Я никогда ничего никому не скажу

      Вечером они сидели все втроём почти у самой воды на побелевшем от морской воды сухом толстом стволе и, потягивая коктейль из мартини с апельсиновым соком, смотрели на море. Покрытое мелкой рябью, оно расцвело всеми оттенками красного, оранжевого и жёлтого, переливаясь перламутром в лучах заходящего солнца.       – Это тебе подарок на день рожденья от духов природы! – шутливо произнёс Игорёк, толкнув задумчивого Андрея плечом. И вручил ему свой, в небольшой коробке, перевязанный вместо ленты бечёвкой.       – Спасибо, – словно очнулся рыжий, благодарно заглядывая ему в глаза. В свете заката его огненная грива волос казалась золотой, а бело-розовая молочная кожа – смуглой и невероятно чистой и нежной.       – Ты у меня как Будда, – разинул рот Игорëк, без стеснения любуясь Андреем. А тот, то ли не расслышал, то ли нарочно серьëзно ответил, глядя другу прямо в глаза:       – Буду, не сомневайся, – негромко пообещал он. И задержал его руку в своей, передавая подарок.       Геннадий Михалыч торопливо сообщил: «Погодите минутку» – и нетвёрдым шагом побрёл со стаканом в руке по песку к палатке за своим подарком. Но когда он высунул голову наружу, то увидел невдалеке два тёмных силуэта, повернутых в упор головами друг к другу, и смущённо отвёл взгляд. Он допил махом свой коктейль и решил, что на сегодня с него точно хватит.       Он даже не знал, завидует он или ревнует, или просто жалеет, что уже никогда не окажется на месте любого из них. Но ему теперь нечего там делать. А они уж как-нибудь разберутся сами, что выбрать дальше: дружить, любить или чего ещё… Большие уже мальчики, теперь им обоим по двадцать лет.       Геннадий Михалыч подбросил в костёр пару сучьев и уселся на высохший ствол упавшей сосны так, что невысокий пригорок с кустами шиповника загораживал от него обоих парней. Он не хотел оставлять себе возможности даже нечаянно подглядывать за ними. Но костёр продолжал садить тонкими струйками дыма и никак не хотел разгораться.       Геннадий Михалыч хмыкнул, припомнив тот жадный огонь, в котором сгорел блокнотик. Тот был не в пример, куда ярче и жарче – или его подводила память, дорисовывая то, что ему бы хотелось видеть? Геннадий Михалыч вздохнул и принялся выколупывать палкой из углей замотанные в фольгу картофелины.       Он попытался припомнить вечер на берегу после второго курса – и с удивлением обнаружил, что у него совершенно стёрлись и лица, и имена, и даже не очень приличные картинки из сумерек. Наверное, сейчас, поразмыслив, он бы не стал убегать так поспешно и от этой компании, и даже из института. В конце концов, никто не заставлял его это делать и даже не лез к нему со всякими глупостями.       Геннадий Михалыч поднял бутылку, в которой на донышке плескались остатки мартини, и поставил её обратно, плотно закрутив крышку. Не хватало ещё только начать попивать, как почти всё мужики на старой работе! Теперь он их понимал.       Жизнь оказалась длинной и слишком взрослой, а мечты и надежды – наивным и детским сном, очнувшись от которого, даже не хочется его вспоминать. Он ведь всегда хотел путешествовать – и просидел всю жизнь на одном месте, практически не вылезая из своего города. Он никогда не собирался жениться и заводить детей – и пригрел у себя под боком чужого брошенного мальчишку. Он всё в своей жизни делал наоборот, точно назло самому себе… Зачем? Что и кому он этим хотел доказать?       Надо было сказать папе Мише, чтобы он больше не лез к нему. Надо было сказать Кире, что он не готов сейчас ответить на его чувства... Надо было хотя бы попытаться взять под опеку того мальчика из детского дома! Всего несколько слов – и вся жизнь бы пошла по-другому!       Но ведь уже не пошла. Потому что он струсил. Испугался своего собственного сердца. Побоялся проявить лишние чувства... Вот дурак! Теперь главное – чтобы хоть Игорëк не наделал ошибок. А в этом ему надо не помогать, а не мешать.       Геннадий Михалыч крякнул и, собрав печёную картошку на тарелку горкой, оставил её на видном месте и полез к себе в палатку. И мгновенно провалился в глубокий и ровный сон безо всяких видений.       А посреди ночи он проснулся, как от толчка, и взглянул на часы: полтретьего. Самое время – теперь уже ни заснуть обратно, ни вставать ещё неохота. Геннадий Михалыч полез на выход из палатки и вдруг замер, услышав снаружи голоса.       – Ты мне сразу понравился, с самого первого дня, – негромко выговаривал один. – Только я не знал, как к тебе подойти и что делать.       – Просто сказать: «давай дружить!» – чуть насмешливо фыркал второй. – Или тебе особое приглашение было нужно?       Первый мелко засмеялся:       – Ага! Крупными буквами на груди: «Ищу парня»! Отбоя бы не было!       Второй подхватил, якобы возражая:       – Одного и на всю жизнь!       Первый будто поперхнулся и неловко спросил:       – Чью – твою или его?       Второй серьёзно ответил:       – На обе.       Первый голос (а это был безо всякого сомнения Игорёк), то ли кашлянул, то вздохнул и осторожно проговорил:       – Тогда ничего не получится. Я… я не смогу быть с тобой так долго. Мне очень жаль.       Геннадий Михалыч услышал, как Андрей поворошил угли и негромко произнёс:       – Не бойся, я не дам тебе умереть.       Игорёк издал неопределённый звук, словно всхлипнул или цокнул языком.       – У меня такая же группа крови, как у тебя, – спокойно сообщил Андрей. – Можно делать прямое переливание, без заморозки…       Игорёк кашлянул и негромко проговорил:       – Спасибо, конечно, а ты?       Андрей усмехнулся и продолжил:       – А я сдал пробу костного мозга. Если он подойдёт, то нужны будут только деньги.       Игорёк нервно засмеялся и тут же послышался звонкий шлепок, будто мокрая ладошка приложилась к спине или шее.       – Тогда ты будешь всё время внутри меня! – захихикал он.       Андрей помолчал и неуверенно поинтересовался:       – Но тебе же понравилось?       Игорёк смущённым голосом ответил:       – Ага!       И тут Андрей скомканно произнёс:       – Я для тебя на всё готов, правда.       Они завозились с шорохом и сиплым дыханием, словно двое мальчишек, борющихся га песке, и Геннадий Михалыч поймал себя на том, что у него горят уши. Он тихо опустился обратно на спальник и попытался вспомнить, какие цифры называл ему доктор и сколько лежит у него на счетах.       Вроде как даже хватало. Но, скорей всего, Игорь постесняется брать у него. Значит, всё же придётся знакомиться с его мамой и как-то пытаться уговорить её, чтобы она их взяла и держала язык за зубами.       Геннадий Михалыч закрыл глаза и взмолился: «ну пожалуйста, пусть ему повезёт! Хотя бы разочек в жизни, больше не надо!» Он сам не верил ни в Бога, ни в мистику, ни в какие приметы, но в этот момент был готов хоть душу дьяволу продать, лишь бы у его мальчика появился хоть какой-нибудь шанс на нормальную жизнь.       Хоть самый мизерный. Он всë равно, золотой. Пусть даже и просто рыжий на самом-то деле.