Я никогда ничего никому не скажу

      Геннадию Михалычу после выписки из больницы советовали отдыхать две недели и избегать физических нагрузок. Как бы не так! Вернувшись домой, он первым делом принялся наводить порядок во всей квартире, безжалостно выкинув всё, что ему уже было мало или поизносилось и поломалось, хотя и намеревался «когда-нибудь» отдать кому-нибудь или починить.       Он давно собирался сделать дома ремонт, да всё руки не доходили. В своё время его хватило лишь на ванную и туалет. А теперь у него был и повод, и время, чтобы заняться всём остальным. Он переклеил обои в маленькой комнате, разрисованные по углам, отмыл окна и поменял на них шторки с карнизом. Повесил новую люстру и поставил новый стол и диван.       Заодно он перекрасил кухню и заказал новый гарнитур вместо древнего столика с расшатанными стульями и лесенки крашеных-перекрашенных полок. Бросил на пол в прихожей линолеум и повесил плафон вместо бра.  А в нише в стене сломал шкаф и пристроил вешалку с зеркалом сбоку. И, довольный тем, что всё переделал по-своему, закинул все мамины вещи на антресоль.       Это заняло у него едва ли несколько дней, каждый вечер которых он приходил ненадолго в больницу – побаловать «своего» мальчика фруктами и новой книжкой, которую тот проглатывал с удовольствием.       А через неделю Игорь с удивлением зашёл за Геннадием Михалычем в его квартиру и разинул рот:       – Вот это да!       Геннадий Михалыч слегка усмехнулся и показал парню его комнату.       – Здесь была моя детская, – коротко объяснил он. Игорёк огляделся, поставив на пол сумку со своими вещами, и слегка смущённо спросил:       – Это всё – для меня?       Геннадий Михалыч спокойно кивнул и ответил:       – Располагайся.       А сам пошëл на кухню, где были разложены на столе помытые овощи, а кастрюле на плите второй час варился бульон. И пока мальчишка осваивался на новом месте, быстро нашинковал капусту, натёр морковку и мелко порезал лук. И спохватился, сунувшись в новый шкафчик за солью. Старую деревянную сольницу, заросшую грязью и соляной коркой, он выкинул, не подумав. И, заглянув в холодильник, обнаружил, что сметана прокисла.       Геннадий Михалыч снял передник, вышел в коридор, и побарабанил костяшками пальцев в дверь. Мать его никогда так не делала, а он обязательно будет – потому что ему самому так было нужно всегда.       – Гошка! – позвал он громко. – Если не трудно, сгоняй за сметаной и солью!       Игорёк с озорным прищуром возник на пороге, охотно кивнул:       – Я мигом! – и, выскочив в прихожую, сунул ноги в кроссовки и накинул куртку.       – Деньги возьми и ключи, – запоздало крикнул Геннадий Михалыч, но входная дверь уже хлопнула и по лестнице вниз проскакали шаги, перелетая через пару ступеней.       Геннадий Михалыч покрутил головой и усмехнулся: он вдруг почувствовал, что в его доме снова затеплилась жизнь. И дело было даже не в том, что с кухни тянуло теплом и вкусными запахами, а глаз не цеплялся больше за отставшие обои на стенах и поцарапанный пол. Здесь как будто опять появился живой и шустрый ребёнок, и всё вокруг него раскрутились, как на ниточке гироскоп.       Геннадий Михалыч достал из кармана пальто связку ключей и вернулся на кухню, где на сковородке томилась зажарка. И когда в стекло мягко и глухо шлёпнулся мокрый снежок, открыл окно, поёжившись от промозглой мороси, и выглянул вниз. Игорёк стоял с пакетом в руке под окном с растерянным видом в серо-зелёной куртке, чёрных штанах и белых растоптанных кроссовках прямо на грязном газоне, заляпанном мокрым снегом. И с неловкой улыбкой смотрел наверх, на него.       Геннадий Михалыч скинул ему ключи и, засыпав тёртую свеклу, залил зажарку томатной пастой. А потом вышел встречать Игоря в коридор, приняв у того пакет с продуктами, и, сняв с крючка на двери, молча повесил ему на шею ключ на верёвочке.       – Простите, я не подумал, – виновато проговорил Игорь, скинув обувь, и потихоньку стащил намокшие носки. Прошлёпал вслед за Геннадием Михалычем на кухню и встал в дверном проёме, крутя в руках ключ, точно собирался в него подуть, как в флейту.       – Это раньше был мой, – спокойно ответил Геннадий Михалыч на немой вопрос, мелькнувший в ореховых глазах. – А теперь, считай, перешёл к тебе по наследству.       Игорёк кивнул и дурашливо проговорил:       – Вы меня будто усыновили, что ли?       Геннадий Михалыч, не оборачиваясь, кивнул и ворчливо заметил:       – Завтра стричься со мной пойдёшь и обувь покупать нормальную, по сезону.       Игорь фыркнул и неловко дурашливо проговорил:       – Ладно, папаня!       Геннадий Михалыч хмыкнул и негромко попросил:       – Только давай на «ты».       Он высыпал готовую заправку в бульон, где уже доваривалась картошка, порезанная кубиками, и привернул газ под кастрюлей, накрыв её крышкой.  Игорёк хитро глянул на него и с невозмутимым лицом встал с ним рядом, вооружившись ножом, и молча начал мелко рубить зелень, разложенную на разделочной доске.       Геннадий Михалыч снял передник и повесил его на крючок. И медленно проговорил:       – Спасибо за помощь.       Игорёк расцвёл и молча кивнул, глядя на то, как Геннадий Михалыч отрезает кусочек сливочного масла, кидает его под крышку и выключает газ.       – Руки мыть – и за стол, – сказал тот, доставая тарелки и ложки. И с любопытством прислушался к тому, как мальчишка пустил в ванной воду в раковину, негромко напевая что-то себе под нос.       А когда Игорёк уселся напротив него перед дымящей паром тарелкой, подвинул ему сметану и зелень.       – Ешь, а то ещё положу! – строго ответил он на робкое: «Приятного аппетита!»       Игорёк осторожно поинтересовался, с хитрым прищуром поглядывая на него:       – Это вам… тебе так в детстве говорили?       Геннадий Михалыч кивнул и с усмешкой добавил, глянув на каплю, которую нечаянно уронил себе на рубашку:       – А ещё мне всегда говорили, что я хрюшка, – безуспешно пытаясь оттереть пятнышко, спокойно ответил он.       Игорёк прыснул, давясь борщом и брызгая во всё стороны:       – Два сапога – пара! – с набитым ртом заключил мальчишка. И они оба захохотали, глядя друг дружке в глаза.