Я никогда ничего никому не скажу

      Через неделю парень как будто ожил, превратившись из серо-зелёной бледной и почти безмолвной тени в аккуратного и приятно выглядящего юношу с лёгким румянцем и озорными глазами. Геннадий Михалыч настоял только на том, чтобы Игорь оставил слегка отросшую чёлку, и с усмешкой смотрел, как тот стал расчесываться по утрам.       Теперь Геннадий Михалыч торопился домой с работы, а не просиживал на ней штаны до последнего, пока не гнали. К его удивлению, на учебном процессе это никак не сказалось: трудолюбивые ребята по-прежнему старательно выполняли всё, что им задавали, а лодыри и лентяи так и плелись в хвосте среди отстающих.       Разве что рыжий Андрейка взялся за ум и начал пахать, разбирая свои завалы и заполняя пробелы. Но с ним было одно удовольствие заниматься: после уроков он притаскивал кофе в термосе, пиццу или бутерброды, и совмещал «неприятное с бесполезным», то есть пищу духовную с обычной вульгарной едой. И трудился в поте лица, в прямом смысле взмокнув над каждой задачей и чуть не скрипя зубами, исправляя собственные ошибки под довольные замечания Геннадия Михалыча:       – Это было непросто, но ты справился. Ты молодец. Растёшь прямо на глазах!       Месяца за полтора он догнал по оценкам первых учеников, но к похвалам учителя относился всё так же – чуть смущённо и иронично.       – Без вашей помощи я бы не смог, – признавался он. Геннадию Михалычу это, конечно, льстило. Но его задача состояла в том, чтобы тот начал работать сам над собой и для себя. Не будет же Геннадий Михалыч водить за ручку каждого ученика всю жизнь! У него, вообще-то, есть теперь, о ком думать.       Его слегка позабавило то, что Игорь, похоже, начал ревновать к рыжему, хоть и старался не подавать вида. Парни между собой никак не пересекались и давно не общались: вечернее отделение размещалось в другом корпусе с отдельным входом и раздевалкой, а на ужин в столовой рыжий никогда не оставался, потому что подрабатывал по вечерам.       И, наверное, для Игоря рыжий Андрейка так и оставался странноватым занудливым чудаком, каким он того запомнил. А сам Игорь даже не заходил к Геннадию Михалычу на работу, полагая это почти неприличным и лишним. После рабочей смены с восьми до пяти он забегал домой покушать и переодеться, и отправлялся на свою учёбу с шести до десяти вечера. Зато все выходные они с Геннадием Михалычем проводили вместе, шатаясь по паркам, музеям, театрам или кино.       Игорьку даже было неважно, казалось, куда и зачем выбираться из этого маленького сонного городка. Он упрямо пахал на работе, откладывая почти всю зарплату и лишь однажды проговорился, что копит себе на жильё. Разумеется, в большом городе неподалёку отсюда, но вовсе не здесь.       Геннадий Михалыч промолчал, хоть и немного расстроился оттого, что года через полтора «сынуля» выпорхнет из гнезда. А потом подумал честно, что это правильно: парню пора начинать уже строить свою жизнь. И он, Геннадий Михалыч, будет тому в этом не помощником, а помехой. Интересно, что думала ли об этом в своё время его собственная мать?       Геннадий Михалыч вдруг сообразил, что она не хотела ему зла, а наоборот – боялась за сына, что тот останется один в целом мире, без помощи и поддержки. И, как могла, старалась создать для него свой дом, семью, чтобы у него была опора в жизни и круг близких людей. Беда лишь в том, что она хотела дать ему то, что сама считала счастьем, даже не спрашивая, что нужно ему самому.       Геннадий Михалыч хотел для Игоря совсем другого: дать ему возможность реализоваться, расти самому, как он хочет. Не беречь его от ошибок, а помогать их исправить. Не требовать благодарности, а спокойно еë принимать…  И гордиться тем, что парень растëт на глазах сам.       Но как только растаял снег и слегка потеплело, Игорь стал снова бледнеть и хвататься за всё, что попало, от слабости в ногах и головокружения. Врач прописал ему витамины в ампулах, и теперь каждый вечер Геннадий Михалыч имел возможность лицезреть голую задницу «своего» мальчика, ставя тому укол. Самое смешное, что это его ничуть не возбуждало.       Ему больше ни разу не снились те дурацкие жаркие сны и даже не лезли в голову глупые мысли. На смену почти детской влюблённости, смешанной с восторгом и обожанием, пришло спокойное ровное чувство душевного тепла, скупой нежности и ненавязчивой заботы. Геннадий Михалыч даже стал себе позволять сердиться на этого тощего упрямца и не позволять тому так небрежно относиться к себе:       – Игорь, – сказал он однажды, – ну сколько можно бегать от врачей? Ни тебе самому, ни им от этого лучше не будет.       Игорёк сглотнул и жалобно пискнул:       – Я больше не хочу на терапию! Всё равно, помогает ненадолго, а от неё одни мучения.       Геннадий Михалыч покивал и даже не стал с ним спорить:       – Может быть, ты и прав, и пора это всё прекращать, – согласился он. И в ответ на удивлённый взгляд Игоря поинтересовался:       – Что насчёт операции по пересадке костного мозга?       Игорёк усмехнулся и грустно отвёл глаза:       – У меня очень редкая группа крови, – деревянным голосом ответил он. – Доноров почти нет, а те, что есть, не подходят даже на пятьдесят процентов.       Геннадий Михалыч вздохнул и погладил его по плечу.       – Мне просто не повезло, – сообщил Игорёк с досадой, кусая губы и глядя в сторону. – У меня нет ни братьев, ни сестёр, только мама.  А с ней у меня нулевая совместимость… Во всех смыслах.       Геннадий Михалыч осторожно кивнул: первый раз за всё время их знакомства парень сам о себе что-то ему говорил. Обычно он либо отмалчивался или переводил в шутку все ненавязчиво заданные вопросы, умудрившись почти ничего о себе не сказать. Геннадия Михалыча это нисколько не обижало, потому что он терпеть не мог лезть кому-то в душу. Ему хватило того, что полжизни все лезли к нему.       – И потом, это очень дорого, – вздохнул Игорь. – Мне точно не по карману сделать её просто так, чтобы посмотреть, приживётся оно или нет.       Геннадий Михалыч снова вздохнул и подумал, что надо бы всё-таки познакомиться с его матерью. Хотя бы чтобы услышать эти слова от неё самой, а не устами её сына.       – Ладно, – ворчливо согласился он. – Но всё-таки, сходи, сдай анализы. Я тебя очень прошу.       – Чтобы знать, насколько всё плохо? – съязвил Игорь. Но всё же пошёл и сдал.       Геннадий Михалыч ни черта не понимал в этих цифрах, но от того, что было обведено красными кружками, у него зарябило в глазах. Игорь криво усмехнулся и сообщил сухими, словно обветренными губами:       – Бывало и лучше.       Геннадий Михалыч вздохнул и записался к врачу на приём.       – Это зачем ещё? – подозрительно поинтересовался Игорь.       Геннадий Михалыч спокойно ответил:       – Надо узнать, подхожу я тебе или нет.       И щёлкнул Игоря по носу, как мальчишку, когда тот обалдело раззявил рот.