Angels don’t soar

В ушах гудел рев мотора, перекатываясь по черепу, вперемешку со стуком колодок о каждый попавшийся камень. Стекла дрожали, стрелка спидометра ползла вверх, оставляя за спиной любой знак ограничения. Эндрю не видел перед собой ничего, кроме холодных голубых глаз, застывших в голове. Таких же, какими на него смотрел Нил полчаса назад. Он моргнул, но образ не исчез. Руки будто бы до сих пор были в свежей крови, которая еще не успела застыть, оставаясь слишком теплой. Эндрю точно знал, что смыл все с себя сразу, как только удалось найти бутыль воды в угнанном автомобиле, но ощущение того, что он до сих пор в крови, так тонко проникающей под собственную кожу, не покидало его. И чем дальше он ехал, тем меньше был уверен, что вообще способен от нее избавиться. Рене. Не Натали, и не сотни имен, которые они успевали себе придумать в своей сфере — Рене — Эндрю знал это имя столько лет, что оно всегда звучало в голове фоном, как привычная мелодия, к которой нет вопросов. Имя из старых стен, из запаха пыли и зубной пасты на двоих, из сиротских зим, проведенных под одним пледом. Теперь оно останется там навсегда, как память о плотно сжатых губах, о потухшем гневе в ее глазах и последнем дрожании ресниц. Эндрю не был уверен, какая именно эмоция застыла на чужом лице: боль? Понимание? Кейтлин смотрела иначе. Их нельзя было сравнивать, но факт того, что он уже держал так человека, в точно таком же положении, заставляет почувствовать каплю холодного пота, стекающего по спине. Кейтлин была не игрой, четко расписанной в листе заказа для левых людей, о которых Эндрю никогда не узнает, — она была репетицией его собственных чувств. Сначала ему необходимо было убить объект, ценный для его копии, будто бы просто посмотреть за этим всем со стороны, каково это — терять кусок себя, а потом сделать это по-настоящему. Убить Рене. Потерять последнюю связь с собой настоящим. Окончательно. Вдох. Нет. Не так. Вдох. Легкие не слушаются, хаотично забирая и отдавая воздух обратно. Сердце пульсирует в такт ударам по вискам, словно чем-то тяжелым. Эндрю пытается собраться, пытается увидеть перед собой хоть что-нибудь, кроме бледных губ Рене, не вылезающих из памяти. Левая рука скользит по нагрудному карману, с силой сжимая сердце. Колющая боль ударяет тут и там, мешая сконцентрироваться на следующем шаге. В зеркале заднего вида появляется блик, окончательно сбивая с толку. Взгляд молнией скачет по сторонам, убеждая, что сзади на трассе никого. Через десять минут блик повторяется, как раз в тот момент, когда Эндрю сворачивает. Он убежден, что видел капот черного джипа за собой. За ним следят. Лес начинает густеть, больше не напоминая о цивилизации и о том, что где-то недалеко целая роща свадебных усадеб. Высокие сосны паутиной тянутся вверх, закрывая собой солнце. За ним следят теперь не только люди, но и Бог. Или во что там верила Рене. Эндрю видел крест на ее груди, но именно сейчас, после последнего ее вздоха, именно сейчас крест вырос и на его груди тоже. Только тот был не спасением, а напоминанием, что Эндрю давно не человек. Он всего лишь сгусток ненависти и беззакония с оружием в руках. Машина вылетела на новый отрезок дороги. Где-то в глубине этого несвязного кошмара зазвенел телефон. Эндрю не сразу понял, что это за звук. Пальцы дрожали, когда он оторвал руку от руля и достал устройство. Имя на экране будто прожгло сетчатку: Нил. Звонок продолжал идти, и чем дольше Эндрю смотрел на него, тем больше все внутри выворачивалось наизнанку. Голос этого имени жил где-то в груди — слишком близко, к тому месту, где могла быть душа. В этот раз ему точно нельзя брать трубку. Пальцы сами выключили звонок. Телефон полетел на пассажирское сиденье, а Эндрю чуть сильнее выжал газ. До белых костяшек вцепился в руль, пока скорость не подскочила ещё выше. Тело отзывалось паникой, но сознание было пугающе пустым. Повсюду на коже остались следы, которые не отмоешь ни одной тряпкой — они засели в памяти. Эндрю знал, что долгие пятьдесят минут назад сделал то, чего не сможет ни объяснить, ни исправить — он выбрал защиту своих чувств, даже от того, кто вырастил его, только чтобы эти чувства могли жить и выступать на сцене дальше, — когда всю жизнь его учили выбирать мозг. Сейчас ничего не оставалось, кроме как купить себе новую кожу, оставить настоящего себя там, в беседке, где, возможно, до сих пор сидит Нил с застывшим взглядом голубых глаз, перепачканный в чужой крови и с надеждой на настоящее будущее, о котором он так мечтал. Без боли. Без проблем. Без Эндрю. Ведь такие, как Эндрю, не могут долго быть счастливы и приносить счастье в ответ. Дорога резко свернула. Эндрю не стал сбавлять скорость. Пальцы сами дернули руль чуть сильнее, чем надо. Вспышка. Глухой удар. Машина потеряла сцепление, боком полетев в кювет, ветки хлестнули по стеклам, мотор продолжал противно реветь, пока не заглох окончательно. Он не вздрогнул. Все произошло как надо. Когда машина остановилась, едва не перевернувшись, Эндрю замер, прислушиваясь к собственному дыханию, но ничего внутри не подавало сигналы о поломке. Он спокойно открыл дверцу, тихо вылез из салона. Бровь источала кровь, неприятно попадая на ресницы, пока мозг работал с пугающей ясностью. Идеальная постановка аварии, с изображением брошенной машины и потерянным телефоном где-то в недрах кресел. Этому их учили прежде, чем взять на контракт. Такой маневр мог обеспечить время для того, чтобы скрыться от погони. Эндрю двинулся в сторону леса, постепенно увеличивая скорость. Он бежал туда, куда надеялся никогда не попасть. Здесь, между знаком о границе штата и глухой рощей, был построен дом, больше смахивающий на недостроенный сарай небольшого размера, как раз на такие случаи, когда выходов из ситуации ну, примерно — ноль. Дом, где ни один сигнал не проходил через стены, где ни одно имя не могло настигнуть его, где он должен был умереть, если бы мир перестал снабжать его кислородом. Каждый шаг вглубь леса отзывался хрустом под ногами, дыхание становилось хриплым, но в теле по-прежнему не было страха, только странное онемение, будто бы он наблюдал за собой со стороны. Стены убежища поросли мхом, металлическая дверь с годами поржавела, противно скрипя при открытии, но все еще была пригодна к использованию. Эндрю вспоминал, как сам заливал бетон, как таскал вещи по ночам, будучи уверенным, что никогда не захочет переступить этот порог вне рамок стройки. Но сейчас все изменилось. И пока холод здешних плит встречал его внутри, Эндрю не боялся умереть. Он боялся в последнюю минуту вспомнить не Рене, а медные волосы Нила. Время растворилось. Дни слиплись в одно вязкое марево, где часы больше не имели значения. Там, в глубине леса, под бетонной крышей и скрипом старого металла, он перестал быть кем-то. Даже имен и погонял больше не осталось. Эндрю пил все, что мог достать из старых запасов. Спал урывками, просыпаясь в холодном поту от криков, не принадлежащих ему, но плотно засевших в голове. Мысли блуждали по кругу: крик, нож, кровь, глаза Рене перед последним вздохом. И сквозь все это — лицо Нила, его смех, голос после выступления, чуть охрипший, но счастливый видеть Эндрю, губы, шепчущие что-то нелепое, в духе «в том ларьке мороженое стоит всего три доллара, пошли». Голова гудела, как после удара, не физически, а где-то глубже, где не поможет ни одна таблетка — в самой основе. Внешний мир остался за бетонной стеной, телефон выброшен, документы уничтожены вместе с машиной. Пистолет разложен и снова собран слишком много раз, что Эндрю стал забывать, зачем он вообще нужен, кроме как пустой игрушки для его рук. Он почти не ел. Иногда курил, хотя давно бросил после нескольких слов Жана. Иногда выходил из укрытия и сидел на корточках у порога, слушая, как ветер колышет верхушки деревьев. Все вокруг было иллюзией спокойствия, пока внутри Эндрю происходил шторм. В какой-то момент он поймал себя на том, что даже Бог, если тот существует, следит за ним. Не глаза камер, не чужое оружие, шныряющее меж деревьев по картам, а что-то древнее, чего не обманешь и не убьешь. Образ креста все чаще представал перед глазами. Словно вместе с Рене ушла не только душа, но и защита Эндрю от собственной совести. Это что-то древнее и разумное смотрело на Эндрю всегда, переступая вместе с ним порог дома. Это была не Рене, — она приходила только поздно ночью, вселяясь в сон. Каждый раз стояла на краю обрыва, за которым бушевало море, смотрела на него так тепло, как умела когда-то давно, пока за спиной Эндрю не вырастал Нил. В миг ее лицо искажалось — оно больше не было прекрасным, на груди росло пятно черной крови, точно такой же, в какой были руки Эндрю. Оно росло, стекая на песок, черный ручей ускорялся, нападая на Нила. Кровь Рене душила его, а тот стоял, не прося Эндрю ни о чем. И в каждом таком сне Эндрю терял двоих, оставаясь в том мире один. Паралич душил его, заставляя просыпаться и мучиться так с открытыми глазами. Бессонница стала привычной подругой, приходящей каждый день. Теперь Эндрю спал только днём, короткими урывками, пока крик очередной птицы не пронзит ухо слишком громко. Feathers burned and turned to ash A hollow scream a lightning flash Это слова из песни, которую писал Нил, пока лежал головой на коленях Эндрю. Он любил закусывать кончик карандаша, пока его пальцы ног смешно болтались из стороны в сторону. Эндрю любил наблюдать за таким Нилом, видеть, как собираются морщинки на его лбу, как появляются слова на бумаге корявым почерком. Нил часто писал про себя — это была его своеобразная терапия после всего, что он пережил за жизнь. Нил писал про свое прошлое, а Эндрю видел в этих текстах свое настоящее. The halo cracked it can't abide Every angel hides a monstrous side Эндрю — дефектный монстр, не способный убить все эмоции внутри. Перед каждой рюмкой появлялся Нил, бережно поглаживающий его руку. Он никогда не осуждал, не задавал лишних вопросов, не лез копаться в голову Эндрю, желая расставить там все по местам после многолетнего бардака. Он просто был рядом. Всегда. Даже сейчас, когда это не было возможно. Они вместе тихо пели песни, включая те, что еще не успели выйти, но Эндрю слышал их достаточно, чтобы запомнить. Так он никогда не оставался наедине. Рене приходила ночью, Нил — днём, а Бог был всегда. Эндрю с ним не говорил, не молился, не исповедовался, как сделал бы любой бандит, кого он знал в своей округе. Он просто смотрел на небо, туда, где были нарисованы Его глаза, а на него смотрели в ответ. Они играли в гляделки, кто больше кого осудит за все совершенное. Разговоров стало слишком много, в голове стало слишком шумно, а Бог все молчал. Эндрю не выдержал, все в этом доме стало невыносимо. Он принял решение бежать. Это был одиннадцатый день со свадьбы. Ранним утром, когда лес еще был залит серым рассветом, Эндрю закинул старый рюкзак через плечо, спрятал пистолет за пояс и пошёл к трассе. Любая машина, любой автостоп должен был стать пропуском к новой пустоте, просто в другой локации. Эндрю было без разницы, в какую сторону ехать, главное, чтобы подальше отсюда. Подальше от голосов в голове. Они пришли недавно, ульем разрастаясь внутри, совсем неотличимые от реальности. Голоса жили под кожей, в ребрах. Скручивали память в узел, таскали за собой обрывки слов и шорохи рук, выдранные из других дней. — Я серьёзно, — Нил усмехнулся тогда, в той жизни, в которой всё ещё существовали закаты, сигареты на лестнице и глупые разговоры о счастье. — Если бы мне оставалось жить один день, я бы всё равно сел писать песню, у меня слишком много недописанных. Он стоял напротив Эндрю в полутени, с растянутом чёрном худи и с вечными мозолями на пальцах от частой игры на гитаре. Волосы пушистые после недавнего душа, губы влажные после поцелуя, а глаза сияли так, будто этот человек никогда не видел тьмы. — Ты ненормальный, — ровно сказал тогда Эндрю. Нил только пожал плечами, сладко проговаривая: — Ты такой же. Нил всегда был ближе, чем стоило бы. Именно это и пугало в нем, в них двоих. Эндрю помнил всё до запаха их кожи, до хруста вафельного рожка в его пальцах, потом мороженое таяло, а вместе с ним и весь тот искусственный мир в голове. Сухие ветки хрустели под подошвами берцев — единственная обувь, которая была внутри хижины. Всю одежду со дня свадьбы Эндрю сжег в тот же день. Рука покоилась внутри кармана, поглаживая рукоять пистолета. Пальцы чуть дрожали, но не от страха, а от того, в каком состоянии находилось тело после сбитого режима. Чуть левее, на противоположной стороне обочины виднелась машина. Двигатель ещё теплый, значит, брошена недавно, вероятно, водитель просто отошел отлить в кусты. Салон пуст, дверь заблокирована, но вскрыть такую модель было на раз-два. Эндрю не раздумывая оказался внутри, затем склонился над замком зажигания. Щелчок. Что-то колющее ткнулось сзади в шею, похожее на острие ножа. Мгновение, и тело, перестав слушаться, полностью одеревенело. Послышались голоса, но теперь они были вне мыслей. Настоящие. Живые. — Двигай быстро. Зрение плыло, размывая все перед собой. В последний момент Эндрю выдохнул что-то бессмысленное, может, имя, может, ругательство, перед тем как тьма поглотила глаза полностью. Когда он очнулся, вокруг пахло дорогим табаком и хлоркой. Рядом приглушенно говорили на французском, скорее перебрасываясь матами, чем реально что-то обсуждая. Руки были связаны за спиной, тело затекло от такого положения, во рту все высохло до противного скрежета зубов. Эндрю чувствовал свежий порез на шее и пару гематом на руках и ногах, вероятно, полученных от добрых рук тех, кто его нес в эту камеру. Она точно не принадлежала государственным органам. Из железных прутьев кое-где был выкован фамильный герб, такое Эндрю умел отличать из собственного опыта по определенным завиткам, присущим только таким обозначениям собственной территории. Затуманенный взгляд еле хотел фокусироваться, но когда получилось разглядеть узор, пришло понимание, что это точно не кто-то из знакомых кланов или неугомонных заказчиков. Эндрю видел этот герб впервые, но иррационально чувствовал, что уже с ним знаком. Эта камера не была похожа ни на одну, которую посчастливилось видеть Эндрю до этого. Вместо холодных стен из камня они были из молочно-белой плитки, какой обычно отделывали ванную комнату. Потолок казался бесконечным, линии размывались в слишком светлом пространстве. Глаза жутко слепила лампа, как бывает, когда слишком долго находился в темноте. Эндрю зажмурился, одновременно наклоняя голову набок. Мышцы шеи сразу же свело судорогой, и он едва не выдохнул вслух от острой, тянущей боли. Все тело ощущалось будто чужое, а в голове пусто, впервые с того дня. Не было голосов, воспоминаний, желания заснуть и не увидеть завтрашний день, лишь тягучая боль в висках. Пол был теплым, в тот момент, когда Эндрю предпочел бы холодный камень. Настоящие страдания должны ощущаться по-другому, попытки выжить разум из тела заключенного не должны выглядеть так стерильно, будто бы это все сделано не для допроса, а для того чтобы провести тут операцию. Эндрю перестал что-либо понимать. Он медленно открыл глаза, раз за разом приучая себя к лампе. Сразу стали заметны потолочные панели со встроенным сплошным светом. Углы комнаты были все округлены, ни одной прямой линии. По диагонали напротив стоял приколоченный к полу стол, на котором лежали какие-то инструменты. Все как в больничном крыле для тех, кто склонен причинять себе вред. Эндрю не заметил отсутствие разговоров по ту сторону. Теперь он сидел в тотальной тишине, где было слышно лишь гул ламп и хаотичный стук собственного сердца, будто бы он разучился правильно дышать. В голове не было понимания, зачем его нашли и притащили в это подобие белоснежной клинической коробки. Эндрю продолжал лежать, медленно расплетая в уме сеть пустых мыслей, как будто их вообще было за что расплетать. Комната всё еще не давала ответа, оставаясь пустым квадратом. Тишина давила со всех сторон, липла к коже, как пленка, не давая вздохнуть полноценно. Ни звука, ни шороха, только его собственное тело, заточенное в четырех белых стенах. Может, он просто сошел с ума где-то между свадьбой и лезвием в шее Рене? Казалось, что углы скруглены, только потому, что люди, попадающие сюда, рано или поздно пытаются вцепиться в стену, выцарапать выход отсюда ногтями. Он чувствовал, что его сюда не просто утащили, а выбрали, как важную деталь пазла в чьей-то картине. Или все куда проще — Эндрю умер, а это распределительная комната, прежде чем попасть в ад, если он заслужил хотя бы его. Одежды на нем не было — только лёгкая, странно плотная рубашка, застёгнутая сзади, как у пациентов в психиатрии. Запястья все еще пульсировали болью, значит, все-таки он жив, а иначе бы не чувствовал, как течет кровь по спине из раны на шее. Кто они? Почему молчат? Мир не прояснялся, размываясь еще больше. Вокруг не было времени, только белый цвет. Эндрю не знал, сколько пролежал так. Глаза начали слезиться, но он не моргал принципиально, будто бы, если он закроет глаза, все начнется или закончится навсегда. За всеми этими раздумьями Эндрю почти не заметил, как к нему пришли. Он замер, не сжавшись, нет, а почти обострив дыхание, чтобы не выдать, насколько напряжены были мышцы спины. Привыкший встречать опасность с открытыми глазами, теперь страдал от того, что они слипались от света и, возможно, от общей усталости тела. В трех футах от него выросла высокая фигура в медицинском халате. Мужчина шагал уверенно, держа в руках поднос, на котором были разложены бинты, спирт, шприц и ампулы. — Постарайся не дергаться, — сказал он негромко, без акцента, как ожидал Эндрю. — Я сейчас обработаю раны. Приказ сверху, — хмыкнул. — Ты им живым нужен. Эндрю молчал, даже когда тот коснулся шеи спиртом и аккуратно промокнул кровоточащий порез. Не стал отдергивать руку или впиваться ногтями в чужой халат, только следил за глазами напротив — серыми, и ничего, кроме усталости, он в них не увидел. Медик работал быстро, точно понимая, что время ограничено и нельзя болтать лишний раз. Когда он заканчивал перематывать левое запястье, предварительно высвободив обе руки, дверь щёлкнула во второй раз. Дверь открылась тяжелее, чем в прошлый раз. Эндрю даже не стал поворачивать голову, заранее зная, что это не охрана. Так входят те, кто имеет власть. Первым переступил порог мужчина лет пятидесяти, с редкими седыми прядями на висках и тростью в руках, скорее для красоты, чем для прямого назначения. Выглядел он на английский манер. На темно-синем костюме была приколота брошь в виде семейного герба, точно такого же, как на прутьях камеры. У него была расстегнута первая пуговица рубашки, чтобы казаться «своим». Но его взгляд оставался безразличным, за каждым движением чувствовалась уверенность и твердость. Стюарт Хэтфорд. Эндрю видел его мельком на свадьбе. За господином вошли ещё двое высоких мужчин — не бугаи, нет, скорее те, кто умеет стрелять в любом положении и с любой точки. Один сдержанно проверил петли на двери, второй остался стоять у стены. Охрана такого типа не разговаривала, только в случаях, если им дадут голос. Старая школа. Медик бесшумно покинул помещение, оставляя за собой шлейф смешанных запахов медикаментов. Стюарт кивнул своим парням, чтобы те быстро принесли стул. Они легко усадили на него Эндрю. Теперь создавалась иллюзия равных переговоров, будто бы они партнеры, и никого в этой комнате не крали, чтобы поместить силой. Стюарт подошёл ближе, посмотрел на Эндрю — не как на пленника, скорее как на инструмент или на раненого волка, который ещё может пригодиться, если правильно затянуть ошейник. — Мистер Миньярд, — мягко произнес Стюарт, не садясь, но и не нависая над Эндрю. Голос был поставлен — чистый баритон, в котором удивительно сочеталась учтивость и власть, легкий британский акцент. — Думаю, вы должны догадываться, почему состоялась наша встреча. Эндрю молчал, в его взгляде не было ни вызова, ни страха, только пустота и глубокое, почти безразличное ожидание. Стюарт кивнул, как будто это молчание было нормой, даже желаемой формой ответа. — Не будем играть в допрос. Я больше предпочитаю прозрачность, — продолжил он и, окинув взглядом комнату, добавил почти иронично: — Насколько она уместна в сложившейся ситуации, конечно. Он прошел по комнате, ни разу не стукнув тростью, значит, она и правда служила больше аксессуаром. Его спина была ровная, каждый шаг неспешный и, самое главное, бесшумный. Эндрю неосознанно навострил уши, привыкший измерять уровень проблемы по звону чужих шагов, но ничего, кроме легкого шороха брюк, не было слышно. Стюарт не спешил продолжать. Он подошел к столу, легко провёл пальцем по его краю, оставляя за собой тонкий след на идеально чистой поверхности. Потом вздохнул — не устав, а будто вспомнив что-то ненужное. — Было у меня два пса: один белый, другой серый, прямо как в сказке про гусей, — начал он снова, с тем особенным шепотом, когда говорят не вслух, а практически заглядывают внутрь человека. — Оба выросли в одном сарае, я забрал их оттуда ещё щенками. Они были умны, но каждый по-своему. Смышленые, в меру игривые, им хватало ума не подходить, если знали, что сделали что-то не то. Моя покойная сестра любила обоих одинаково. Стюарт затих, проводя рукой по подбородку, будто бы его челюсть резко заболела, но потом продолжил: — Очередная осенняя охота где-то в лесу под Лондоном. Мы с сестрой решили разделиться из-за любви к соревнованиям: кто крупнее добычу принесет. В назначенное время она не появилась на нашем месте, не появилась и через час. Через два к нам приковылял серый пес, весь в чужой крови. В нем не было ни страха, ни раскаяния. Он просто ждал приговора, что не смог защитить ее жизнь. Он замолчал, повернувшись к Эндрю, тот не сдвинулся ни на дюйм, но в его взгляде что-то изменилось. Легкая дрожь пронзила зрачок не от страха, а от постепенного узнавания того, что сейчас происходит. Он понял, к чему клонит Хэтфорд. — К вечеру нам удалось найти бездыханное тело моей сестры и рядом с ней труп белой собаки. Последние полгода она болела бешенством, незаметным обычному человеческому взгляду. Пару оставленных укусов хватило, чтобы убить Анну. Вдох. — Так вот, — продолжил Стюарт чуть мягче. — Я позволил серому псу остаться, не стал его казнить за оплошность. Эндрю все еще не шевелился. Он сидел с идеально прямой спиной, будто бы кто-то воткнул в него штырь, который не позволял согнуться ни физически, ни морально. Только пальцы чуть вздрогнули, почти незаметно, когда Стюарт произнес имя: Анна. Тон, в котором оно прозвучало, был слишком бережным, чтобы оставаться просто частью истории. — Я позволил ему остаться, — повторил Стюарт, — но не из жалости, не от щедрости своей души, — он весело хмыкнул, будто бы сам не верил, что у него может быть что-то, кроме холодного мозга. — Просто потому, что даже пес, который не справился однажды, может стать опасно полезным, если знает, кого кусать и с какой силой. Он подошел ближе, теперь уже почти вплотную. Эндрю поднял взгляд. Тот самый момент, когда кто-то смотрит тебе в глаза — не чтобы запугать, а чтобы оценить, из чего ты склеен и сколько ты можешь стоить по его личному курсу. — Я знаю, что ты чувствовал, когда держал в руках тело Натали, — тихо сказал Стюарт. — Знаю, потому что видел, как смотрят те, кто не хотел делать то, что противоречит ему самому, но в конечном итоге сделал. Он чуть склонил голову. — Вот только есть деталь, которая отличает тебя от тех ребят — ты не бежишь спасать свою шкуру, прося прощения. И это делает тебя ценным. Понимаешь? Эндрю сжал челюсть. Вопрос был риторическим, потому что Стюарт и без того понимал, что Эндрю все давно уловил. Пауза повисла тяжело, как хрупкий стеклянный шар, готовый разбиться. — И что теперь? — наконец спросил Эндрю. Стюарт хмыкнул, отступив на шаг. — Теперь я даю тебе выбор. Либо ты работаешь на меня, встав под герб нашей семьи. Без чувств, без душевных приступов и глупостей, как положено таким, как ты. Но не от того, что так написано в твоем приказе, а потому что ты знаешь, чем может закончиться твоя ошибка. — А второй вариант? — спросил Эндрю, будто уже знал ответ. Стюарт усмехнулся без улыбки. — Второй — мы тебя отдадим всем тем, кто будет рад тебя встретить за все, содеянное в их жизнях твоими руками. Он поднял бровь. — И поверь, список таких людей длиннее писем к королевским особам в шестнадцатом веке. Молчание. Гул лампы над головой стал казаться слишком шумным, а стены еще ослепительнее. — Почему я удостоился все это слушать от Вас, а не просто от любых гончих? — спросил Эндрю, не меняя тона. — Потому что ты защитил Натаниэля. Имя прозвучало, как холодная пощечина. Эндрю неосознанно захотелось поправить его на привычное «Нил». — Неосознанно или нет — ты встал между ним и смертью, а моя семья не забывает такие долги. Даже если мы не уверены, кто ты: белый пес или серый. Эндрю посмотрел на него: в этом взгляде не было благодарности, только усталость и очень тонкое, едва уловимое смятение от факта, что он еще жив. — Я даю тебе сутки, чтобы принять взвешенное решение, — Стюарт повернулся к двери. — Можешь встретиться с ним. Сказать всё, что считаешь нужным, или не говорить ничего. Рука уже лежала на дверной ручке. — Только учти, Эндрю… Стюарт замер, будто прицелился невидимыми словами. — Если ты снова сбежишь, учти, что тебе больше некуда бежать. Мы последняя остановка перед концом. Щелчок. Дверь открылась. — Завтра утром жду твой ответ. И Стюарт исчез. Через десять минут дверь открылась снова. Охранник без слов пригласил выйти, легкий кивок, как обычно командуют псу. Но в этом движении не чувствовалось презрения — лишь контроль. Эндрю встал. Его тело двигалось послушно, хотя внутри все было не так. Колени страшно гудели, он чувствовал каждую рану и ссадину попеременно. Только сейчас Эндрю понял, насколько его тело устало и изнемогло за все эти недели. Охранник шел сбоку, не говоря ни единого слова, не торопя, хотя Эндрю понимал, что идет медленнее, чем стоило бы в его положении. Коридоры были такие же белые, без камер и зеркал, будто бы тут человеку не позволялось помнить, кто он такой. Секунды тянулись. Эндрю казалось, что они прошли минимум три тысячи шагов, прежде чем перед ними выросла дверь из матового стекла. Здесь пахло совсем по-другому, здесь пахло Нилом. Нил сидел, склонившись к окну, будто слушал не шум улицы, а собственные мысли. На нем была серая толстовка с большим капюшоном, в котором он прятался, когда хотел побыть в тишине; волосы небрежно собраны в маленький пучок; а на руках ни единого браслета, только механические часы. Ладони скользили по экрану телефона, бесконечно обновляя новенький сайт «Ангелов». Эндрю не знал, на что надеялся, стоя вот тут перед ним, на расстоянии нескольких футов. Может, на злость, на крик, вероятно, Нил мог бы его ударить и был бы прав. Но когда Нил обернулся — взгляд был другим. Слишком спокойным и без тени упрека. — Ты поздно, — сказал он. Голос был не похож ни на один из тех, с которым обычно говорил Нил наедине с Эндрю. Слишком сдержанный, с такой ноткой, будто он пытается быть проще, чем есть на самом деле. Нил все еще сидел на широком подоконнике, левое колено подогнуто, правая нога свисала вниз. Тень от окна пересекала лицо диагональю, делая глаза еще ярче, а брови — хмурее. — Я успел подумать, что ты умер. Нил медленно встал. Эндрю заметил, как совсем незаметно дрожат чужие пальцы. — Или сбежал, — добавил Нил. — Почти, — ответил Эндрю. Между ними снова повисла тишина, на этот раз мягче. Они просто смотрели друг на друга, не веря, что все еще способны дышать. — Я не знаю, зачем ты здесь, — сказал Нил, подходя ближе, не отводя глаз. — Но если ты пришёл попрощаться — делай это молча. Значит, Нил не знал ничего о выборе, данном его дядей. Но он не сказал, что не простит. Он не сказал, что ненавидит. Он сказал только то, что Эндрю всё равно уже знал. Дверь закрылась за спиной Эндрю, отрезая путь назад мягким щелчком. Он стоял, не двигаясь, наблюдая, как Нил медленно моргает, точно так же осознавая реальность происходящего. Они остановились друг напротив друга. Между ними было расстояние вытянутой руки, и всё равно оно казалось слишком недосягаемым. Ни один не дотронулся. Ни один не отступил. — Ты ведь знал, да? — спросил Нил, не отводя взгляда. — Что все равно уйдешь, что все оставишь. Даже меня. — Я не собирался. — Ага, как же. Ты всегда знал все наперед — по-другому ты не можешь, вот так жить без плана. Тебе проще выстрелить первым, даже если никто не держит оружие. Молчание, слышны лишь капли воды, стекающие по трубам. Эндрю не двигался, он просто слушал, как дышит Нил. Втягивает воздух сквозь нос медленно, будто принюхивается, будто убеждается, что он здесь. Что это не галлюцинация. — Если ты думаешь, что после всего можешь просто стоять и смотреть на меня, как будто ничего не произошло, — его голос сорвался, но Нил сразу его прикусил. — То ты хуже, чем я думал. — Я не думаю, — Эндрю поднял тяжелый взгляд, как лезвие ножа. — Я пришел сказать, что мы оба живы. И это значит, что ещё ничего не кончено. — Для кого? — голос Нила стал тише, переходя на почти шепот. — Для тебя, кто может исчезнуть в любой момент? Или для меня, кто остаётся в этом грёбаном аду ждать, пока ты решишь убить себя, потому что так проще. Проще не объяснять, зачем надо было становиться рядом со мной; зачем надо было слушать меня так внимательно, запоминая каждую деталь и потом дарить при каждом удобном случае всякую мелочь; привезти меня к группе, которая впоследствии стала мне настоящей семьей. Проще же вообще не объяснять, зачем ты подпустил меня так близко к себе, зачем делил ночи на лестнице со мной, зачем подарил надежду на то, что я ещё могу жить нормально. А потом сбежать, исчезнуть, сделать то, от чего ты всегда отговаривал меня. Эндрю не пытался оправдываться. Он просто стоял, позволяя каждому слову Нила входить в него, как скальпель под кожу. Он не мог сказать, что не думал об этом, что это не было правдой. Именно поэтому он молчал. — Тебе ведь не больно, да? — продолжал Нил, уже не с яростью, а как будто спрашивал о погоде. — Ты ведь умеешь выключать всё, что мешает. Убегать, чтобы чувства не подобрались к тебе слишком близко. Убивать, ведь так можно не разбираться с последствиями. Делать вид, что тебя нет. Он чуть хрипло улыбнулся. — Но даже зная все это, что ты гребаный холодильник, я все равно выбрал стоять тут. — Я тоже выбираю стоять тут, — тихо сказал Эндрю. Нил посмотрел на него остро, словно эти слова он ожидал услышать, но не был к ним готов. — Правда? — спросил он. — А ты уверен, что все еще стоишь тут, напротив меня, а не мысленно убежал за границу этой решетки за моей спиной? Ты уверен, что ты здесь, а не там, где ты обычно обитаешь — в своей голове, где все под замком? Он сделал шаг вперёд. Эндрю не двинулся. — Ты ведь до сих пор не можешь назвать это чем-то настоящим. Нас. Потому что тогда тебе придётся признать, что это не просто случайность. Не просто ошибка, да? Эндрю опустил глаза. На секунду. Этого хватило, чтобы выдать себя. — Я хотел бы, чтобы это было ошибкой, — тихо, но все еще ровным голосом сказал он. — Почему? — Потому что, если это не ошибка, значит… в этот раз я потеряю все, что у меня есть, когда это закончится, — Эндрю поднял взгляд. — А я не умею терять тебя дважды, навсегда. Нил стоял совсем близко, ближе, чем им было положено, ближе, чем можно было, чтобы не сорваться. — Ты уже потерял, — сказал он. — Но я всё ещё стою здесь, — Нил замолчал, потом добавил почти нежно: — Но я все ещё хочу знать, почему тут до сих пор стоишь ты. Эндрю сглотнул. — Чтобы убедиться, что ты дышишь, что ты не стал таким же, как я. — А если бы стал? — прошептал Нил. — Ты бы остался? Эндрю сделал шаг ближе. Между ними не осталось ничего, кроме дыхания и кучи ошибок, которые нельзя было оставить в прошлом, не решив. — Я бы остался, — сказал он. — Только если ты всё ещё хочешь, чтобы я был тут, с тобой. — Я хочу, чтобы ты сначала захотел этого сам. Не потому, что у тебя нет выбора, не потому, что тебя прижали, не потому, что ты должен сделать это из-за чувства вины, а потому что ты не можешь не быть здесь. Со мной. Эндрю медленно вздохнул, впервые с того дня полной грудью. Они оба замерли напротив друг друга: без касаний, без обещаний. Только два человека, стоящие на руинах собственных страхов и все еще смотрящие в глаза напротив. Впервые не скрывающие нож за спиной, слишком чистые друг перед другом, слишком честные перед собой.