Angels don’t soar

Вспышки. Всё мелькает красным, белым, красным, белым; ползёт дымка, взрывается пиротехника — и это обескураживающе, голова кругом, и Нилу нечем дышать. Он так чертовски устал, но на очередном концерте выдаёт всего себя, даже если потом в гримёрке упадёт абсолютно обмякшим, обессиленным. Кевин говорил, что люди любят его именно за это. И определённо за тексты. Хватает бросить беглый взгляд на прыгающих и надрывающихся рядом на сцене Кевина и Элисон, чьи голоса сменяются друг другом, сплетаются и контрастируют, чтобы заметить их сверкающий взгляд — они этим горят. Каждый — каждый, — кто сегодня взошёл на сцену, горит тем, что делает, ведь без этой страсти, без этого азарта не было бы «Fallen Angels», не было бы тысяч — по ощущению всего миллиона — людей здесь, льнущих к сцене, танцующих и кричащих — до срыва голоса. Нил готов поспорить, что его кровь буквально бурлит — она разгорячена до кипения, сердце едва ли справляется и отдаётся в унисон с каждым ползущим вибрацией басом, который резонирует, пробирает и пускает по коже мурашки. Нил не любит быть окружённым стольким вниманием, и ушло немало времени, прежде чем он научился представлять, что существуют только они и сцена, и ещё больше — чтобы привыкнуть к толпе. Песня стихает мелодичным голосом Элисон, тянущей четвёртую октаву, и сердце Нила замирает — он знает, какая песня должна завершить сегодняшний концерт. Дышать становится тяжелее, и кажется, что корсет, который Элисон кое-как убедила надеть, давит, давит, давит. Он неосознанно впивается в гитару и старается сделать глубокий вдох, дабы совладать с собой. Прикрывает глаза, чтобы абстрагироваться, чтобы сбежать от этой толпы. Стук. Нил слышит только собственное сердце. Толпа стихла. Когда он открывает глаза, на него выжидающе смотрит вся группа, за исключением Кевина, вставившего микрофон в стойку и так мучительно медленно стягивающего с рук белые кружевные перчатки, и толпа молчит, с непониманием и трепетным ожиданием чего-то волшебного наблюдая за этим действием. За их спинами на экранах приближают Кевина, концентрируясь на его руках, вылавливая и сосредоточенное лицо. Вдох. Нил не может отвести взгляд. Эта минута длится непозволительно долго. Никто из группы не проронил ни слова, сосредотачивая внимание на этом действии и подогревая интерес фанатов, которых распирают эмоции, но они, заинтригованные, тише обычного. Белые перчатки аккуратно покоятся на ладони, протянутые Нилу, который, застопорившись лишь на пару секунд, подбирает и надевает, пока Кевин вновь берёт микрофон, который обменивает на гитару, и люди кричат. — Это последняя песня на сегодня, — обволакивающий голос Нила проносится по залу, доходя до каждого, и несколько людей в этот момент точно срывают голос. — Нил! Ни-ил! Распишись у меня на сиськах! Молю! — невольно вылавливает слух девушку с декольте у самой сцены, протягивающую маркер. — Я тату набью! — Эм, нет? — Нил в искреннем непонимании вскидывает бровь и переключается на другой крик рядом. — Придуши меня, Нил! — это уже была даже не девушка, а какой-то парень, откашливающийся теперь после крика. — Кевин, Элисон, вас постоянно просят о подобном? — усмехается Нил, обернувшись к упомянутым. — Мне тоже можешь расписаться! — выкрикивает Ники со стороны барабанов, и Нил отвечает ему беззлобным посыланием факом. — О, они и раньше тебя просили, ты просто в обнимку со своей гитарой их не слышал, — ухмыляется Элисон, обходя Нила и опуская руку с длинными острыми ногтями ему на плечо, слегка сжимая, – и Нил улавливает в этом незаметный жест поддержки. Элисон другой рукой откидывает белокурые локоны, и камеры, транслирующие на экраны, вылавливают хорошо просвечивающую сквозь полупрозрачный рукав блузки татуировку ангела. Текст на ней неразборчив, но Нил — и вместе с ним тысячи фанатов — прекрасно знает, что это припев одной из их песен — той, которая была написана Нилом для сольного исполнения Элисон: «Burning down». — С росписями мы разобрались, сегодня без них, так что, Нил, объявляй песню, — Элисон проводит рукой по плечу и наконец отходит, и Джостен видит, как Кевин ей что-то нахмуренно шепчет, и она, приглушив микрофон, отвечает, закатывая глаза. — Как я сказал, это заключительная песня на сегодня. Её ещё нет ни на одной платформе, и вы станете первыми слушателями, — взгляд Нила скользит по толпе, и дыхание на миг вновь сбивается. — «Monstrous angel»! — объявляет во весь голос Нил, и Дэн, давая полминуты фанатам выплеснуть свой восторг, начинает – следом подхватывает Кевин. Голос Нила прыгающий с мелодичности на почти что крик, играющий на контрасте, и пришлось очень долго репетировать эту песню, пропадая на занятиях по вокалу не часами, а почти что сутками. Ещё до этой песни его обучали вокалу сами Кевин и Элисон, но после принятого решения о самостоятельном исполнении он обучался не покладая рук, бросив увиливать от этих доселе казавшихся ненужными уроков. — Every angel has a monstrous inside, and it devours, devours, devours! Элисон моментами подхватывает на бэке и подогревает толпу, прыгая у самого края, раззадоривая и так взвинченных, пусть и подуставших фанатов. — Angels are destined to fall. Come on, fall and join us! — Come on, fall! — подхватывает толпа, и Нил ощущает, как это резонирует с чем-то внутри и растекается восторженной радостью. — And join us! — договаривает за ними Элисон. Нил падает. Он падает здесь, на сцене, когда выливает всё в песню, которую так долго писал и переписывал, которая всплывала строчками в полумраке отеля, в прерываемой сбитым дыханием и шорохом тишине гримёрки. — Our backs bleed crimson, voices raw, Screaming echoes against the law , — Нил задыхается, стискивает рубашку в районе сердца, — No ears to hear, no hands to save, Just hollow silence in the grave, — и Элисон повторяет эхом: — Just hollow silence in the grave... Эта песня высасывает последние силы, пиротехника взрывается на припеве, но песня подходит к концу фразой: — Hope smolders with the last cigarette, and I remain silent… — голос Нила, надрывающийся до этого, скатывается в шёпот, и фанаты замолкают с концом песни, чтоб в следующий миг загудеть с новой силой, восторженные и воодушевлённые, прослезившиеся и впечатлённые. — Мы обожаем вас! — Падшие ангелы! — Ангелы! — Я люблю тебя! — Нил! — Больше пой! Нила пробирает дрожь — эмоции и усталость наслаиваются друг на друга, и после такого яркого завершения хочется одного: упасть в гримёрке, где нет стольких людей, где один лишь человек его уже ждёт. Крик гулом отдаётся в голове, и Нил вяло, но так счастливо улыбается: столько волнений было по поводу того, как отреагируют, справится или нет, хорошая ли идея, но все они гаснут сейчас с таким бурным откликом фанатов. Нил всё ещё не готов на постоянной основе быть вокалистом, и тем не менее эту песню он оставит себе. — Ребята, это было действительно тяжело. Я, пожалуй, больше не буду петь, это был первый и последний раз, спасибо, я не чувствую лёгких, — проговаривает с паузами Нил. — Даже при беге легче сохранять дыхание, чем когда по… Кевин, блять! — прерывается и восклицает Нил, обернувшийся на треск. — Какого хуя?! Иди сюда, говнюк! — Нил бесцеремонно кидает микрофон и бросается за Кевином, который то ли на эмоциях, то ли ради шоу додумался разбить драгоценную электрогитару Нила, подгоняемый заговорщицкими подбадриваниями фанатов. Гитару втихую уже стащили с края сцены фанаты — не без помощи подтолкнувшей её Элисон — и теперь пытаются поделить, выдирая себе. Толку от сломанной гитары никакого, зато сам факт того, что она принадлежала Ангелам, будоражит каждого. Кевин тоже кидается в бегство, стараясь скрыться от взвинченного Нила, бросается за кулисы, и Нил ныряет за ним, выкрикивая: «Ты совсем охренел, Дэй?!» У Нила определённо нет проблем с тем, чтобы купить новый инструмент, к тому же у него есть ещё две гитары, но он иногда может невольно привязываться очень крепко к вещам, будучи долго лишённым чего-то постоянного в своей жизни. Вещи его заземляют, дают осознание, что бегство — где-то там, позади, часть прошлого. Веснински мёртв, мертвы или за решёткой и его люди. — Спасибо, Южная Каролина! — как ни в чём не бывало кричит Дэн, и её подхватывают Элисон и Ники, подводя к окончанию концерт, делая вид, словно ничего не происходит, и это не двое Ангелов бегают со сцены за кулисы и обратно, выкрикивая ругательства. Нила в погоне спасает лишь то, что он занимается бегом, и у него благодаря этому хватает последних капель выносливости и дыхания, а Кевин весьма быстро выдыхается первым, уже истощённый концертом. Они падают вдвоём на сцене, когда Нил налетает на Кевина, который, не устояв, рухнул. — Эй, вы там живы? — спрашивает Дэн, протягивая руку Нилу, в то время как Ники помогает подняться Кевину, отдавая потом ему бутылку воды. Джостен, замечая, как Дэй залпом опустошает бутылку, пихает его в плечо, недовольный тем, что с ним даже глотком не поделились. — В гримёрке есть вода, — тихо говорит Дэн и напоследок вновь улыбается фанатам, Нил в ответ слегка кивает, исподлобья поглядывая на Кевина. Когда Нил убеждается в том, что Кевин потерял бдительность, в живот Дэя прилетает кулак, заставляя согнуться в три погибели. — Нил, — звучит с предупреждением голос Дэн. — Спасибо, Южная Каролина! — закидывая руку на согнувшегося Кевина, прощается Нил, и Кевин повторяет за ним, но тише. Не то чтобы подобные выходки для них были чем-то неординарным: иногда спланированные, иногда как сегодня — спонтанные, они имели место быть на концертах, ярко и плотно впечатываясь в память каждого посетившего и привязывая к группе сильней, сближая. Изначально это было случайным, впоследствии стало подхваченным их продюссером Ваймаком — не без подачи Элисон, которая генерировала большинство пиар-идей, погружённая в медиасферу и контролирующая их социальные сети. Дэн больше занималась инструменталом и помогала с организацией концертов, съёмом студий и подбором оборудования, Ники активно общался с фанатами, а Кевин… определённо был главным любимчиком фанатов, которому присваивалось всеми авторство их текстов, и Нил особо не возражал. Нил, только покинув сцену, прямым шагом направляется к гримёрке, и за ним следуют Кевин и переговаривающиеся друг с другом Ники с Элисон. Когда Ники и Кевин хотят свернуть в гримёрку с Нилом, Элисон хитро улыбается и тянет их к другой гримёрке, сообщая, что обе визажистки уже ушли, потому она сама всё сделает. Напоследок она незаметно подмигивает Нилу, который в ответ закатывает глаза, но благодарно улыбается. Повезло, что гримёрки две. Как только он заходит в гримёрку, он замечает сообщение от Элисон: «Можете развлекаться, с этими тупицами разберусь». Нил кидает телефон на диванчик и осматривается, выискивая блондинистую макушку, которая обнаруживается в кресле у туалетного столика. — Блядский Кевин разъебал мою гитару, представляешь? — Нил раздосадованно потирает шею, в несколько шагов уже оказываясь возле занятого кресла, облокачивается на столик, склоняя голову чуть набок и с облегчённым выдохом рассматривая лицо напротив. Взгляд очерчивает профиль, скользит по носу с горбинкой — неоднократно сломанному, — задевает обветренные губы и останавливается на глазах, пытаясь счесть то, что плещется где-то там, на дне, за радужкой в душе. Поневоле нелепо-мягкая улыбка сама касается губ Нила. — У тебя есть другие гитары, — голос ровный, ни громкий, ни тихий. — Это не отменяет того, что он разъебал мою гитару, — Нил акцентирует на том, что это была его вещь, и Эндрю, бесспорно, уже должен знать, что для него обычные вещи могут быть поистине важны. Эта гитара с ним с самого момента попадания в группу, с начала его свободы. Почти что свободы — осекается Нил, пригвождаясь взглядом к своему рюкзаку на диванчике, возле которого покоится телефон. Вмиг его вид становится серьёзным и раздражённо-раздосадованным вновь. — Я больше не подпущу его ни к одной из моих вещей. — Изначально не стоило это делать, — рука Эндрю порхающим движением проходится по переплетению корсета, и Нил будто только сейчас вспоминает, как же сильно он хотел стянуть эту вещь на протяжении всего выступления. Пальцы Эндрю — грубые, с мозолями, но они ловко расправляются с лентой, распутывая её и ослабляя корсет. Нил зарывается одной рукой в блондинистые волосы — хочет иметь хоть какой-то контакт. — Ты прав. Но это не отменяет того факта, что Кевин… — Мудак. — Да. Когда ленты оказываются расслаблены, Нил стягивает корсет и откидывает его куда-то в сторону дивана, и корсет, попав на край, сползает на пол. Джостен морщится, вновь задумываясь о своей испорченной электрогитаре — том самом символе свободы, вольности заниматься тем, чем он действительно хочет. Ту гитару, которая была с ним в Лондоне, он сам беспощадно разбил вдребезги, когда решился принять предложение о вступлении в группу. Возможно, он и вправду придаёт слишком много внимания к обычным вещам. Никогда ни к чему не привязанный, теперь он имеет дом, друзей и в том числе собственные вещи, и всё это значит, что у него есть место в этом мире, что оно здесь — с Ангелами и Эндрю. Нил склоняется, чтобы мазнуть губами по шее Эндрю, и удовлетворённо хмыкает на то, что его не отпихивают, не останавливают — лишь сверлят нечитаемым взглядом. — Я закрыл дверь, — вкидывает Нил, оставляя ещё пару невесомых поцелуев на шее и проводя носом, замечает, как Эндрю вздрагивает. Джостен не может не улыбнуться этому, даже если в следующий момент его лицо отводят, вставая. Думается, если бы не Эндрю, Нил бы сейчас расчленял тело Кевина и расфасовывал по пакетикам, так что Дэй обязан поблагодарить Эндрю за спасение своей туши. Он не может — не хочет — противиться, когда в губы впечатываются несдержанным поцелуем. Его толкают в кресло, и Нил, прервав поцелуй лишь на пару мгновений, рухнул на освобождённое место, после вновь поддаётся к Эндрю, уложив одну руку на затылок и ненавязчиво потянув к себе. Джостен прихватывает легко зубами губу Эндрю и в ответ получает укус, перенаправив поцелуй в более грубое русло, делая его резким и кусачим. Нилу хватает просто так зажиматься в гримёрке и целоваться, целоваться, целоваться — до онемевших губ и головокружения, пока Эндрю первым не оборвёт это безумие — а для Нила это оно самое, не иначе. Когда Эндрю перехватывает скользнувшую к его плечу руку и зубами прихватывает кончик перчатки, стягивая её, у Нила перехватывает дыхание и на мгновение перестаёт биться сердце, чтобы затем начать отбивать такой же бешеный ритм, подобно тому, который был на концерте. Он нервно взглатывает и в следующий момент не сдерживает смешок, вспоминая: — Они Кевина… — Тебе надо было всё испортить? — Эндрю небрежно и чуть ли не брезгливо откидывает перчатку куда-то на пол, и Нила прорывает на тихий смех, который прерывается укусом — поцелуем не назвать. — Молчу, — хмыкает он и стягивает вторую перчатку, одной рукой скользит к крепкому плечу Эндрю, а другой зарывается вновь в волосы — он не смеет касаться ниже дозволенной зоны, не получив разрешения. — Ненавижу тебя, — шумно выдыхает Миньярд, проводя рукой по талии поверх белой рубашки. — Значит, ты не бесчувственный, — Нил оставляет мокрый поцелуй под челюстью. — Буду биться с каждым, кто посмеет тебя таковым назвать, — следующий поцелуй приходится на адамово яблоко и вырывает шумный вдох. Телефон Нила подаёт признаки жизни, и сперва вибрирует от сообщений, а затем разрывается звонком, и Джостен жалеет, что не выключил его. Группа — никто иной. Нил не намеревается отвечать, Эндрю не настаивает, и спустя минуту телефон затихает. На звонке стоит новая песня, сегодня представленная последней на сцене, и Нил не самолюбив, просто ему действительно нравится результат. У всей группы на звонке стоит какая-либо их песня, к примеру, у Элисон — та самая «Burning down» Скорее всего, звонил Кевин, возможно, Ники — узнать, где пропадает Нил, ведь они собирались поехать в клуб и набухаться, хотя обычно стали предпочитать снимать дом какой-нибудь, но оказавшись в Колумбии, не могли не поехать в «Райские Сумерки». Элисон должна была предупредить, что Нила сегодня не будет — если у Эндрю нет планов, значит, их место займёт сегодня Нил. Идти куда-то — ни желания, ни сил; Нил бы предпочёл поехать в квартиру или отель, по пути заехав в кафе за кофе и десертом, заказать что-нибудь с собой поесть. Без шума клуба, запаха перегара и мерцающих огней — хватило концерта. Зубы Эндрю прихватывают мочку, губы касаются уха и оставляют под ним смазанный поцелуй, и Нил рвано вздыхает, а после затягивает в недолгий поцелуй. — Да или нет? Бархатный шёпот пробирает до мурашек, и Нил не понимает, почему сегодня на сцене из них двоих пел он. Грубый, хрипловатый, но обволакивающий голос Эндрю справился бы с песней лучше, чем более звонкий — Нила. — Да. На всё, — немного торопливо отвечает Нил, замечая, как руки Эндрю скользят вниз, к его брюкам, и ловко расправляются с ремнём, с которым перед концертом Нилу пришлось немного повоевать. Эндрю опускается на колени меж ног Нила, выправляя его член из узких брюк и белья, обхватывает рукой и проводит по всей длине, давит большим пальцем на головку, и с губ Нила срывается неровный вздох. Джостен хватается за кресло, дабы держать свои руки при себе, и сдавленно мычит заместо стона, когда Эндрю берёт головку в рот, чтобы в следующий момент вобрать наполовину. Секс с Эндрю — нечто большее, чем «удовлетворение потребности», и Нил раньше подозревать не мог, насколько близость с человеком может быть обескураживающей. Насколько может быть хорошо и умиротворённо просто вдвоём молчать, вдыхая сигаретный дым; насколько головокружащими могут быть поцелуи, когда дыхание сбивается, губы покалывает и всплывает такая глупая, но счастливая улыбка; насколько может быть необходимо ощущать кого-то рядом. Определённо больше, чем простой секс. И если же Эндрю — это что-то божественное, а любовь всему божественному противоестественна, то Нил рад этой кружащей ненависти. Он придёт с мороженым в декабре, или в январе, или в феврале, или ещё попозже — придёт, дабы вытянуть из пучины Эндрю, не позволив затонуть за бортом, придёт, дабы делиться молчанием и правдой. Нил в жизни не откликнулся бы на предложение «Fallen Angels», которые, в свою очередь, вряд ли бы узнали о его существовании без Эндрю, посеявшему идею Кевину — Нила необходимо было вытаскивать из той безграничной охватившей апатии, и в музыке виднелся шанс. Пальцы Нила впиваются в кресло до побеления, он давит постанывания — шанс быть услышанными имеется, а им это не нужно, хотя Ангелы прекрасно понимают, что между ними что-то есть. Язык Эндрю проходится с нажимом, движения — резкие, и Нил падает. Мысли — неопознанного происхождения каша с комочками; они метаются от одного к другому, не могут ни на чём сосредоточиться, пока фоном мелькают строчки новой песни и это мерцающее «Эндрю». Это всё — привиделось, как под кайфом; но Нил — абсолютно чист, даже ни процента алкоголя. Как он отнесётся к новости? Думать об этом сейчас — что-то невозможное. Сердце — отбивает ритм; дыхание — виснет жаром; мысли — оседают на дно, оставляя место приятной пустоте; возбуждение — растекается по телу, концентрируясь внизу и грозясь выплеснуться, оно вперемешку с неопознанным чувством скребётся — и это вовсе не похоже на порхающих бабочек. Взгляд цепляется за уложенные светлые волосы. — Эндрю, — виснет предупреждающий шёпот, и на члене оказывается рука. Эндрю приходится повозиться немного, чтобы приспустить низ Нила так, чтобы оставить укус на его бедре, возле татуировки в тематике их группы. Рука сжимается, ведёт грубо, не оставляя ни возможности свободно вдохнуть, ни собрать мысли во что-то целостное. И Нил задыхается — от оргазма, от мысли о том, что это Эндрю. Миньярд безжалостно кидает в него пачку салфеток со столика, пред этим вытянув из неё салфетку для того, чтоб вытереть руку. Нил льнёт за поцелуем — вялым, даже почти мягким. Дыхание — одно на двоих; и у него идёт кругом голова. Остальная часть группы ещё не уехала, и Нил даже не заходит к ним попрощаться — он ведёт Эндрю к служебному выходу на парковку. Где-то в отдалении ещё шумят неугомонные фанаты, то выкрикивая название группы, то строчки песен, то обычный бред, и средь этого гомона слышатся споры о всяком: начиная с песен и заканчивая «личными драмами» Ангелов — и Нил знать не знает, откуда они эти драмы взяли и в какой момент Элисон стала куртизанкой, бросившей Кевина и ушедшей к Нилу. Откуда берётся весь этот бред он даже знать не хочет; в их группе нет отношений между участниками, и давно бы пора сделать это заявление, а не умалчивать, оставляя простор слухам — по мнению Элисон это тоже своего рода пиар, поскольку люди слишком падки на любовные интриги. Нил устало улыбается, направляясь следом к машине Эндрю, который по пути вытаскивает из кармана штанов пачку сигарет и закуривает. Это место кажется достаточно безопасным — закрытая парковка, значит, фанатов здесь нет. Эндрю облокачивается на машину, и Нил встаёт рядом, впуская в лёгкие дым. Он берёт протянутую сигарету, чтобы сделать затяжку, и возвращает обратно. Взгляд приковывается к завиткам дыма, и Нил напевает мотив «Monstrous angel» — она засела, пустилась по венам и отказывается отпускать даже тогда, когда весь шум затих. Нил не противится. Эндрю ничего не говорит на этот счёт. Он слышал песню — ещё до сегодняшнего дня, когда Нил только писал, а Эндрю — оказался первым слушателем; и Нил не то, чтобы любит досаждать, но иногда может напевать сочиняемые песни — это происходит в какой-то степени невольно, являясь даруемой частью своей души. Запах бензина мешается с табачным. Нил доволен сегодняшним днём и боится его испортить. Умиротворённая усталость обволакивает, и хочется поскорее доехать до дома, но вместе с этим оттянуть этот момент настолько, насколько это возможно — такое устойчивое нежелание, вплоть до готовности сбежать. Но Нил знает, что так надо. Так будет лучше. Легче. И он не может не сказать Эндрю. Он замечает, что взгляд Эндрю направлен куда-то в сторону машины в противоположном ряду ближе к краю парковки, и всматривается: там стоит девушка, дрожащими руками впивающаяся в телефон и направляющая камеру в их сторону — и это всколыхнуло колкую злость. Нил терпеть не может, когда его снимают исподтишка, а особенно избегает попадания на глаза вместе с Эндрю. Улыбка — оскал, и Нил даже осознаёт это, но не пытается стереть, и девушка, кажется, воспринимает её, напротив, дружелюбной. Она смущённо мнётся, делает несколько шагов навстречу в надежде попросить сфотографироваться. Чаще всего с этими просьбами подходят к Кевину и Элисон — их главным лицам группы, но нередко и к остальным, и привязанность Нила к группе прямо пропорциональна нелюбви к узнаванию. — Привет! О, эм, ты же Нил Джостен, да? О мой бог… А можем сфотографироваться, пожалуйста? Извини, что лезу, просто, ну… Нилу не нравится слушать этот высокий, почти пищащий из-за волнения лепет, но он не упускает момента: — Давай телефон, — звучит почти что доброжелательно, и девушка болванчиком кивает, протягивая телефон с включённой камерой. Она уж было прижимается к Нилу, но оказывается отодвинута, секунда — глухой стук. Телефон с силой кидается куда-то в стену здания и разбивается, и девушка успевает пискнуть в испуганном непонимании поведения кумира. — Что ты сделал?! — истерично-ошарашенно вскрикивает она, ломанувшись к телефону. — Это парковка для персонала. Мало того, что ты сюда проникла, ты ещё не уважаешь личное пространство, — пренебрежительно скривившись, бросает Нил. — Скройся отсюда и больше не снимай никого исподтишка. — У меня же нет денег на новый телефон! — всхлипывает девушка, но Нила рядом не оказывается, а вскоре с парковки выруливает машина. Эндрю молчит в ожидании, когда Нила прорвёт негодование, но тот притихший сидит на соседнем сидении, впиваясь в раздражении в локти и кривясь от отвращения к таким людям. Он должен был знать о сопутствующих вступлению в группу проблемах, но менее раздражающими они от этого не становятся, и он задыхается от негодования, но чем ближе они к кафе, тем больше оно утихомиривается, а на смену приходит подавляемое волнение. Квартира Нила небольшая, двухкомнатная: с гостиной и спальней; и ему больше и не надо. Если же его комната в Лондоне походила на пустую коробку, в которой кровать стояла лишь потому, что она уже там была до его прибытия, то эта квартира действительно выглядит обжитой: она стала таковой благодаря Ангелам, каждый раз оставляющим что-то после себя: начиная с мелочёвки по типу небольшого, но регулярно цветущего кактуса на подоконнике и заканчивая гитарой; и Нил не может, не имеет права избавляться от вещей, оставленных ими, даже если это самая бессмысленная и ненужная безделушка — всё находит место и если же не оберегается, то сохраняется. Над столом висит пробковая доска с фотографиями группы: пару с концерта, но в основном нелепые и живые. Саму доску притащила с собой Дэн спустя месяц после выкупа квартиры, первые фотографии были тоже её рук, но последние уже сделаны самим Нилом, перенявшим это хобби у неё. Среди фотографий отличается одна: на ней Эндрю, по-милому — по крайней мере, по мнению Нила — взъерошенный, расслабленно-умиротворённый, запечатлённый на их лестнице с прижатой к себе одной рукой открытой упаковкой шоколадно-карамельного мороженого и сигаретой в другой руке. Витиеватый дым струится в небо, волосы Эндрю почти что белоснежные под лунным светом, очерчивающим строгие резкие черты. — Как это вообще возможно есть? У меня сахар скрежещет на зубах, — Нил досадует, что с собой нет ничего, чем можно было бы перебить приторность, а потому стягивает сигарету у Эндрю в надежде переключиться на горечь. — И не трогай тогда, — Эндрю зачерпывает ложкой мороженое с прослойкой карамели и большим куском застывшего шоколада, и диалог кончается на мягком смехе Нила, подхватываемом ветром. Нилу нравится в этой фотографии всё: свет, атмосфера, фон, экспозиция и, конечно же, Эндрю, фотогеничный с любого ракурса и в любой момент. И, кажется, при взгляде на неё Нил чувствует сахар на зубах. Они проходят на кухню, и пока Эндрю ставит кофеварку, Нил достаёт из бумажных пакетов заказанную на вынос еду. Они всё делают молча и привычно, и в прошлом Нил бы никогда не поверил, что такие вещи могут стать привычными, потому что его привычные вещи — это пистолет под подушкой, это двери в его поле зрения, это угнанные машины и бронежилет под одеждой, это жгучий в носу запах краски, это прилипшие к глазам линзы, это… — Нил. — Всё в порядке. …Это Эндрю. Едят они в том же молчании, и кажется, Нил сегодня слишком устал, чтобы открывать рот. Вся измотанность за день настигает его в полной мере сейчас, обращая его тело во что-то до безобразия вялое, а мысли спутывая, что впору Минотавру поселиться в них. Через арку между кухней и гостиной взгляд падает на белоснежный конверт на краю кофейного столика, и Нил прикрывает глаза, нервно проходясь языком по потрескавшимся губам. Он не может откладывать это надолго, хотя очень хотелось бы на никогда; и играет ли роль то, что он должен передать конверт Эндрю, или же сам факт содержимого — он не уверен. Конверт оказывается в руках, а Эндрю — в арке, облокачивающийся на косяк. И Нил нервно смеётся, обращая внимание на то, как свет с кухни озаряет Эндрю, подсвечивая очертания и оставляя в полумраке непроницаемое лицо. Нечто божественное. И Нил уверен в наличии не заживаемых ран на лопатках. — Feathers burned and turned to ash, — хрипло пропевает Нил, оглаживая большим пальцем бумагу. — A hollow scream, a lightning flash, — вторит ему Эндрю ровным тоном. Неужели Эндрю существует? Вся жизнь Нила кажется затянувшимся утопическим сном, а сам он вот-вот проснётся в своей антиутопии, с холодным полом под собой в выставленном на продажу доме без электричества, обречённый, лелеющий шанс отсрочить приговор, но чувствующий упирающееся в сердце дуло; но даже в последнюю минуту сон не забыть, как не отмыть пятна вина. Но Эндрю здесь, напротив, выжидающе смотрящий на него. Конверт оказывается в руках Эндрю. Белый, с золотой восковой печатью фамильного герба и прикреплённым ею белым пером — именно на этом конверте оно присутствует. — Цена за свободу, — шуршит голос Нила, падающего на диван и откидывающегося на подушки. — Дьявол не подлец, а продавец. Но чувство, что он добровольно запрыгивает в золотую клетку, из которой отчаянно вырывался, сжимает рёбра. Раны всё ещё кровоточат и гноятся, и их дерут, вырывая каждое пёрышко, ведь ангелы не летают, они разбиваются равнодушно. — И каково продаться с потрохами? — Эндрю достаёт из аккуратно вскрытого конверта плотный листок, проходится пальцами по краю бумаги, читая приглашение на свадьбу. Он вскидывает голову, упираясь острым взглядом в Нила, который нелепо, скорее даже нервно и неловко улыбается. Нил знает, что Эндрю не волнует штамп в паспорте, скорее всего он хочет знать отношение самого Нила к этому; тем не менее ожидание реакции не могло не быть нервным. Нила тоже не то, чтобы волнует штамп. Его беспокоят металл на ногах и удушающее чувство, беспокоит собственная паранойя и поиск подвоха, ведь всё не может быть гладко. Он никогда не хотел этого. И если же он может смириться с фиктивным браком, если ему даруют манящую обещанную свободу, то это параноидальное ожидание подвоха его топит под слоем сомнений, колеблющихся волнами, перерастающих в цунами. — Что ты собираешься делать? — присаживаясь на другой край дивана, уточняет Эндрю, откладывая пока приглашение обратно на столик и запрокидывая руку на спинку. — Ничего. Вряд ли это что-то кардинально поменяет. Она сама не в восторге, не думаю, что возникнут проблемы с навязчивостью, — тянет Нил, уперевшись взглядом в витиеватые буквы пригласительного письма. — И я также не хотел бы, чтобы это поменяло что-то между нами, — звучит уже тише, с мешающимися надеждой и печалью. — Между нами ничего нет, — отсекает Эндрю, вызывая раздосадованную улыбку. Нил ему не верит. — Могу поцеловать? Нил не уверен в том, что это уместно, но они — неуместны в жизни. Они — неуместны везде. Но они — существуют. Перед глазами всплывает женский образ: с резкими движениями, бесстрастным колким взглядом и в противовес этому нежной улыбкой. Скользящая сталь идёт в диссонансе с крестиком. Тон — ровный, голос — мягкий меццо-сопрано, и речь красивая, но кривая, как каллиграфия. Он бы не то, что не хотел с ней целоваться, но и контактировать лишний раз тоже. Выглядящая женственно мягкой и добродушной, в ней есть знакомая Нилу клинковая сталь, что-то выдающее сквозит в натуре, подозрительное и вызывающее параноидальное желание держаться подальше. Эндрю тянет его к себе за ворот выправленной свободной рубашки и впивается неутолимым поцелуем, и Нил не может не ответить, так желавший почувствовать это привычное. Но тревога терниями впивается в грудь и делает всё не таким, и опора Нила — это непоколебимая фигура Эндрю в его жизни, та константа, в которую он начал верить, к которой отчаянно стремился, подарившая другие постоянные. Пальцы Нила до побеления костяшек впиваются в чёрную футболку, пока грубая рука Эндрю устраивается на затылке, зарываясь в успевшие уже отрасти волосы. Вторая рука Нила оказывается на шее, надавливая двумя пальцами. Стук. Пульсация успокаивает — ровная и постоянная. Эндрю шарит в кармане, выуживает пачку сигарет и отходит к окну, распахивает его. Нил встаёт на коленях на диван и складывает руки на спинке, наблюдая, как вспыхивает огонёк зажигалки после щелчка, за ним — конец сигареты, как вьётся дым, подхватываемый тёплым ветром, как где-то там виднеются то зажигающиеся, то потухающие огни домов, и где-нибудь там, в одном из окон, ссорится очередная замужняя пара; слышатся приглушенные голоса, рокот проезжающих машин, свист ветра, скрип половиц, шорохи занавесок и редкое шуршание со стороны окна. После ухода Эндрю он всё ещё чувствует тепло на своих губах, но мурашки ползут от всколыхнувшей шторы прохлады. Чувствует кончиками двух пальцев равномерный пульс, остальными — шершавую статичную поверхность ковра. Заместо холодных мозолистых рук — плед, накинутый на плечи. Тот самый, который они купили в Калифорнии, которым накрывали друг друга, когда один из них засыпал. И тишина. Не молчание — холодная тишина. Всё хорошо. Всё будет в порядке.