Я никогда ничего никому не скажу

      Геннадию Михалычу впоследствии не раз пришлось об этом пожалеть. Без диплома о высшем образовании максимум, на что он мог рассчитывать – это должность мастера или бригадира. Но у него и не было никаких амбиций пробиться в начальники: он любил работать руками, когда можно пощупать и ощутить результаты своего труда.       Другое дело, что после даже всего лишь двух курсов института он стал больше понимать в том, как всё работает – и отдельные детали начали складываться у него в цельную картину. В отличие от остальных рабочих, которые просто делали то, что скажут, Геннадий частенько надоедал вопросами и порой осмеливался спорить, правда, всегда по делу и не переходя на личности.       Начальство поначалу досадливо ворчало: «молодой ещё, чтобы рот открывать!» или «где тебя такого умного взяли?» – но потом просто махнуло рукой: «ладно, делай, как знаешь!» А среди товарищей Геннадий быстро заслужил репутацию въедливого зануды и всезнайки и уважительно-ироничное прозвище «Михалыч», которое плохо вязалось с его возрастом и внешним видом. Худенький невысокий парень в рабочей робе с чумазой мордашкой и ярко-голубыми глазами на фоне плечистых и суровых мужиков смотрелся совсем несерьёзно.       Но к тридцати годам Геннадий Михалыч получил самый высший разряд и новый станок, над которым продолжал изгаляться и вносить свои собственные усовершенствования. А больше ему просто некуда было расти, разве что доводить своё мастерство до совершенства.       На перекурах он просто сидел в стороне, даже не прислушиваясь к неторопливому трёпу и пустопорожним разговорам «за жизнь», про политику и о бабах. Политика Гену никак не занимала, а о бабах ему и сказать было нечего. Он так и жил в своей старой квартире у матери, которая, с одной стороны, всё вздыхала о внуках и периодически пыталась его свести с «хорошей девушкой», а с другой – запрещала «водить в дом кого попало».       – Как же мне тогда кого-нибудь себе завести? – иронически спрашивал у неё Геннадий. Он уже давно разменял третий десяток, и водить за ручку девочку по кафе и кино и читать стихи было уже поздновато. В его возрасте женщин уже волновали другие вопросы, куда более практичные: зарплата, карьера, жильё – а не чувства и богатый внутренний мир. Гену эта прямота слегка смешила и настораживала.       – А нечего на всяких гулящих заглядываться! – резко отвечала мать. – Сначала роспись, потом – постель!       Геннадий в ответ только фыркал и спрашивал:       – Может, свечку тебе ещё дать подержать?       Мать это просто выводило из себя:       – Можно подумать, я для себя стараюсь! Да если бы не я, ты бы так всю жизнь и просидел за своими книгами!       Гена удивлённо спрашивал:       – А что в этом плохого?       Мать язвительно отзывалась:       – Ничего! Ни плохого, ни хорошего, просто пустое место! Ты посмотри на себя – все над тобой смеются! Мужики с детьми на гараж идут или в баню с водкой, а ты с книжечками – домой!       Геннадий пожимал плечами:       – Что ты мне предлагаешь – пить начать, что ли? Так я не хочу, мне противно.       В баню он не ходил с тех пор, как, поддавшись на уговоры товарищей по работе, один раз на чьём-то дне рождения там оказался. Застолье окончилось глупой ссорой и дракой, причём наутро никто не мог вспомнить, ни что не поделили, ни кто первый начал. Да это было и неважно: вчерашние драчуны вместе похмелялись и хвалились друг перед другом выбитым зубом и сломанным носом. А Гену просто тошнило и раскалывалась голова.       Единственное, чему он поддался – стал помаленьку покуривать за компанию. И то – не в затяг, а ради приятного минутного головокружения, которое вызывала первая сигарета. Да и среди своих товарищей он уже не так выделялся на перекурах: все помаленьку привыкли к его молчаливому присутствию и перестали его задевать дурацкими вопросами типа: «когда женишься?» или «так и будешь за мамкину юбку до старости держаться?»       Последний раз мать сосватала ему сироту-соседку, не очень опрятную старую деву средних лет. Та с ума сходила по кошкам и держала дома их целых шесть штук. Гена чуть не задохнулся от стойкого аромата их туалетов, выставленных в коридор, и расчихался до слёз на клубки пыли и шерсти по углам. Он было предложил хозяйке квартиры поменять прокладки в текущем на кухне кране и поправить перекошенную форточку, но тут же нарвался на суровый и грубый отказ: кошки с крана, оказывается, воду пьют, а через форточку ходят гулять, когда вздумается!       После этого ни беседа, ни дальнейшее знакомство не клеились, и даже изрядное количество алкоголя не помогло Гена захотеть ничего большего. Он просто сбежал из этого зоопарка и решил, что больше не станет пытаться никого себе заводить: ни бабу, ни кошку, ни чёрта лысого.       – Хватит с меня, – твёрдо сказал он матери. – Мне это всё не нужно.       Та попробовала возразить, что некому-де будет в старости ему водички подать, если что. Гена усмехнулся и ответил:       – Значит, помру от жажды.       И больше даже слышать ни о чём таком не хотел.