Я никогда ничего никому не скажу

      Ему снилось, что он снова в детстве едет на велосипеде, а на заднем багажнике, растопырив ноги, сидит Игорёк. Только не такой, каким он увидел его в первый раз в сентябре, когда тот пришёл учиться в техникум, а помладше года на два. И весело вопит, ухватившись за стойку сиденья обеими руками:       – Генка, давай быстрей! Я держусь, не бойся!       И тут, как назло, навстречу им попался Кирилл. Он шёл по краю тротуара, по самому поребрику, сжав плотно губы и глядя себе под ноги, а не раскинув руки и улыбаясь, как это делал раньше.       Генка притормозил и выдохнул:       – Привет, Кира.       Тот поднял глаза на него, перевёл взгляд на Гошку, и усмехнулся:       – Ну, привет, – осторожно и медленно выговорил он. – Давно не виделись.       Генка от чистого сердца ляпнул:       – Ты себе не представляешь, как я этого ждал!       Кирилл искоса глянул на него и несмело улыбнулся.       – Я тоже, – неловко признался он.       И тогда Генка зажмурился и с досадой проговорил:       – Прости меня, Кира, за то, что тогда я ушёл! Я не хотел тебя обидеть, правда!       Кирилл опустил глаза и кивнул.       – Да ладно, забудь об этом, – ответил он. И, будто бы нехотя, неторопливо добавил:       – Я тоже ушёл отовсюду. Из секции, из музыкалки и художки... Наверное, зря.       Генка, как будто не знал об этом, сглотнул и захлопал глазами. Гошка сзади него кашлянул и пнул камешек на асфальте ногой.       – Что? – обмирая, спросил Генка.       Кирилл вздохнул и молча махнул рукой. А потом потопал дальше по поребрику вдоль дороги.       – Зачем? – отчаянно крикнул Генка ему в спину.       – Чтобы тебе не надоедать, – не оборачиваясь, глухо ответил Кирилл. – Пока! Я был рад тебя видеть.       – Я тоже, – побелевшими губами прошептал Генка, глядя ему вслед. Точно знал, что это последний раз.       Гошка спрыгнул с велосипеда и встал с ним рядом.       – Кто это был? – ревниво осведомился он.       Генка закусил губу и пробормотал:       – Да так…  Просто старый знакомый.       Гошка криво усмехнулся:       – Зачем ты мне врёшь?       И с обидой добавил:       – Я думал, что мы друзья!       Генка посмотрел вслед Кириллу и ляпнул:       – Я тоже так раньше думал.       Гошка сердито спросил:       – А про меня ты тоже будешь потом говорить: «так, просто знакомый»?       Генка с испугом уставился на него и замотал головой. А Гошка пнул в сердцах шишку так, что та заскакала, как камешек по воде, по тротуару и заявил:       – Знаешь, решай сам, с кем ты хочешь быть – с ним или со мной!       И пошагал впервые, дёрнув плечом, словно скинув с него чью-то руку. Генка оторопело переводил взгляд с одного на другого: парни расходились в разные стороны, и он не знал, что ему делать, за кем бежать. Ему было не разорваться на части, как ни хотелось.       – А ну вас всех! – вспыхнув от злости и стыда, бросил он и поехал купаться один на берег моря.       Там по небу катились низкие чёрные тучи и дул пронизывающий ветер, подняв волны с барашками. И на всём пляже не было ни души – какой дурак сунется в такую погоду загорать или купаться? Генка бросил велосипед на песок, сковырнул с ног сандалии и разделся до плавок, кинув одежду под колесо, чтобы не унесло. А потом понёсся, будто за ним гнались, навстречу шуршащему галькой прибою, глотая солёные брызги, что текли по щекам.       Вода была чуть ли не ледяная и чуть не обжигала кожу. Но Генка упрямо плюхнулся в неё и поплыл, по-собачьи бултыхаясь и отфыркиваясь. Когда у него вдруг свело ноги, он даже не сразу понял, что тонет. Но тут же сообразил, что никто его не спасёт. Вода заливала ему глаза, рот и нос, но пока он держался у поверхности, молотя руками, его стало относить от берега всё дальше и дальше. Лёгкие горели, но он, задержав дыхание, принялся щипать себя за непослушные ноги.       Когда в глазах потемнело, Генка с горечью и обидой подумал, что всё, сейчас он умрёт. И с отчаянным криком впустил в себя солёную жгучую воду….       И проснулся в холодном поту, сев на кровати и слушая, как колотится сердце в груди. В ушах у него так и стучала кровь и собственный голос: «Нет, пожалуйста, я ничего не успел и не сделал…»       Призрачный бледный рассвет заливал комнату. На полке в секретаре стояла чёрно-белая фотография: на ней под берёзой стоял вихрастый тонконогий мальчишка со вздёрнутым носом и ямочками на щеках, в белой майке, серых шортах и кедах на босу ногу. Его мать почему-то очень любила это фото, где сыну было тринадцать или четырнадцать лет. И у него не хватило сил его выкинуть, когда он переехал в её комнату и избавился почти от всех вещей, что напоминали о ней.       Тень от угла карниза лежала на снимке, словно траурная чёрная лента. И Геннадий Михалыч невольно сглотнул, представив себе, что и правда мог бы утонуть. И тогда не он, а его мать лежала бы в этой постели и каждое утро говорила бы этому фото: «Здравствуй, сынок» – а вечером: «Спокойной ночи». Она бы ни за что не смирилась с тем, что его больше нет. А никто другой бы о нём никогда даже не вспомнил: ни одноклассники, ни пацаны с секции, ни ребята со двора. Ну, был такой парень и умер, уже и не важно, как его звали…       Геннадий Михалыч потряс головой, прогоняя наваждение, и глубоко вздохнул. В сердце у него точно засела заноза: вся его жизнь вдруг показалась никчёмной, бессмысленной и пустой. Кирилл хоть не просто так умер, а стал военным и совершил свой подвиг. Отец пошёл на войну, защищать свою родину, хоть и потом пропал без вести, а всё равно – герой. Дядя Миша тоже своё отслужил, если только, конечно, не врал. Только он, Геннадий Васильич-Михалыч, ничего в своей жизни не сделал. И теперь уже точно не сможет уже ничего.       Геннадий Михалыч с досадой подумал, что лучше бы он умер в свои четырнадцать лет и не узнал ничего о себе ни хорошего, ни дурного. Может, Кирилл бы прожил долгую и счастливую жизнь. А книжки мог бы читать и кто-нибудь другой, ведь от этого в мире ничего бы не изменилось.