рези в глазах, а уже пригревало. Настроение было не просто весеннее, а даже какое-то одухотворенное, что ли.       – Все парни одинаковы, – вздохнула Лена с лёгкой грустью. И совсем по-девчоночьи расправила полу платья пальцами, словно скатёрку. – Если нет подвигов, злобных коварных врагов и бедной красавицы, которую нужно спасти, а потом на ней жениться, то всё остальное, конечно – собачья чушь.       Геннадий покраснел, облизывая палочку от эскимо, и, запинаясь, проговорил:       – Ну нет, не обязательно…       Лена усмехнулась:       – Ну да, жениться – не обязательно. Можно пойти спасать следующую. Или найти новых врагов… Какая разница!       Геннадий пытался поспорить:       – Есть же книжки про путешествия и приключения!       Лена пожала плечами:       – Те же самые подвиги, только без красавицы.       Геннадий открыл рот и сумбурно проговорил:       – Ну, понятно, про войну – это, опять же, про врагов и про подвиги… А детективы?       Лена посмотрела на него чуть ли не с жалостью и проговорила:       – То же самое, только спасаешь не красавицу, а кого придётся.       Геннадий не сдавался:       – Но есть же классика! Герой борется с собой и  решает для себя важные вопросы…       – Просто он враг самому себе, и сам себе красавец, – перебила его Лена. – Или спасается сам от себя...       И ехидно осведомилась:       – Или скажешь, что так не бывает?       У Геннадия кругом пошла голова: рядом с этой семнадцатилетней девчушкой он чувствовал себя нерадивым учеником на экзамене, а не взрослым человеком, разменявшим третий десяток!       – Ты хочешь сказать, что ничего нового придумать нельзя? – удивлëнно проговорил он.       Лена вздохнула и ответила:       – Люди во все времена одинаковы. И чувства у них одни и те же, неважно, к кому.       Он нахмурился, пытаясь придумать что-то умное в ответ, и услышал:       – Да ладно, Гена, не напрягайся! – слегка насмешливо произнесла Лена, искоса поглядывая на него. – Ты обычный нормальный парень, с тобой всё в порядке. А эта книжка и правда – собачья чушь.       Она посмотрела ему в глаза и тихо сказала:       – Но так бывает.       Гена с трудом выдержал её взгляд и неуверенно спросил:       – Ну и что? Необязательно же обо всём писать! Есть вещи, о которых никому не расскажешь. Потому что это стыдно, пошло и смешно. И даже отвратительно!       Лена со вздохом кивнула:       – Есть. И поэтому надо о них говорить. По крайней мере, хотя бы пытаться, а там – как получится.       Геннадий озадаченно посмотрел на неё и смутился, вспомнив несколько накрепко врезавшихся в его память строк из маленького блокнотика.       – Не всё, – сипло выдавил он. И, подумав, добавил:       – И не всем.       Лена надула щёки и с детской обидой заметила:       – Я думала, ты умнее. Всё-таки, ты постарше, чем все эти дурачки…       Она спустила со скамейки ноги и натянула на них босоножки.       – Ладно, пойдём, – проговорила она, глядя в сторону. – Ты обещал мне кино.       А после сеанса он проводил её до дому, рассказывая всякие смешные случаи из своей жизни, и с удивлением слушая её любопытные замечания. И только у самого подъезда попытался её поцеловать.       – Фу, Гена! – отстранилась она со смущённым смехом. – Я ещё несовершеннолетняя, тебя посадят!       Гена с усмешкой кивнул:       – Ну и пусть! Выйду лет через двадцать и приду к тебе признаваться…       Лена быстро прикрыла ему рот ладошкой и замотала головой:       – Нет!       Гена успел поцеловать её пальцы, пока она их не отдёрнула, и удивлённо спросил, почему.       – Потому что я так не хочу, – пожала Лена плечами. – Я хочу быть счастливой сейчас, а не потом.       Гена помедлил и сказал:       – Ладно, – ляпнул он, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – Я подожду годик, а там посмотрим.       Лена вздохнула и тихо ответила:       – Не надо.       Гена сглотнул и спросил, почему. А Лена с досадой ответила:       – Ничего ты не понимаешь!       И убежала е себе, даже не попрощавшись и оставив стоять под окном, дурак дураком, даже не представляя себе, что он сделал не так.       Они вроде бы и не поссорились, но ни разу больше вместе не гуляли. Только изредка обменивались книжками, даже толком их не обсуждая. Геннадий рядом с ней становился таким рассеянным, что забывал к середине фразы, с чего её начал, и просто замолкал, махнув рукой. Наконец, в один прекрасный день, Гена поймал себя на том, что вместо лекции записывает в конспект строчку за строчкой стихи.       Он удивился: прошло столько лет, а он помнил их наизусть, слово в слово! Должно быть, Кирилл и вправду был настоящим поэтом. Гена с болью в сердце подумал, что мог бы сделать его счастливым, если бы не испугался… Чего? Того, что он будет гладить его везде, как это делал отчим? Ну так и что, если ему это нравилось! Боялся, что перестанет быть настоящим парнем? Но Кирилл как был им, так и остался – и даже военная форма была ему к лицу!       Он дописал последнюю строчку и со вздохом посмотрел на свою собственную ладонь. Нет, ему уже двадцать четыре, а не шестнадцать. Он уже никогда не сможет так полюбить.       А потом глянул на последние строчки и понял, что настоящий Кирилл – не в форме, а вот здесь, перед ним, в каждом слове. Только он, дурак, этого не заметил. Как и того, что в каждом рисунке был свой смысл. Букет. Лодка. Окно…       Нарисованный им между строчек щенок был косым и кривым, но таким же забавным и трогательным. Генке вдруг стало стыдно и жарко, как будто он оказался в бане, в парной вместе с голыми потными мужиками.       Он аккуратно вырвал листки со стихами и прилежно продолжил записывать лекцию. А скомканные бумажки бросил на выходе в мусорное ведро.       На следующий день Лена с блестящими глазами перед первой парой выложила расправленные листы перед ним. И требовательно уставилась на него с немым вопросом в глазах.       – Нет, – краснея и запинаясь, проговорил Геннадий. – Это не моё.       Лена глянула на мусорку и молча усмехнулась.       – Это не я писал, – сумбурно ответил Гена. Лена молча раскрыла его конспект и безошибочно приложила вырванный листок на место.       – Это не мои стихи, – упорно повторил Геннадий, отводя глаза. – Я к ним не имею никакого отношения.       Но она не поверила:       – Зачем ты мне врёшь? – тихо спросила Лена. И, не дожидаясь ответа, отсела от него подальше. Больше книжек она ему не носила, но и вырванные листки не отдала. Теперь Генку грызло ещё и то, что он, получается, дал постороннему человеку почитать Киркины стихи без спросу.       Хотя зачем он писал, если не для того, чтобы их прочитали?