Angels don’t soar

Мысли кровью и потом текли в голове, спускаясь куда-то глубже, проникая под кожу, в каждую клеточку, смешиваясь с возрастающим адреналином перед новым поручением. Эндрю был уверен, что кровь у него давно другого оттенка — никак не красная, как любовь, месть и всё прочее, что могли приписать этому цвету. Не голубая — он сирота без семьи и чести уже как… Всю жизнь. Вздох. Черной назвать ее нельзя — она не нефть, в ней нет ценности, за нее не станут воевать и отбирать жизни невинных людей. Она не прозрачная, ведь Эндрю не видно насквозь, даже сквозь самые глубокие шрамы, зашитые когда-то. Но она есть, и так больно стучит по вискам, медленно, будто ложкой по внутренней стороне черепа. Тук. Тук. Легкие удары, каплями в раковине свежей крови из носа, затем всё глубже и резче, скрежетом по металлу. Внутренний календарь не сдвинулся с отметки середины января, хотя за окном вовсю цвел тополь. Эндрю не мерз, он просто научился игнорировать температуру внутри себя. Легкие работали исправно, руки вцепились в руль, словно у восковой фигуры. Пульс соответствовал норме. Эндрю не проверял, он просто знал, что за следующим выдохом последует вдох, а там, если повезет, всё по второму кругу. — Хэй, Эндрю, это тоже часть реквизита? Выдох. Эндрю молниеносно вернулся на землю, обратно в душный салон сегодняшней служебной тачки с переклеенными номерами. Сет без страха махал приглашением перед самыми глазами. Пришлось чуть поднапрячь зрение, чтобы фокус как можно быстрее вернулся на дорогу. Руки давно владели рулем и коробкой передач на автомате. — Такая красивая бумажка, — Эндрю боковым зрением видел, как Сет проводит пальцами по тиснению. Точно так же, как он сам двенадцать часов назад. — Уф, да это приглашение на свадьбу, — чужой голос разразился низким смехом. Прежде чем читать дальше, Сет удостоверился, что его ещё не остановили. Стукнул по бардачку, театрально отодвинул приглашение вперед, поправляя невидимые очки. Эндрю ждал. — Двадцать второе августа. Раз. — Усадьба «Зеленый луч». Два. — Дресс-код св… Правая рука в мгновение высвободила нож из чехла, приставив его к горлу. Смех затих, давая свободу громким мыслям. Эндрю чувствовал, как ходит чужой кадык под лезвием, как пухлые губы растягиваются в улыбке. Хватка на рукоятке усиливается, придавливая Сета глубже в сиденье. — Одно слово — и сегодня на ужин у нас будет твой язык. Эндрю не повернулся, продолжая курсировать по городу. В его голосе не было вспышки злости, яда, свойственных всем головорезам. Он говорил никак. Создавая иллюзию бесчувствия, когда внутри горы давно были готовы уйти на дно под боем нескончаемых волн. — Бойд, — Эндрю позволил себе поиграть, обращаясь ко второму напарнику. Мэтт, как по сигналу, хмыкнул, впервые подавая знак, что он тут с ними. В зеркале заднего вида было видно легкое движение в сторону. Мэтт показался посередине между водительским и пассажирским сиденьем, полностью устремив свой взгляд вперед, игнорируя руку с оружием перед своими глазами. Привычное дело. — Какой соус ты больше предпочитаешь? — Эндрю звучал всё ещё безэмоционально, только бровь слегка взлетела вверх вслед за вопросом. — Терияки, а что? — Мэтт облизнулся, опустив взгляд сначала на свои брюки, потом на Эндрю, чуть сощурившись. — Не угадал. Эндрю дернул нож на себя, мазнув напоследок по шее. Сет недовольно зашипел, склоняя голову. — Традиционно язык подают в сливочном соусе, в терияки ты рискуешь словить изжогу, — быстро вытерев лезвие об чужую штанину, Эндрю кинул его Мэтту. — Салфетки. Мэтт, не моргая глазом, поймал оружие, помещая его в чехол. Второй рукой он уже доставал упаковку спиртовых салфеток. Все движения были отточены: две штуки влево, всю остальную упаковку в право. После всех махинаций откинулся обратно назад, давая пространство этим двоим отдышаться после новой перепалки. — Не понимаю кипиша, — Сет откашлялся, показывая на свою шею. — Там всё равно нет имён. Эндрю нажал на клаксон, распугивая пешеходов впереди себя. — Молодец, тест на скорочтение был в школе. — Теперь Эндрю выплевывал слова, разрезая ими воздух. — Грамоты у меня для тебя нет. Сет приглушенно усмехнулся, стараясь не вызвать новый всплеск агрессии, но Эндрю уже не слушал. Он не злился — гнев был роскошью, которую он себе не позволял. Скорее дал волю внезапному рывку эмоций, которые в будущем могут только помешать. Сейчас важно было перейти в обычное состояние перед каждым заданием — идеальное внутреннее очищение, где нет никаких сомнений, мыслей, привязанностей, выходящих за пределы поставленной цели. Нет никакого Нила, нет никакой свадьбы, нет внутреннего голоса и глупой улыбки, напрочь застывшей в памяти. Всё, что было вне методички, теперь уходило глубоко внутрь, как вода под плотиной — не исчезало, но запиралось за бетонной конструкцией его дисциплины. Он не человек — он оружие, всего лишь отдающее пулю в чужой рот. Эндрю не моргнул, когда на перекрестке кто-то чуть не врезался в капот. Он не дернулся, не посигналил — просто продолжил движение, будто не существовало никаких препятствий на пути. Не отвлекался, не позволял себе быть внутри тела, не ощущал своей собственной оболочки как нечто живое. Водить, дышать, ориентироваться — всё это происходило без участия сознания, на уровне встроенных рефлексов. Когда Эндрю впервые почувствовал, что может уходить в это состояние, ему было семь. Тогда это спасло ему жизнь. С тех пор Эндрю позволял себе быть собой, если от него вообще что-то осталось, только между заданиями, и то ненадолго — нельзя привыкать. Ведь это всё временно, всё это красивая мишура. У него нет ни имени, ни прошлого, ни тех глаз, что смотрели на него в полутьме с легкой ухмылкой. Эндрю вычистил из себя всё до последней эмоции — тщательно, аккуратно, с той самой точностью, с которой хирург отделяет нерв от опухоли. Сет продолжал тереть шею, Мэтт хранил молчание. Они оба чувствовали, что разговор окончен — не потому, что не о чем говорить, а потому, что Эндрю вошёл в тот самый режим, из которого его не стоило вытаскивать, если хочешь вернуться домой с обеими ногами. Вибрация планшета нарушила тишину, снимая Эндрю с режима заморозки. — Девушка, двадцать девять лет. Юрист по старой памяти, по факту уже три месяца пьет не просыхая. Числится в какой-то благотворительной программе, — Мэтт читал информацию ровно, иногда прерываясь на сарказм. — Имя? — Эндрю не отрывал взгляда от дороги. — Кейтлин Миньярд по паспорту. Девичья фамилия — Маккензи. Жена, между прочим, уважаемого человека! — преувеличенно заинтересованно произнес Охотник. — Ученый Аарон Майкл Миньярд. Уехал якобы в экспедицию и пропал на полгода, нужные люди уже потирают руки на его труды. Тело Кейтлин будет приманкой, чтобы вернуть его в город, если вообще не в страну. Читал про него? — Не отвлекайся, — Эндрю хрустнул суставами, захватив руль двумя руками. — Что по времени? — Заход в четыре сорок семь, — вставил Сет, глядя в планшет. — Дом на окраине, камеры старые, сигналка пассивная. С охраной всё туго, но нам это только на руку. — Понял. Оружие? — Эндрю чуть склонил голову, сверяя тайминг в голове с навигацией. — Хлороформ — на случай, если будет сопротивляться. Потом всё по классике: внутривенно, двадцать миллиграммов, безболезненно и без следов. Умирает тихо, печень разлагается через час — токсикология ничего не скажет. — Что с телом? — Сегодня мы поиграем в «скорую помощь». В квартире могут быть установлены камеры или жучки. Восемь минут изображаешь панику, желательно рвешься в ванную или на кухню за стаканом воды, потом набираешь нужный номерок, и мы под дверью. Фальш-номер и форма уже в багажнике. — Чисто? — Эндрю повернул в сторону съезда, даже не глядя в боковое зеркало. — Абсолютно, — Сет кивнул. — Единственный возможный сбой — если кое-кто объявится. Процент возможности такого исхода — ноль целых три десятых, но всё ещё не равен нулю. — Никто не объявится, — сказал Эндрю коротко. — Видимо, он не из тех, кто любит свою женушку больше колб, или на что он там дрочит? В салоне снова повисла пауза, и только навигатор прошептал: «Через четыреста метров поверните налево». Мэтт покачал головой: — Скорее, на зеленые бумажки, судя по его последним переводам, — сзади раздался стук пальцев по экрану планшета. — А, нет, это был ювелирный и свадебное агентство. Значит, свадьба была в течение этого года. — Не знаю, чё там по кольцу, но чувак, видимо, вообще не разбирается в медовых месяцах, отчаливая от своей невесты в бункер, — вставил Сет, замыкая мысль. Где-то на границе зрачка, как вспышка молнии на затянутом небе, мелькнуло имя. Нил. Три буквы. Без образа, без музыки, без пальцев на ребрах, без фальшивого смеха от попытки скрыть страх темноты. Имя глухим эхом отразилось внутри, как звук выстрела в подвале — от него тоже подолгу звенит в ушах. И это от тупого упоминания свадьбы. Эндрю не поморщился. Не дёрнулся. Просто позволил имени пройти через себя, как яд, который уже не способен причинить вред. Он приучил себя к нему. К яду. Возможно, когда-то давно он был ещё способен задохнуться только от одного лишь взгляда, но сейчас за каждым вздохом стоял тотальный контроль, медленно превращающий его в лекарство. Эндрю выдохнул. Долго. Через зубы, пуская выдуманный дым, которого не было. Щелк. Рация ожила. Голос Сета раздался с привычной хрипотцой от последствий курения с четырнадцати лет: — Объект на месте. Квартира №122. Код доступа в системе уже пробит. Подтверждение? Эндрю потянулся к гарнитуре, надел её с таким же движением, как кто-то надевает маску хирурга перед вскрытием. — Подтверждаю. В голосе не было веса. Он не звучал, как человек. — Через три минуты начинаем. Один на проводе, второй — входит. — Третий? — подключился Мэтт. — Не рыпайся до сигнала. Пока будь на камерах. В ответ тишина, за которой последовали два щелчка — знак согласия. Эндрю проверил шприц, лезвие в рукаве, фальшивый телефон в кармане, галстук, завязанный, как было указано на фото, и глупые очки на носу. Все на своих местах. Ключи щелкнули в замке. Вздох. Дверь подалась чересчур легко, словно не держала в себе ни одного секрета или, наоборот, прятала их так глубоко, что уже не сопротивлялась. Внутри пахло вином, сигаретами и пылью. Окна впускали ровно столько света, сколько нужно, чтобы не ослепнуть, но и не жить. И тотальная тишина. Эндрю ступил в прихожую, держа в левой руке букет. Что-то из дешевой классики: розы, завернутые в бумагу, чуть украшенные зеленью. Цветы были чужими, как и руки, что их держали. Лицо тоже было не его, сейчас он тень другого человека, что написана черным по белому в строке «средства для достижения цели». Раньше он довольно часто играл кого-то на выездах, якобы слишком был похож типажом на большинство людей, которые служили приманкой. Эндрю считал это все глупой затеей, пока перед ним не протягивали заветный чемодан налички. Это первый раз, когда он снова играет кого-то за последние полгода. Выдох. — Я же писала в приложении, что заказ необходимо оставлять у двери, блять. Голос раздался из гостиной: надломленный, охрипший. Такая интонация обычно присуща людям на грани истерики либо гробового молчания. Эндрю не ответил, молча пройдя внутрь. В комнате было полутемно, на полу расстилался плед, рядом стояла открытая бутылка вина. Девушка сидела в кресле, волосы ее спутаны, на плечах футболка с чужого плеча, а в глазах блеск от алкоголя, злости и надежды? Кейтлин подняла взгляд. — Аарон? Одно имя. Один глоток воздуха. Одно мгновение, в которое всё вокруг стало таким хрупким, что, казалось, даже пыль в лучах света боялась опуститься. Эндрю, не моргая, шагнул ближе, протягивая цветы вперед, как своеобразный щит. Он ничего не говорил — от него этого не требовалось. Кейтлин сама вскочила, рванула к нему, обвила руками, спрятавшись лбом в плечо. От нее пахло мужским одеколоном вперемешку с сыростью. — Ты приехал. Наконец. Ты. Просто ты. Эндрю не обнял в ответ, но позволил ей чувствовать то, что она хотела больше всего. Тело его стояло неподвижно, застывшее в исполнении приказа. Аарон. Он был им пять минут сорок секунд, ровно столько, сколько требовалось в задании. В его правом кармане джинсов тихо дышал шприц. В голове чистота, в груди — пусто. И именно это делало его идеальным. Кейтлин всё ещё цеплялась за него — руками, голосом, тяжестью памяти, которая не принадлежала Эндрю. Дыхание чужой груди сбивалось на редкие всхлипы, ее виски касались шеи, пуская электрический ток по всему телу от простого касания. Она пальцами собирала ткань рубашки, как будто там пряталась вся истина. Как будто, потяни она сильнее, Эндрю мог сказать, что всё это не ложь, что он — тот, кого она искала, ждала, оплакивала неделями. Но Эндрю молчал, его взгляд был устремлен куда-то за пределы ее плеча. В углу время от времени мерцала лампа, ее свет играл с тенями на полке. Он скользил по рамкам, декоративным фигуркам и подсвечникам, создавая причудливые узоры, пока не споткнулся о фотографию. Фотографию, на которой были изображены четыре улыбающихся человека: трое мужчин и девушка, в чьих объятиях Эндрю сейчас стоял. Ближе всех к ней был парень, который почти уткнулся губами в щеку Кейтлин. Но это «почти» было сильнее любого поцелуя. Лицо у него было такое. Как у Эндрю. Один в один. На коже сразу же появилась испарина, не от страха, скорее что-то внутри заискрило кнопкой «опасно». Глаза видели перед собой те же углы, тот же цвет волос и глаз. Единственное отличие — отсутствие родинки на шее и защиты на руках. Эндрю видел себя другого, искаженного, в окружении незнакомых людей, которые стояли слишком близко, чтобы быть коллегами. Их объединяло что-то большее, чем короткие разговоры и раздача указаний. Что-то глубже попытки вытащить пулю из чужого бронежилета. Это фото — единственное, от чего в этой квартире исходило тепло и надежда, надежда на то, что Эндрю мог иметь семью. Эндрю аккуратно положил букет на стол, будто цветы могли заслонить собой ту реальность, которая врастала в него быстрее пули. Он не двинулся, даже когда Кейтлин отстранилась на шаг, хватая его за щеки обеими руками, изучая, до сих пор не веря в происходящее. — Аарон, — она шептала имя, стоя слишком близко. — Ты постарел, кажется, но ты здесь, — голос Кейтлин дрожал, улыбка еле засветилась. — Я соскучилась. Где же ты был, Аарон? Ооо, да у них полный мэтч. Эндрю тоже хотел бы задать точно такой же вопрос Аарону, но с более широкими временными рамками — длиною во всю жизнь. Где же ты был, брат? Не было смысла отрицать увиденное. В этот раз игра в «слишком подходит типаж для задания» зашла слишком далеко — Эндрю буквально был его близнецом. Он протянул руку, бесшумно разворачивая рамку с фотографией к стене. Затем этой же рукой бережно, как умел, взял чужой подбородок. Только сейчас удалось разглядеть медный оттенок волос и голубые глаза напротив. Этот взгляд плотно отпечатался в сознании. Блять. — Аарон, что ты делаешь? — все еще шептала Кейтлин, не отводя взгляда. Пока они вот так стояли, Эндрю успел снять колпачок со шприца, свободной рукой схватить чужую, плавными движениями нащупать вену, так будто это акт нежности, затем незаметно достать иглу и аккуратно ввести вещество внутрь. — Ты очень устала, — он тоже перешел на шепот, параллельно с этим убирая шприц в чехол, лежащий в кармане. — Это снотворное, ты поспишь, а когда проснешься — мы поговорим. Кейтлин улыбнулась так вымученно и понимающе, будто бы знала, что никакого утра, разговора и ее уже не будет. — Спасибо. Последнее, что услышал Эндрю из ее уст, прежде чем Кейтлин упала в его руки. Через минуту он уже набирал номер «скорой». В чемодане заранее были приготовлены пакеты для цветов, шприца и всего, чего мог бы прикоснуться Эндрю. Необходимо было метаться по квартире, изображая панику — это позволило Эндрю обработать все поверхности от следов, заодно увидеть, чем живет его копия. Через пять минут Сет и Мэтт уже были тут в форме и с носилками — он развернул то фото обратно, как оно стояло прежде. Отсалютовав, навсегда попрощался со своим последним шансом найти родных. Когда дверь за последним санитаром захлопнулась, Эндрю остался стоять в коридоре. Прямо посреди затхлого, вымытого белизной пространства, где смерть только что прокатилась тихой волной, не оставив ни звука, ни запаха — лишь след в воздухе, который ощущают только такие, как он. Убийство без крови. Чисто. Бесшумно. Как и должно быть. Как он делал уже десятки раз. Но не в этот. Эндрю стоял с выпрямленной спиной, будто до сих пор играл роль. На его лице была выученная маска: тревога, усталость, сдержанная скорбь, но внутри было болото, из которого уже не выбраться. То была не паника. Оцепенение. Кейтлин сказала спасибо ему, но не Аарону. Эндрю перевел взгляд на зеркало: отражение смотрело на него глазами, в которых не должно быть ничего — только тьма, окутанная пустотой. Но вместо этого там был дрожащий остаток, взгляд, который он только что увидел у нее. Он быстро отвернулся, практически выбежав из квартиры. Машина ждала внизу, как и положено. Сет откинулся на водительское сиденье, поедая мармелад, как будто не они только что играли спектакль, достойный премии за лучшую актерскую игру. Мэтт, как всегда, делал пометки в планшете. Никто не задавал вопросов — так не принято. Эндрю сел на заднее сиденье, захлопнув дверь. И только когда они тронулись, а день продолжил свой безумный бег, он позволил себе выдохнуть. Вернуть себе себя. — Чисто. — Тело доставим в морг, оформим как суицид, — Сет жевал слова, не отрывая взгляда от дороги. — Чек получим через час. Все сделали аккуратно, как всегда. Как всегда. Эндрю прикрыл глаза, но не чтобы заснуть, а чтобы стереть чужое лицо, этот голос, оттенок волос. Ту фотографию, которую он почти украл, но даже так она жгла внутри, как заноза под кожей, засевшая слишком далеко. Он теперь не спрашивал себя, зачем Аарону понадобилось исчезнуть. Эндрю прекрасно знал, что человек не прячется без причины, особенно от собственной жизни. — Следующий заказ в обработке, — сухо сказал Мэтт. — Сегодня вечером будет вся инфа, — он цокнул, затем продолжил: — Индивидуалка для тебя, Эндрю. — Где? — голос Эндрю был прежним, как и всегда. — Старая бойцовская арена. Совместишь приятное с полезным, — Сет продолжил за него, чуть ухмыляясь. — Натали тебя заказала. Эндрю удивленно приподнял бровь. Как давно он не слышал этого имени. А ведь они выросли в одном интернате, делили соседние шкафчики, пластыри и носки. В три маленькую Рене забрали в ее первую семью. Следующий раз они встретились только, когда обоим было по четырнадцать. Эндрю сам сменил семь семей, но он никак не ожидал возвращения Рене — единственного ребенка, которого он запомнил до всех своих путешествий из рук в руки. Тогда у нее была криво выстриженная пикси натурального цвета, на затылке был маленький шрам — там волос было меньше. Эндрю видел, что взгляд у нее куда глубже, чем у ребенка ее возраста. Глубже и пустее? Да, и именно это Эндрю запомнил в ней больше, чем цвет глаз, волос или то, что руки ее постоянно пахли перекисью. Он запомнил пустоту, ту, что не просила жалости, не выла, не молила взрослых о ещё одном шансе. Прямо как он сам. Они не были друзьями в привычном понимании, но Рене всегда садилась рядом в столовой, даже если было место в другом углу. И это всегда было украденное яблоко на двоих. Рене никогда не задавала вопросов, когда Эндрю возвращался с очередной «воспитательной» беседы. Но она без раздумий зарядила вилкой в щеку пацану, который пытался отобрать их паек. Рене была первым постоянным ориентиром в мире Эндрю, где менялись имена, лица и фамилии. Он не думал, что она останется, и был прав: спустя два года её снова забрали. Состоятельная семья с красивой картинкой и достаточно чистой историей, которую они по ночам подпольно пытались отыскать. У нее были все шансы встать на путь истинный и быть наконец принятой, любимой, а самое главное — желанной. Такой, возможно, ей удалось побыть до своих двадцати семи. Второй раз, когда они встретились, на ее груди был аккуратный крестик, а под руку — молодой человек: высокий француз, толком не знающий английского. Эндрю не стал пытать этого парня только из-за широкой улыбки на лице Рене и того, как он делал ее счастливой. Кажется, впервые он видел ее настолько живой, настолько хрупкой, что дотронься — и всё это золото распадется. А потом был звонок с глухим диспетчерским голосом: «Вы ближайший контакт в экстренном случае». Эндрю тогда не сразу понял, кто умер, просто быстрее рванул на указанный адрес. На месте был только холодный асфальт, стекло, разлившееся, как лёд, и тело, покрытое тканью, на которое Рене смотрела, будто ждала, что он сейчас встанет и рассмеётся, как раньше. Жан Моро. Тот самый, ради которого она впервые позволила себе что-то настоящее в виде пластинок с любимой группой, французского завтрака, искреннего смеха и мечт на двоих. После смерти Жана Эндрю не услышал от неё ни слова. Только спустя несколько месяцев Рене сама его нашла, за это время сменив имя и имидж. Он не спрашивал, почему у нее перебинтована кисть, а она не спрашивала, на кого заряжено оружие в рюкзаке Эндрю. Вот так началась их вторая жизнь. Они снова начали двигаться рядом, как в детстве. Только теперь не на сходках, а на полноценных заказах. Натали очень быстро вернулась в ритм, так будто бы всех этих счастливых лет в ее жизни не существовало. Эндрю видел, как она снова закрывается, как в ее глазах снова появляется что-то новое, только в этот раз не пустота, а ярость, не импульсивная, а давно отточенная. Если раньше ее оружием была вилка, то сейчас это были контракты, яд и политика. Она не вернулась в прошлое — она взяла его за основу, за фундамент для своего будущего. Натали стала той, с кем считались. — У нас общее прошлое, Клык, — сказала она однажды, вытирая нож от крови. — А это, ты сам знаешь, крепче любых клятв. Эндрю не возражал. Он лишь потом, совершенно случайно и всего один раз увидел, как Натали долго смотрела в сторону, пока на фоне играла старенькая песня, которую очень сильно любил Жан. — Эндрю, — обращение звучало совсем тихо. — Я скучаю по нему. Возможно, Эндрю не понимал, каково это — любить и скучать, но точно понимал, что сейчас лучше сесть рядом и просто быть. Двадцать минут он провел в раздумьях, за которыми Эндрю не слышал, как Сет что-то буркнул себе под нос, не заметил, как Мэтт посмотрел на него дольше обычного. Он уже был где-то в себе, где пульс ровный, где нет зеркал и не может быть семьи. Где он — простое оружие в руках стрелка. Арена находилась на территории заброшенного завода. Здесь стоял терпкий запах железа, пыли и ярости, запечатанной в стенах. Те, кто когда-то выходил сюда с голыми кулаками и запотевшими взглядами, давно либо гнили в земле, либо ушли в подполье. Уже как года два не проводились бои — по крайней мере, официально. Но тишина, гулкая, как звон пустого черепа, всё ещё помнила рёв, кровь, и то, как на этом ринге рождались и ломались судьбы. Эндрю вошел через задний вход. Кроссовки без звука ступали по холодному бетонному полу. Он успел переодеться в машине Мэтта, которую они забрали с парковки возле морга. Теперь на нем была потертая косуха и никакого оружия, лишь сжатые кулаки в карманах. Натали уже ждала. Она стояла посреди ринга, расстелив маты и стянув темные волосы в тугой хвост. Все та же — упрямая челюсть, взгляд, прожигающий насквозь. На ней были спортивные леггинсы и майка с логотипом какого-то старого клуба, когда-то, возможно, их общего. Прошло четыре года с того момента, когда Эндрю видел последний раз ее искреннюю улыбку и короткий блонд, украшенный цветными прядями. В тот день Натали, тогда ещё Рене, отправила ему совместное селфи со своим женихом — на нем два человека улыбались, поедая одну сахарную вату на двоих. Через три дня это фото было аккуратно вырезано в рамке с черной лентой. Моро был единственным, кого Эндрю готов был видеть на алтаре рядом с ней. Но для таких, как они, по праву рождения нельзя быть счастливым слишком долго — видимо, Рене исчерпала свой лимит. — Вижу, форму не растерял, — сказала Натали вместо приветствия, сканируя его с ног до головы. — Или хотя бы делаешь вид, что не растерял. — Ты же не ради флирта позвала, — Эндрю подошёл ближе, начал снимать куртку, бросая её на перила. — У нас обоих нет на это времени. — Нет, — она покачала головой, присела, разминаясь. — Но будет интересно посмотреть, как быстро ты вспомнишь, что такое боль. Эндрю отзеркалил движение, начиная разминаться. Тело всё помнило и без повтора: как бить, как уклоняться, как заставлять противника верить, что тот еще в игре, пока не станет слишком поздно. — Правила? — Всё по старинке: бьемся до первого падения или пока кто-нибудь из нас не захочет поговорить, — пожала плечами Натали. — Ты же не разучился молчать? Эндрю лишь склонил голову. Молчание — его родной язык. Встреча началась. Поначалу удары были чистой разминкой: по ногам, в корпус, ловкий блок. Со стороны могло казаться, что это всего лишь тур по бальным танцам. Затем в ход пошла грубость. Натали резанула по ребрам, Эндрю ответил резким захватом, сбивая дыхание. Теперь о стены эхом разбивались их вздохи, пришедшие в синхрон. Как в старые времена. Оба молчали, и это было громче всего. Секунда, рывок, — Натали упала, подмявшись под ним. Эндрю не стал давить, понимая, что это чистый блеф. Просто продолжал держать, наблюдая за чужим дыханием в глазах напротив. — Похоже, ты всё ещё не стал черствой коркой, как обещал, — она усмехнулась прямо в лицо. — Но тебе я это прощу. Эндрю отпустил. Натали встала, отряхивая руки. Атмосфера сменилась, больше не было пустой головы, сосредоточенной только на бое. Внутри раздалось что-то вроде досады от отсутствия возможности продолжить. Натали подошла к краю мата, достала из спортивной сумки аккуратно запечатанный конверт. — Надеюсь, ты ещё берешь заказы, Доу. Фамилия скрежетом прошлась по сознанию. Эндрю совсем расслабился за последнее время, привыкнув только к обращениям от трех людей, которые ее попросту не знали. Эндрю Доу — очередное напоминание, что и имени у него своего толком нет. Так, что-то прилипшее из трех букв на коробке возле детского дома. Такую фамилию давали всем, чьи инициалы не были известны. В голове сразу всплыл фрагмент, как Мэтт называет фамилию сегодняшней цели. Аарон Миньярд. Точно, видимо, это и есть его настоящая фамилия, которую он просто не ухватил и никогда больше не сможет. Эндрю вскрыл конверт. Трещина пошла по внутренней оболочке, как паутина по стеклу. Он уже успел увидеть точно такой же цвет и шрифт, как на открытке, которую ему вручил вчера Нил. Мозг проигнорировал дату и место проведения, сразу переходя к именам: Натали Рене Уокер и Натаниэль Абрам Хэтфорд. Вдох. — Довольно странный способ подать заявление об убийстве собственного жениха, — сказал Эндрю, всё ещё без эмоций. Голос предательски не дрожал — он резал, лучше заточенного лезвия в сумке Эндрю. Рене села на скамью у ринга, засмеявшись, как от самой глупой шутки. — Ты всё ещё думаешь, что любовь — это про слабость, Эндрю? Ты ведь даже не спросил, почему я это делаю. Он свернул приглашение и засунул обратно в конверт. — Потому что тебе невыносимо счастье, которое тебе не принадлежит. — Или потому что это не счастье, — она встретилась с ним взглядом. — Он не тот, за кого себя выдаёт. Я доверяю тебе, потому что ты — лучшее оружие, которое у меня есть. Эндрю шагнул ближе, чуть нависая. — Говори прямо, ты знаешь, как я не люблю лесть. — Мне удалось найти того, кто причастен к смерти Жана. Неделю назад в мои руки попала запись с магазина, который стоит на углу улицы, где через пару метров произошла авария. Запись оригинальная, не переделанная, не та, которую нам пихали все четыре года. Эндрю сглотнул. Дело было признано закрытым два года назад. Сколько бы денег они ни пытались вбухать, сколько жизней ни перебрать — тот, кто был за рулем автомобиля, явно оказался выше их на голову. Сразу после инцидента всё было подчищено слишком филигранно. Так на памяти Эндрю умели не многие, даже в их сфере. — Жених-то у меня не обычный. Ты обязательно погугли, кто такой Нил Джостен — это его псевдоним, — Натали рылась в сумке, параллельно активно жестикулируя. — Так вот, Хэтфорд так спешил на свою репетицию на скорости 180, что не заметил человека впереди. Но прежде чем в твоей светлой и умной голове возникнет вопрос, какого хрена я пошла на такие крайние меры, ради какого-то парнишки, который просто по своей ошибке сбил моего мужа… Она встала, пихая найденную папку Эндрю в грудь. Его пальцы коснулись вещи ещё до того, как Натали протянула ее. Почти инстинктивно внутри всё застыло. — Как потом оказалось, он ехал вовсе не на репетицию, а сбегал от своего папаши. Натаниэль Веснински — черным по белому было выведено рядом со старой фотографией Нила. На ней ещё не было шрама, рассекающего его бровь и чуть-чуть щеку. Ниже было место рождения и настоящая дата, когда тот появился на свет. 19 января. Теперь стало ясно, куда исчез Нил в прошлом январе на целую неделю. Не то чтобы они регулярно сообщали друг другу о своем местоположении, но тогда Эндрю почувствовал, что это слишком тревожный сигнал. В течение всего времени, пока телефон Нила был недоступен, Эндрю стал более рассеянным, что почти стоило ему жизни во время одного из выездов. — Он сын Балтиморского Мясника, а ты, Эндрю, должен прекрасно знать, что яблоко от яблони… Натали могла не продолжать — не нужно было. Слова уже проросли в груди, как старые гвозди, проржавевшие от времени, но всё ещё держащие плоть у креста. Эндрю молчал. Его пальцы крепче сжали папку. Бумага поддалась, чуть смялась в углу. Глаза сами опустились вниз, не потому что надо было читать, а потому, что взгляд Натали сейчас казался раскаленным ножом. Слишком острым, чтобы пытаться с ним играть. Натаниель Веснински. Имя как затвор. Фамилия как выстрел. Он знал его не по слухам, не по делу, не по легендам, которые в их сфере множились с избытком. Он знал, потому что видел тело отца Нила на операционном столе. Потому что сам, по приказу, помогал зачищать все последствия. Потому что однажды, в дымной комнате, полной крови, услышал, как Натан, ещё живой, рассмеялся смерти в лицо. — Нил Джостен, — повторил Эндрю вслух, выговаривая псевдоним почти с благоговением, будто бы пытался отделить его от Веснински. Джостен звучало, как голос Нила в полутьме отеля после концерта, когда он лежал на спине, выдыхая ноты вместо слов. Как в его голосе что-то ломалось каждый раз, когда Эндрю пытался дотронуться до чего-то настоящего. До него самого. Веснински звучало, как застывшее кровавое пятно на свежевыглаженной рубашке. Как слезы, выбитые насилием на твоем лице. Эндрю решил, что определенно Нилу оно не идет. — Ты уверена, что он знал, кто такой Жан? — спросил он глухо, почти не своим голосом. — Он знал, — Натали кивнула, как будто этим уже всё было сказано. — И именно поэтому не затормозил. На секунду стало тихо, даже слишком. Так бывает, когда пуля только вылетела из дула, но ещё не достигла своей цели. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Вопрос прозвучал отработанно спокойно, ровно так, как он обычно звучит, когда дело касается оплаты за чью-то жизнь. — Я вас познакомлю во время банкета, отойдете в сторону поболтать, и ты сделаешь свое дело, — Натали улыбнулась. — Подведем всё как сердечный приступ. Эндрю молча развернулся, держа папку так, словно внутри контракт с дьяволом. Каждый шаг отдавался эхом в груди. Он не обернулся на Натали, даже когда та тихо добавила ему в спину: — Лети, мой похититель счастья. Съемная двушка встретила тишиной, настолько плотной, что можно было услышать стук собственного сердца. Эндрю закрыл дверь, не снимая ботинок, прошел вглубь, на импровизированную кухню, совмещенную с гостиной. Вокруг окружало идеально вымеренное, будто снятое с архитектурного журнала, пространство, где всё подобрано со стерильной точностью: чёрно-белые оттенки, стекло, матовый металл, цементные стены. И никаких фотографий. Ни одной книги с помятым корешком, ни пледа на спинке дивана, ни беспорядочно брошенной футболки. Только голая мебель. Всё выглядело так, будто бы тут никто не живет, а только отсиживает свой час, как в зале ожидания, пока его снова куда-то не позовут. На кухне было ровно три кружки, одна из которых выбивалась своей высотой. Все они белые, без надписей. В морозилке формы со льдом, бутылка водки и три контейнера с одинаковым рационом. В ящиках, где у людей обычно хранится посуда, лежала аптечка, идеально сложенные перчатки, две пары ножей. Всё было подписано, как перед стандартной инвентаризацией на предприятиях. Ни одной приправы, ни соли, ни сахара. Всё, что делает вкус, тут под запретом. В спальне стоит кровать, застеленная темно-серым бельем по-армейски. Рядом тумбочка, на ней только два предмета: лампа и старая зажигалка, давно разрядившаяся, но Эндрю никогда ее не выкидывает. В углу гантель, скорее как напоминание о дисциплине, чем для реального дела. На полу, под кроватью, лежала коробка черного цвета. В ней спрятаны несколько неотправленных писем, один билет в Прагу, просроченный два года назад, и носки, которые когда-то в шутку купил Нил — с енотами. Эндрю не доставал эту коробку, но и не выбрасывал тоже. На стенах не было картин или постеров. Только в ванной, спрятанное от глаз, зеркало с трещиной. Эндрю так и не заменил его после того, как разбил в день гибели Моро. Он на автопилоте опустился на маленький диван, не раздеваясь. Куртка скрипнула кожей, отзываясь в тишине единственным настоящим звуком, исключая мотор холодильника и датчик температуры, который пищал раз в час. Папка с материалом лежала рядом, как недвусмысленное напоминание о том, что Эндрю никогда не мог рассчитывать, что все будет под контролем в такой сфере. Натали всегда умела выбирать момент, когда стоит преподносить новое задание лучше всего: дай человеку чуть расслабиться, а потом воткни гвоздь в сердце. Держать молоток она научилась ещё в интернате. «Он знал, и именно поэтому не затормозил». Слова крутились в голове без перерыва второй час подряд. Прошло 136 минут с начала сделки, но Эндрю всё ещё не верил в ее реальность. Как будто не он ее заключал и не с Натали. Не с ней. Он не мог. Эндрю знал, кто такой Нил. Знал его пушистый смех, голос, то, как тот морщится, когда недоволен чем-то, даже если об этом никогда не скажет. Знал, как Нил уходил в себя на сцене, будто бы всего резко становилось много, знал, как ему бывает некомфортно в сценической одежде. Он знал, как Нил исчезал, когда мыслей и ответственности становилось слишком много. Но способен ли он быть таким же, как Эндрю? Нет. Не так. Хотел ли Эндрю, чтобы Нил был способен? Если Нил виноват в той аварии, то все становится просто. Он знает, как с этим работать, как убирать лишних, обведенных красным маркером. Но если он не способен? Если нет — тогда нужно будет снова учиться дышать в одиночку, а это куда труднее делать сейчас, после всего пройденного вместе. Как удобно стояла бутылка чего-то дорогого на столике возле папки. Кажется, она досталась от того смуглого барабанщика «Ангелов». Так комично он называл Эндрю «братом», хотя ни один из них двоих им не был. Но обращение из его уст, казалось, с другим подтоном, это не привычное выброшенное каждому второму мужику просто потому, что лень запоминать его имя, тут барабанщик будто бы сам верил в это обращение, иногда играя в «старшего». Но у Эндрю никогда не было семьи и быть не может. Они с барабанщиком были совсем разные, чтобы быть родственниками, пусть даже дальними. Единственное, в чем у них была схожесть: родной город, любовь к сладкому и шмоткам. Эндрю сорвал крышку коньяка, глотнул. У него не может быть семьи по контракту, рядом с пунктом «привязанность». Раньше это даже привлекало, выглядело, как что-то доступное не всем, и Эндрю был этим исключением, которое может себе такое позволить. Все двадцать пять лет он не знал своих родственников, в детстве не было ресурсов, чтобы заняться поисками, как это делали другие дети в интернате, вырос — подписал контракт — это перестало иметь смысл. Туда принимали только тех, кому нечего было терять и их ничего не держало тут, кроме очередного чека. Второй раз — пил из горла глубже, вгрызаясь во вкус. Эндрю иногда в детстве представлял, как найдет семью, пытался представить свои эмоции, что будет ощущать в этот момент. Радость, расплываясь в первой улыбке? Осторожность, прячась за угол, как от других семей, потому что они такие же, как все остальные? Спокойствие, потому что его примут, заберут к себе и накормят? Со временем фантазии угасали, пришло осознание, что если его не ищут — значит, он не нужен. А зачем искать тех, кому ты не нужен? Только вот прошло много лет с первой и последней такой попытки найтись. Он больше не искал, и его не искали. Но судьба — смешная штука, сама решила преподнести подарок, наконец отдать то, о чем просил маленький Эндрю по ночам. — Пожалуйста, если у меня есть брат, — Эндрю запнулся, обдумывая. — Или сестра. Пусть у них всё будет хорошо и много жвачек. Аминь. Так он делал каждый вечер, садясь перед своей кроватью в интернате, произносил молитву и, когда слышались шаги в их комнату, быстро запрыгивал обратно. Эндрю сполз с дивана на пол, опираясь спиной на подлокотник. Сделал новый глоток, как будто глуша не горло, а мысли. У него всё это время был брат. У него правда было всё хорошо. Пока Эндрю это «хорошо» не отнял у него и у себя с концами, без поворота. Его больше не будут искать, ему больше нельзя искать, больше нельзя показывать, что он существует. Его больше никогда не примут. Глаза впились в какую-то точку в стене, но Эндрю видел не ее. Там он видел улыбку Нила, когда тот смеялся с фанатами, забывая об осторожности. Слышал шепот слов ночью, которые больше никто не услышит. Вспоминал, как скользили чужие пальцы по клавишам фортепиано, а потом по его груди, рисуя буквы на языке, который понятен только им двоим. Эндрю помнил вкус крови на губах, когда они не могли остановиться. Помнил, как Нил засыпал, зарывшись лицом в его шею, и вздрагивал посреди ночи, не признаваясь, от чего. Нил никогда не говорил «прощай», ни разу. Это всегда было «до встречи», будто бы он знал, что мог подарить ещё одну им двоим. Он всегда был, пока не становился невыносимо настоящим, слишком живым, чтобы Эндрю мог в это поверить — тогда Нил исчезал, будто бы чувствуя, что его стало больше, чем им двоим можно. И теперь он не был просто Нилом — он стал сыном Веснински; именем, стоящим рядом с Жаном; целью, заказом, поводом это всё закончить. Эндрю стер ладонью лицо, как будто мог убрать простым движением настоящее, которое происходило с ним. Он не плакал — это чувство он продал еще в свои тринадцать, за горький опыт, что слезы ни к чему хорошему не приведут. Он не плакал, но внутри было опустошение, настолько четкое, будто вместо сердца поставили вакуум. Эндрю знал, что не сможет убить Нила. Но так же он знал, что не может не пойти на свадьбу. Ему важно было видеть Нила, слышать, спросить, понять. Будто бы это всё ему досталось за то, что отнимает «хорошее» у других. Отнимает счастье у собственной семьи, с которой был знаком лишь по фото в рамке. Он глотнул снова, на этот раз медленнее обычного, потом лёг прямо на пол, лицом к потолку. Эндрю нуждался во времени. Совсем немного. Ему просто надо помолчать и чтобы другие тоже молчали. Потому что завтра начнется точка отсчета, где надо будет согласовывать план. Начнется настоящий ад. А сейчас? Сейчас пусть все остановится, хотя бы на несколько часов. Эндрю прикрыл глаза от пульсирующей боли в висках. Пальцы все еще держали бутылку, но уже без сил. Он не засыпал, скорее просто исчезал, совсем по чуть-чуть. Точно так же, как это сделал Нил в январе. — Нил, блять, — с раздражением, но тихо, почти беззвучно, кинул Эндрю в пустоту. И в ту же секунду раздалась вибрация на втором телефоне. Такой рингтон стоял только на одного человека. Дисплей отобразил входящий вызов от «Нил», не «Джостен», не «Веснински». Просто «Нил». Как будто ничего не изменилось, как будто Эндрю не стоял перед выбором: жить дальше, наслаждаясь последним моментом, или снова сломать себя, чтобы не чувствовать. Чтобы это снова стало просто работой. Звонок продолжался. Эндрю смотрел, не двигаясь. Пальцы слегка сжимали горлышко бутылки. Вибрация будто бы отбивала его собственный пульс или обратный отсчет до совершения ошибки. Ответить — значит признать, что скучал, что верил в них, что хотел понять. Сбросить вызов — возможно, потерять навсегда. Экран мигнул, намекая, что осталась последняя секунда. Эндрю потянулся пальцем, медленно смахивая принятие вызова. Экран загорелся, высвечивая знакомое имя и номер внизу. Эндрю поднес телефон к уху, ничего не говоря. — Если ты сейчас грустно сидишь у себя и снова думаешь, как бы драматично уничтожить свою душу в алкоголе — прекрати, — веселый, знакомо-нахальный голос врезался в тишину, как будто ничего не случилось, как будто мир не изменился сегодня. — Я на нашей лестнице, с твоим любимым мороженым. Если ты не явишься в течение семи минут — съем все сам. И ты знаешь, я абсолютно не шучу. Молчание. Эндрю снова закрыл глаза, прижимая телефон к уху чуть крепче, чем это стоило делать. — Ты звонишь, чтобы предложить мороженое в час ночи? — голос у него был отточено ровный, как лезвие, почти скучающий. — Я звоню, потому что даже если ты мне сейчас врежешь по лицу за несоблюдение режима, я все равно предпочту это, чем не слышать твой голос вторые сутки, — Нил засмеялся. — И потому что я знаю, как ты любишь фисташковое, когда тебе особенно хреново. А судя по тому, как ты не читаешь сообщения и по твоему голосу из трубки, ты снова заперся в своем скворечнике. Уголки губ дрогнули, но не в улыбке, в чем-то близко похожем, более живом, чем все, что было с его лицом вчера. Он все еще помнил. Чертов Хэтфорд. — У тебя шесть минут. — Оскорбительно мало. — Ты сам тратишь время. — Буду через пять. — Вот, так дела и делаются, — Нил снова засмеялся в трубку, шепнул тихое «жду» и сбросил вызов. Они спрятались за пожарным выходом старого склада — тот самый, где Эндрю в юношестве дрался за деньги. Теперь здесь было тихо, сыро и пахло железом вперемешку с поздней весной. Где-то вдали раздавался стук колес последних машин, кто-то в окне напротив ругался, но все это было где-то вне их зоны досягаемости. Здесь — только они и их дыхание. Нил сидел рядом, вытянув ноги, подперев спину о стену, держа в руках мороженое — оно уже почти растаяло, но все еще упрямо сохраняло форму в своей бумажной обертке. Он протянул его Эндрю, не глядя. — Надеюсь, я угадал, — сказал Нил совсем тихо, будто опасаясь разрушить покой вокруг. Эндрю молча взял. Не благодарил — он никогда не благодарит, но и не оттолкнул, а это значило, что Нил выиграл. Минуты капали, как тающее мороженое. Они просто сидели в тишине, без лишних «расскажи что-нибудь» или «что случилось?». Только стена за спиной, целая ночь впереди до завтра и дыхание рядом. Теплое, ритмичное, слишком привычное. Оно уже было частью Эндрю, так просто от этого не откажешься, не забудешь. Эндрю не мог. Иногда — только иногда — он думал, что мог бы забыться в шорохе вздохов Нила. В том, как он дышит — будто специально, чтобы Эндрю знал, что он здесь, что он жив, что он не уходит. — Помнишь, — Нил вдруг нарушил тишину, не оборачиваясь. — Как ты сказал, что не веришь в «мы»? — Помню. — А я все равно продолжаю считать нас «мы». Даже если ты пока не с нами. Даже если ты на войне. Эндрю не ответил, он просто закрыл глаза, прислушиваясь к ночи, к чужому дыханию. Он не мог его потерять.