Я никогда ничего никому не скажу

      Геннадию Михайловичу было сорок пять, когда его мама в одночасье умерла от инфаркта. Вечером она пожаловалась на боль в спине, но подумала, что её просто продуло ветром на скамейке под окном и попросила не беспокоиться, а дать ей таблетки от боли.       А утром у неё посинели губы и ей стало трудно дышать. Испуганный сын вызвал «скорую», но пока та приехала, его матери становилось всё хуже и хуже.       – Прости, сынок, – буквально прошелестела она. – Я хотела, как лучше.       Через два часа в опустевшей квартире раздался телефонный звонок и равнодушный голос сообщил Геннадию Михалычу, что его мать скоропостижно скончалась.       Геннадий Михалыч плохо помнил похороны и поминки: он как будто оглох и онемел на несколько дней. После сороковин он стал разбирать её вещи и нашёл два письма от собственного отца и открытки от отчима.       Оба они писали, что скучают. Оба просили, каждый за что-то своё, их простить. Оба клялись, что любят и надеялись на встречу. Геннадий Михалыч с оторопью подумал, что и обоих их, скорее всего, уже нет. Как и той, кому они это писали.       Он нашёл свой блокнот со стихами Кирилла и вспомнил, что того тоже больше не было на свете. Все люди, которые его когда-то любили, ушли. Он стал таким же сиротой, как тот мальчик из детского дома. И вдруг подумал, что так, как они, его не полюбит никто. Разве только тот мальчик, которого ему не отдадут. И заплакал так горько и безутешно, как в детстве, когда понял, что он сам однажды умрёт.       На работе ему предложили съездить куда-нибудь в отпуск. Но Геннадий Михалыч, как всегда, отказался. Он всегда уступал другим, кому было нужней: весной уходили на дачи садоводы, а осенью – охотники и грибники. Летом в отпуска просились те, у кого росли дети, и Геннадий Михалыч не мог никому отказать. Он мог потерпеть, как терпел бесконечный трёп на перекурах о домашних и дачных делах. Философские вопросы, имеет ли мужик право ходить «налево», надо ли пороть пятнадцатилетнего оболтуса за курение и как объяснить тёще, что её зять не бесплатное такси и не трактор для огорода – всë это раньше его никак не касалось.       А теперь он вдруг с удивлением обнаружил невесть откуда взявшееся любопытство к тем разговорам, которые раньше не вызывали у него ни малейшего интереса: о жёнах и детях, о доме и о семье. Геннадий Михалыч вдруг с оторопью осознал, как много всего упустил. И что его мать, может быть, и правда хотела «как лучше», а не просто, чтобы всё было «как у людей». Только он этого не понимал, а теперь уже слишком поздно.       Геннадий Михалыч с изумлением смотрел, как вчерашние «крутые парни» становятся дедами, умилённо сюсюкающими с внуками, и усмехался, отводя глаза. А сам понимал, что у него этого не будет никогда.       Но больше всего его поразило, как балагур и весельчак Фëдор из крепкого и пышущего здоровьем мужичка превратился в дряхлую развалину после инсульта. Бывшие товарищи с жалостью и смущением косились на еле ковыляющего на непослушных ногах старика с трясущимися руками и потухшим взглядом. Начальство пошло навстречу его отчаянным просьбам «не гнать с родного завода» и пристроило инвалида Федю дворником на полставки.       Геннадий Михалыч нервно вздрагивал, когда слышал его шаркающую походку, и отводил глаза. И когда ему предложили место преподавателя в техникуме, сразу согласился, не раздумывая. Два десятка юных оболтусов, которых ему выдали в обучение, очень быстро стали ему кем-то вроде приёмных сыновей. Он не только объяснял им все основы технологических процессов обработки металла (за что ему платили не хуже, чем на заводе у станка), но и разговаривал с каждым из них по душам и вникал в их радости и горести, как родных.       И те платили ему той же монетой, прикипев к забавному и строгому учителю всей душой. Они смотрели ему в рот, когда он рассказывал после звонка с урока о новой книге, которую прочитал. Они делились своими наивными детскими мечтами и сердечными переживаниями, жаловались на родителей и глупых девчонок, на других учителей и свои собственные ошибки. И звали его за глаза «Батей», а он делал вид, что не в курсе, и с трудом сдерживался, чтобы не проговориться, назвав ненароком «сынками».       Порой в них точно бес залазил, и они начинали бузить и буянить. Тогда Геннадий Михалыч показывал свой характер и строго спрашивал с них. За это его обожали ему больше, а руководство техникума считало его чуть ли не лучшим своим педагогом.       И всё бы ничего, если бы не один лопоухий коротко стриженный тощий мальчишка, который спокойно и внимательно слушал и смотрел на него чуть насмешливым взглядом ореховых глаз. Он был самым тихим и почти неприметным среди своих товарищей, но охотно учился, в отличие ото всех, и никогда к учителю со своими проблемами не приставал.       Звали его Игорь, и он постоянно болел. То есть, пропадал на неделю или две, а потом приносил справки и, как настёганный, навёрстывал упущенное. Геннадий Михалыч не давал ему никаких поблажек, как ему самому ни хотелось. Он чувствовал, что этот мальчишка их не примет и не поймёт, и старался не разочаровывать парня своей слабостью к нему, как к любимчику.       Зато он начал ловить себя то и дело на том, что невольно выискивает знакомую тощую фигурку среди других в столовой или на спортивной площадке. И каждый раз, заходя в аудиторию, первым делом высматривает стриженый русый затылок, а потом отводит глаза, чтобы не встретиться взглядом, и здоровается с остальными ребятами. Радостно, если тот на месте, и слегка досадуя, если нет. А дома, проверяя контрольные, проводит пальцем по листку с его именем и стремительным размашистым почерком, словно поглаживая каждое слово, букву и запятую.       Дело дошло до того, что однажды ему этот Игорь даже приснился. Было это перед экзаменами за первый курс. Геннадию Михайловичу снилось, что он сидит в аудитории с Игорем один на один, потому что другие уже получили зачëт по специальности и ускакали довольные отмечать. А Игорь тянул билет за билетом, отвечал без сучка и задоринки и никак не мог остановиться.       – Хватит уже, – ворчал Геннадий Михалыч, чувствуя, как его переполняет изнутри чувство гордости за своего лучшего ученика. А тот мотал головой и чуть ли не обиженно отвечал:       – Нет, я вам всё расскажу! Зря я, что ли учил?       Геннадий Михалыч смущённо опускал глаза и терпеливо слушал, заранее уверенный, что ни одной ошибки не будет. А когда поднимал их снова, Игорь стоял у доски совершенно голый и как-то очень странно смотрел на него.       – Это что ещё такое? – растерянно спрашивал Геннадий Михайлович, с трудом отводя от его тонкого стройного тела взгляд и поднимаясь с места. А Игорь делал пару шагов, останавливался перед ним и произносил:       – А это не мой экзамен, а ваш! В прошлый раз вы его не сдали.       И, привстав на цыпочки, целовал Геннадия Михалыча в небритую щеку, махнув по ней губами наискосок.       Геннадий Михалыч просыпался среди ночи с отчаянно колотящимся в рёбра сердцем и испачканной простынёй. Ему было ужасно стыдно за себя перед самим собой, и он не знал, как завтра будет смотреть парню в глаза.       В ушах у него стоял вопль матери, обращённый к его отчиму: «Испортил мне, гад, мальчишку!» И сиплый выдох Кирилла: «Я люблю…тебя». И почему-то – тонкий голосок того мальчика из детдома: «Возьми меня, я буду тебе помогать».       Геннадий Михалыч понял, что нет, никто ему не поможет. Потому что он всю жизнь бежал от самого себя, прятался в книжках и делал всё, чтобы не замечать простую очевидную вещь: ему нравятся парни. И добился-таки в этом успеха: своё он уже упустил.       Теперь ему осталось только удержаться, и не стать, как его отчим, ещё и педофилом.