Темиртау

      Ночь Антон провёл неспокойно.       Оставшийся один на один со своими мыслями, разгорячённый после пробежки ум ненароком вырисовывал неприятные картины. Поэтому, чтобы заглушить их, Петров просидел с книгой почти всю ночь. С каждой прочитанной страницей тревога немного отступала, но лишь на время. Стоило оторваться от текста, как пугающие образы, словно назойливые мухи, взлетели вихрем в голове.       Глаза слипались. В какой-то момент Антону стало казаться, как буквы начали плясать, прыгать по строчкам, плыть перед глазами. Он кое-как воспринимал информацию, пробираясь сквозь текст и усталость, но периодически смысл ускользал, терялся в переплетениях слов, уступая место той самой тревоге. Буквы взбирались по страницам, отращивая крохотные ножки, выстраивались в нелепые ряды, формируя знакомую, но теперь такую пугающую фразу: «Они меня запомнили».       Когда сознание вновь охватывала паника, Антон снова и снова прокручивал в голове события, пытаясь понять, как же ему следовало поступить. Правильно ли он вёл себя с тем Ромой? Что бы он сделал, если бы мог всё переиграть? Антон размышлял о том, как лучше всего ответить хулигану, если вдруг вновь его встретит. Сказать что-то дерзкое, ответить на выпады, или же проигнорировать, сделав вид, что ничего не произошло? Но отвага не пришла даже под вечер. Он вспомнил, как струсил и как растерялся, и возникни Ромка вновь прямо сейчас в его комнате, Петров бы струсил точно также.        Антон просидел так долго, что усталость начала брать своё. Спина затекла, а мысли становились всё более сумбурными. Что уж говорить о том странном появлении милиционера на пороге собственного дома. После стольких переездов любой образ представителя законопорядка заставлял плечи немного напрягаться. И вот, мозг, уставший от постоянного напряжения, больше не мог бодрствовать. В конце концов, книга выскользнула из рук, а голова, словно подкошенная, рухнула на раскрытые страницы, и Антон провалился в сон, безмятежный, но, увы, недолгий.       Сквозь дрёму он услышал глухой, но резкий стук. Будто кто-то стучал в дверь его сознания, пытаясь вырвать из объятий сна. Стук повторился, на этот раз громче, настойчивее. Антон встрепенулся, и сон как рукой сняло.       Парень распахнул глаза, оглядываясь по сторонам. Белёсые волосы закрывали половину обзора, но он различил очертания пианино. Это была его комната, уже не такая грязная и пыльная, как в первый день приезда, но такая же захламлённая. Быстро осознав, где он находится, Антон поднялся, потянулся, чувствуя себя разбитым. Солнце светило в окно, наполняя комнату ярким светом. Значит, он проспал до самого утра. Что ж, это был отличный результат, учитывая, сколько раз он просыпался посреди ночи за последние несколько дней от ночных разговоров с кухни или кошмаров, где являлись неприятные лица местных маргиналов. До похода в школу оставалось ещё несколько дней, и Петров планировал вновь пошататься бесцельно по дому, пособирать взглядом паутинки и пыль по уголкам, пока родители вновь не насели на него с учёбой.       Антон потянулся, пытаясь разогнать остатки сна. Снизу, с первого этажа, доносились те самые глухие стуки, что разбудили юношу. Переодевшись в домашнее и спустившись, он обнаружил, что это была всего лишь его мама, переставляющая мебель. Разговор с матерью давно перестал клеиться, ещё до того, как они переехали в Темиртау. Однако, сейчас при взгляде на её лицо в голове Антона неизменно возникал один и тот же вопрос: «Сколько ещё продлятся эти ночные посиделки на нашей кухне?» Сначала они его не тяготили, но череда постоянных перепалок с отцом и это откровенно ласковое воркование с Тихоновым, окончательно сбили подростка с толку. Зачем она так? Неужели всё это делается назло отцу?       После завтрака, проведённого почти без слов, парень вышел на улицу. Когда он уже собирался выходить со двора, чтобы немного прогуляться по пустырю рядом, его позвал отец.       — Антон, иди сюда! — голос отца прокатился по всему участку, а парочка птиц громко загаркала, словно отвечая.       Петров остановился у полуразвалившегося забора — одна нога уже стояла на проселочной дороге, другая всё ещё оставалась на территории участка. Словно нехотя, парнишка сунул руки в карманы и не спеша, мелкими шажками, направился обратно к дому. Слинять не получилось.       Стук, преследующий Антона уже целое утро, повторился, но теперь о калитку соседа. Железные ворота на мгновение поддались, но вновь ударились об засов по ту сторону участка. Снова тот же соседский дом, который не мог рассказать о себе ничего, кроме как о крае крыши, голых ветвях яблони и свежих следах машины, которые скрывались под выездными воротами.       — Я ведь говорил, что не откроют. — Блондин с носом зарылся в свой шарф и шмыгнул, смотря вместе с Петровым-старшим на безмолвное ограждение.       — Ну, это не дело, — констатировал мужчина, почесывая лоб под шапкой. — Мы ведь соседи. Ты разве не помнишь, как у нас сосед вечно инструменты одалживал? А как до нас дело дошло, так такие тихонщики попались… И зачем им такой забор высоченный?       Возможно, если бы они не жили почти на самом краю посёлка, и среди них была пара-тройка других домов, они бы так сильно не стремились околачиваться именно около этого дома. Однако реальность была такова, что Антону было ближе дойти до чащи леса, чем до школы. Да и по словам отца, взаимопомощь между соседями просто необходима.       — Захотелось. Или причины были. Край деревни всё-таки. Вдруг здесь волки водятся?       Борис чуть нахмурился.       — Ну-ну, не выдумывай. Мама твоя тут столько прожила и ни разу волка не видела в округе.       Слабо верится.       Антон сложил руки на груди, оглядывая расплывшуюся дорогу с впадинами от проезжающих машин. На улице было холодно и пустынно, особенно здесь, в отдалении от центра.       — Что-то ты бледнее обычного. — Лицо мужчины слегка разгладилось. — Ладно, потом с инструментами разберёмся. Поехали тогда сразу в твою гимназию.       От выражения «бледнее обычного» Антона чуть улыбнуло. Иронично. Он ведь и впрямь бледный как поганка. Спрашивается, куда ещё бледнее-то?       Дверь машины хлопнула. Антон сел на заднее сиденье, уставившись в окно. В салоне было холодно, а еще пахло освежителем для воздуха. Отец, пристегнувшись, прогревал двигатель, что-то напевая себе под нос и роясь в бардачке. Сквозь мутное стекло было видно заснеженное поле, простиравшееся за домами. …Антон надеялся, что хотя бы в школе будет теплее.       Через несколько минут Борис, вырулив со двора, направил машину к школе. Но вспомнив что-то, он развернулся, и они поехали обратно. Антон на мгновение заозирался, смотря то в окно рядом, то позади.       — Мы что-то забыли? — он с любопытством глянул в зеркало заднего вида, смотря в голубые глаза, точь-в-точь как его.       — Да я документы Олькины с твоими на холодильнике оставил, — признался отец, чуть улыбаясь своей же забывчивости.       Через несколько минут машина остановилась у их хиленьких ворот, не заезжая во двор. Да уж, на фоне соседского забора их выглядел лишь как условная перегородка дачных участков. Он не кренился, но подоблезшая краска прямо-таки кричала о том, что забор им стоит обновить. Возможно, это будет их летнее с Олей домашнее задание — раскрасить весь периметр и параллельно прилегающую к нему траву в какой-нибудь ядрёно-жёлтый цвет.       Отец вышел, что-то бормоча себе под нос. Антон остался в машине, но не успел даже о чём-то задуматься, как тяжёлая входная дверь дома вновь хлопнула. Лёгкий шаг отца прошёл по крыльцу, а его щетинистое лицо замаячило в окне вместе с кипой бумаг, сложенных вместе в одну мультифору.       Отец снова завёл мотор.       — Вроде всё, — бросил он, выезжая со двора. Они тронулись.       Выехав на ухабистою дорогу, Борис прибавил газу, но вдруг резко затормозил. Прямо перед ними вынырнул уже потрёпанный временем зелёный жигули. Он выпорхнул со двора дома так резко и одновременно непринуждённо, что отец Антона едва успел затормозить.       Краска этого авто во многих местах выцвела и будто бы даже пузырилась в тех участках, где солнце особенно излюбленно палило в разгар летних деньков. Номера Антон разглядеть не смог, но отметил, что грязь всё равно бы не дала ему их увидеть. Хотя кое-что Петров всё-таки приметил — слегка примятый бампер. Судя по всему, водитель не был из числа аккуратных и не первый раз врезался куда ни попадя.       Антон на мгновение почувствовал, как его нутро немного сжалось. Что-то в этой сцене показалось ему знакомым и неправильным.       Старая, видавшая виды копейка была с затонированными стеклами. За рулём сидел тёмный силуэт. Это, видимо, и был их сосед. Кажется, он бросил короткий взгляд в их сторону, прежде чем вогнать педаль в пол и, дрифтуя по утреннему снегу, ломануться вдоль дороги. Извинений, конечно же, тоже дожидаться не стоило.       Антон лишь нахмурился сильнее, карябая заусенец. Ему вдруг вспомнился тот вечер, когда парень в кожаной куртке выскочил из старого жигули, припарковавшегося у одного из домов. Сквозь привкус сигаретного дыма прорезался голос, тусклый и пустой взгляд зелёных глаз, а ещё ушанка с алой кокардой.       Сомнений почти не было. Это была та же машина, что и в ночь их приезда.       — Вот же имбецил, — тихо выругался отец, переводя взгляд на уже почти скрывшийся жигули.       Их машина тронулась, иногда косясь на очередной ямке, пока Антон не мог оторвать взгляд от собственных рук, которые он продолжал ковырять.       Вероятнее всего, на него так влиял очередной переезд и вся их сложившаяся ситуация с этими постоянными попытками привыкнуть к новому месту. И улицы городов, лица соседей и местных одноклассников никогда не успевали примелькаться. Всё всегда было незнакомым. Чужим. И лёгкое чувство волнения перед чем-то новым не покидало Антона, как и поселившееся в нем странное чувство тревоги. Оно следовало фоном уже некоторое время, но добралось до его сознания только сейчас.       И всё душит и душит это чувство, с каждым днём все сильнее, и всё не получалось понять — есть ли оно на самом деле? Есть ли в самом деле разумный повод так волноваться и переживать о том, что они внезапно переехали? Он ведь ребёнок всё ещё. Разве он не должен, как Оля, бить баклуши и уплетать остатки блинов со стола? И ведь всё начиналось с чего-то совсем незначительного — беспокойные мысли, плохое настроение, которые легко списать на его капризы из-за переезда, но со временем рой мыслей начинал вытеснять даже серую рутину.       Разруха этого посёлка угнетала, обрубая связи и возможности Антона на какие-то высоты в учёбе. Родительские перебранки раздражали, но теперь и пугали. А периодические вечера в компании дяди Кости травили Антону душу, особенно если учесть, что милиционер приезжал как раз по тем дням, когда отца не было дома. И даже если мама не говорила с ним об этом, Антон знал, что упоминать о Тихонове отцу в их доме было, если и не строго запрещено, то уж точно не рекомендовано.       Антон осёкся и сам не понял, как уже вовсю шагал по двору его новой школы, иногда перегоняя отца. ...Выпадать из реальности не было в стиле Петрова.       Взобравшись первым на крыльцо, Антон замер, когда дверь в школу резко распахнулась, а наружу вывалилась толпа школьников. Он сразу напрягся. Однако, как оказалось, это были лишь младшие классы, учащиеся в первую смену, и его ровесников среди всей этой мелочи не было. Антон облегченно вздохнул.       Школа была серой, немного блёклой, но это только пока не пришли тёплые майские дни, когда закатное солнце наполнит классы, а запах сирени въестся на подкорку с мыслями о предстоящем лете. Может, закончив быстренько этот класс, он не успеет нажить себе проблем и продолжит избегать местных одноклассников всё лето?       Объяснив охраннику на входе цель их визита, Антон пошёл вслед за отцом в кабинет завуча старших классов. В коридорах было до странного тихо, и только в одном из кабинетов он услышал какую-то возню и гогот. Проходя мимо, парень мельком заглянул в щель между дверью и косяком, но ничего кроме мелькающих у доски силуэтов разглядеть не сумел.       Дверь кабинета завуча находилась в конце коридора и была массивной, из тёмного дерева. Борис постучал, и из-за двери послышалось приглашающее «Войдите». Антон шагнул следом за отцом. В просторном кабинете за большим письменным столом сидел мужчина средних лет с лысеющей причёской. На стене висел портрет президента.       — Здравствуйте, присаживайтесь, — прозвучал мужской голос, после чего его обладатель указал на два стула перед столом.       Отец сел, Антон последовал его примеру и оглядел сидящего за столом мужчину. Он был худощав, хотя и очень высокий. Его кожа облегала череп, впадшие скулы и такие же посаженные вглубь глаза, скрывающиеся за квадратными окулярами. Он улыбнулся, но тонкие губы сделали его улыбку какой-то несуразной.       — Здравствуйте. — Антон чуть кивнул.       — Здравствуй. С твоим папой мы уже знакомы. Я Степан Николаевич. Рад знакомству. — Мужчина улыбнулся ещё шире. — Итак, Антон, ты уже был на собеседованиях при поступлении в школу? Не волнуешься?       — Да, я уже переходил до этого в новую школу. Всё в порядке.       — Ну, вот и славно. Я просто задам тебе пару вопросов. Борис Евгеньевич, давайте документы. — Худощавые руки протянулись через стол, беря папку и тут же раскладывая документы по столу.       Дело Оли пока отложили в сторону, а вот его — внимательно осмотрели.       — Антон, — начал он, — не мог бы ты рассказать, почему вы решили перевестись к нам?       Довольно странный вопрос, когда на весь Темиртау была одна-единственная школа.       Антон пожал плечами, пытаясь придумать внятный ответ, но на ум ничего толком не пришло, кроме самого очевидного:       — Ну, мы переехали, — выдавил он.       Мужчина чуть запоздало кивнул, вновь опуская взгляд на бумаги. Его устроил этот ответ?       — У нас школа достаточно хорошая, учителя опытные, много лет преподают. Но у нас уже идёт четверть, и тебе придётся навёрстывать упущенное.       Степан Николаевич перевёл взгляд на отца: «Какие у вас ожидания?»       — Мы понимаем, что будет непросто, — ответил Борис. — Антон готов стараться. Главное, чтобы у него была возможность учиться в нормальных условиях.       Мужчина смочил слюной пальцы, перелистывая листы бумаги. Руки его слегка подрагивали, а глаза прищурились на моменте, когда дело дошло до выписки из классного журнала с оценками и результатами промежуточной аттестации.       — Вижу, что в прошлой школе ты отучился от силы пару месяцев, но оценки неплохие. Ты планируешь потом поступать в колледж?       Этот вопрос поставил Антона в тупик. Да, его оценки не были идеальными. Учителя не успели присмотреться к нему в новом месте и оценивали довольно строго, особенно в последней школе, так как это был лицей, но не настолько, чтобы после одиннадцатого идти в колледж.       — Нет, я хочу поступить в вуз.       — Это хорошо. А куда? И на какое направление, если не секрет?       — В Москву. Если говорить о направлении, то я точно не решил. Либо в строительство, либо на архитектуру.       — О-о, похвально. Так тебе нравится физика с математикой? — мужчина стал идти глазами по списку. — Так-то одни пятёрки... По математике четыре, а по физике три. Для Москвы такие результаты маловаты. Даже для колледжа.       — Я хорошо знаю эти предметы, просто переход из школы в школу повлиял, да и я болел много зимой. — Антон старательно держал лицо, но легкий конфуз он почувствовал.       Гуманитарные предметы ему давались легко, но не от большой любви. Скорее ощущались чем-то незатейливым и отчасти нудным, математика была интересной, а вот с физикой уже были некоторые вопросы. Из раза в раз Антону приходилось разбираться с кучей материала самостоятельно, так как объяснения преподавателей были слишком сумбурными и странными. Создавалось ощущение, что это было чертой большинства физиков.       — Что ж, думаю оценки ты поправить успеешь. Тогда можем тебя в десятый «Б» записать. Там ребят не очень много.       — А класс-то с математическим уклоном? — вклинился вдруг отец.       — Понимаете, у нас тут нет как таковых разделений по профилям. Кроме того, у нас гимназия. Обучение в лицее профессионально ориентированное. Возможно, у Антона там и были такие классы, но у нас все дети учатся вместе. Десятый «А» в классное руководство брала довольная строгая и сильная преподавательница. Она ведет у нас математику, но новеньких посреди года она не возьмёт.       — То есть программа для всех одинаковая? А кружки или дополнительные уроки у вас ведут?       Завуч немного стушевался. Конечно же, тут подобного не было.       — В любом случае, если Антон себя хорошо покажет, то мы, возможно, сможем договориться с Еленой Викторовной и переведём его в «А»-класс в начале одиннадцатого.       Взгляд скользнул к лицу Бориса, и было заметно, что подобным раскладом он был не особо доволен.       — Учебники мы вам выдадим чуть позже. В коридоре у нас висит расписание. Как ознакомитесь — ждём в понедельник на первом уроке. Если меня не подводит память, то у десятого «Б» первый урок — английский язык.       Дверь кабинета завуча закрылась за ними, оставив Антона и его отца наедине с не самыми радужными чувствами. Собеседование прошло, мягко говоря, не очень. Борис ещё какое-то время общался с завучем, закидывая его целой чередой вопросов, ответ на каждый из которых вызывал ещё кучу следующих. Вопросы об опыте учителей, контингенте учащихся, летних уроках для подготовки — всё это давило. Антон хотел поступить в Москву и уехать, но когда условия не располагают к цели, то осознание, сколько же предстоит работы, утомляло.       Они молча шли по коридору, мимо классов, где царила какая-то сонливая тишина. Атмосфера в школе казалась ему затхлой и запущенной.       Отец остановился у входа, ведущего на улицу. Он тяжело вздохнул, потирая переносицу, пока сын повязывал шарф на горле.       — Ну что ж, Антох, — произнёс он, глядя сыну в глаза, — школа, конечно… так себе. Учебники даже не выдали. Это трындец. Тут, похоже, никто особо не напрягается. Придётся тебе самому… Никто тебя тут за ручку таскать не будет, как в прошлой школе.       Он сделал паузу, внимательно посмотрев на Антона, словно пытаясь прочитать его мысли.       Антон молча выслушал слова отца, не выражая ни радости, ни возмущения. На его лице застыло спокойствие, но даже так проглядывала усталость, накопившаяся за последние дни. Он кивнул, показывая, что понял смысл сказанного.       — Да, пап, понял, — ответил он, не поднимая глаз.       Отец снова вздохнул, помолчал немного, пока они не вышли на крыльцо, а потом, словно заводясь, начал опять говорить:       — Да, уж, я поражаюсь местным тут. Не Москва, всё по-другому. Уровень другой, возможностей меньше. Если такая ситуация в семье тяжёлая, то придётся попотеть. Надо стараться, понимаешь? Нельзя спустя рукава всё делать.       Он помедлил, словно подбирая слова, а потом добавил, уже более настойчиво:       — Я знаю, что вам с Олей сейчас тяжело. Но это жизнь. Надо учиться. Если будешь сидеть сложа руки, так ничего и не добьёшься. Надо выкладываться по полной. Понимаешь?       Отец снова вернулся к тому, с чего начал, повторяя одни и те же слова, словно пытаясь вбить их в голову сына. Антон слушал, стараясь не перебивать, но в его душе росло какое-то странное чувство. Он вроде бы всё понимал, но ощущение, что отец говорит в пустоту, не покидало его.       — Да, пап, понял, — повторил Антон в который раз, на этот раз чуть тише, но так же спокойно. Он старался не показывать виду, но в голове проносились другие мысли.       «Понимаю… А он сам-то понимает? — пронеслось в его голове. — Ему-то что, Москва перед глазами с рождения. У него всегда были возможности. А у меня-то всё только начинается, и сразу с такого дерьма…».       Он не стал ничего говорить вслух.       «Вот мама… вот ей бы стоило это говорить», — подумал Антон, вспоминая рассказы матери о её жизни в этом самом посёлке.       Только мама не была особо требовательна к нему в плане учёбы. По большей части, она просто не хотела вырастить ленивого невежду, говоря, как обычно: «Антон — парень. С работой-то не пропадёт».       Была у мамы эта удивительная способность — сочетать мягкость и строгость. В хорошем настроении она была ласковой и понимающей, но в нужный момент эта мягкость мгновенно превращалась в стальной стержень, в уверенность, с которой она принимала решения и отстаивала свою точку зрения. И в этот момент Антон понимал, что с ней лучше не спорить, как и папа.       У Антона, как и у отца, не было этой природной способности. Он либо старался избегать конфликтов, либо терялся, не зная, как себя вести. Он не мог, как мама, одним взглядом утихомирить бурю, поставить всё на свои места. Отец же, хоть и был более уверен в себе, не обладал этой чуткостью, этим тонким пониманием людей, которое так помогало маме.       Именно это двойственное сочетание в характере мамы её безграничной заботы и внезапно вспыхивающей строгости, возможно, и сформировало в Антоне эту покладистость. В детстве он, конечно, мог за себя постоять, да и помахать кулаками ему было не чуждо, но он никогда не был фанатом. Брезгливость к грубости, к таким как Рома, была, безусловно, результатом воспитания, но дело было не только в этом. Ещё одной причиной было то, что решения за него принимали чаще всего другие. Именно поэтому Антон не смог ответить и Роме в той перепалке, так струсил. Не привык он права свои отстаивать.       Отец, не дождавшись ответа на очередную тираду об учёбе, развернулся и пошёл к машине, Антон последовал за ним. Они молча сели в салон, и отец, не проронив ни слова, завёл двигатель. Машина плавно тронулась с места, выезжая со двора школы. Антон отвернулся к окну, наблюдая, как мелькают пейзажи, сменяющие друг друга.

***

      Резкий запах палёных волос ударил в нос. Крышка зажигалки щёлкнула, быстро отсекая доступ кислорода. Смоченными слюной пальцами Рома сжал кончик ленточки, а оставшиеся от колёсика зажигалки следы потёр между собой другой руке. Отложив зажигалку, он перекрутил новую ушанку и взглянул на обугленные завязки наушников. Они причудливо торчали в разные стороны. Стоило Ромке рассмотреть этот новый предмет гардероба, как перед глазами невольно всплыло белёсое лицо. Было сложно забыть того странного паренька, когда собственный элемент одежды каждый раз служил о нём напоминанием.        Этот Антон выглядел до безумия смешно. Высоченный увалень, но толку-то с этого, когда перед Ромой он едва держал лицо. На мгновение Пятифанову даже польстило: неужели он настолько устрашающий? Похвально, хотя, если этот чудик будет каждый раз драпать от него, сверкая пятками, то это уже будет выглядеть странно, и, чего доброго, преподаватели начнут что-то подозревать.       Но в тот день больше всего Рому взбесил взгляд. Тот самый, с которым Антон пялился на него и Бяшу. Пронзительный, колючий, а главное — опасливый, словно свора диких собак охраняла вход в отдел одежды, а не обычные люди. Когда шапку украли, Рома уже успел пожалеть, что не припугнул его ещё на берегу, ведь думал, что донесёт эта Белоснежка, но тот явился к ним во мраке ночи сам. Это не совсем играло им на руку, ибо Рома не знал, сколько Петров простоял в тени домика через дорогу, сколько успел увидеть, но, как оказалось, тот промолчал, мол, не его это дело. Да так смело выдал, что Пятифанов даже удивился, что этот очкарик умеет не мямлить.       Но то, что Петров этот был причудливым, было очевидно. Нет, не настолько, чтобы считать его психом, но то, как он стремался к ним подойти, была ещё та потеха. В голову даже закралась мысль, что паренёк и вправду себе что-то отморозил, но стоило Пятифанову «намекнуть», что если тот посмеет открыть рот, то его трупецкую рожу можно будет искать только во время весенней оттепели, как взгляд напротив задрожал, а губы закусили, сами того не замечая.       Конечно, угрозы были пустыми. Это было бы полным бредом. До убийства Рома опускаться не собирался, да и драться уже особо не любил. Просто приходилось соответствовать, образ поддерживать.       Прислушавшись к тикающим часам, Пятифанов отвлёкся от своих размышлений. Минутная стрелка, которой до двенадцати оставалось лишь одно деление, дрогнула от резкого хлопка по кнопке выключения будильника. Рома вскочил, так резко, что стул едва не рухнул, но он успел его придержать. В отражении шкафа мелькнула фигура в серых трениках. Взгляд с прищуром скользнул по отражению, словно оценивая свой вид на пригодность, но тут же переключился. Засеменившие по ковру ноги принялись рыскать в поисках носков, затем ветровки и, конечно же, свёртка наушников. Уже у порога, когда одна нога была обута, он вдруг метнулся обратно к столу за пачкой «Кента». Рывком схватив пачку, сунул её в карман и только потом шагнул к выходу.

      песня в наушниках: когда я куплю себе пистолет - тараканы!

      Вдоль покосившегося забора хрустел снег под подошвами кроссовок, едва прикрывавших лодыжки. Из-за верхушки ветхого ограждения выглядывала макушка Пятифанова в ушанке. Он блаженно прикрыл глаза, держа сигарету одними губами. Нащупав зажигалку, он закурил, выдохнув клуб дыма в морозный воздух. Громкость в наушниках была выкручена на полную, голова покачивалась в такт музыке. К припеву шаг ускорился, а к ритмичным движениям добавилась покачивающаяся рука, изображавшая игру на гитаре.       — …Что правда, брат, не в размере стаи, а в качестве стали, в качестве стали…! Бля-ядь! — кроссовки заскользили по льду, а походка стала шаткой. Пятифанов вцепился в забор, чувствуя царапающие остатки краски на пальцах. Он скептично осмотрел заледеневший участок дороги и сделал очередную затяжку.       Взгляд опустился на тёмный наушник, покачивающийся на проводке где-то в районе торса. Наверняка он выпал, когда Рома потерял равновесие, и теперь шипевший на припевах певец голосил на всю округу. Сквозь музыку наконец-то прорезался шум затянувшейся зимы. Где-то неподалёку с дерева свалился снег, привлекая внимание Пятифанова. Он затянулся в последний раз и откинул сигарету к остальным бычкам в снегу.       Идя уже по центральной просёлочной дороге, Рома невольно касался взглядом горящих окошек домов, в которых виднелась утренняя возня. По ним легко можно было определить, жили ли в этих домах семьи с детьми или старики, но в доме самого Ромы по утрам почти никогда не горел свет. Не хотелось будить остальных домочадцев, а ещё Пятифанов обожал полумрак. Он чувствовал себя будто в своей среде, когда закутки между домами, тропинки вдоль ёлок и школу освещал лишь рябящий свет фонарей, а всю остальную округу покрывал плотный непроглядный мрак.       От приятной безмятежности отвлекло протяжное бурчание в животе, которое сразу заглушили хлопком по торсу. Впереди уже виднелась школа, но ноги сами повернули чуть в сторону, уходя к небольшому ларьку с цветастой вывеской, и там кто-то стоял. Руки в пуховике уже высовывались из маленького окошка. По ту сторону виднелось лицо полноватой женщины в шерстяной шали и голубом фартуке. Она бросила деньги в монетницу и с громким хлопком прикрыла окошко. Парень напротив невольно вздрогнул, держа пакет с двумя пирожками за хвостик узелка, а после обернулся. Его губы растянулись в улыбке, отчего отсутствие двух передних зубов стало ещё более явным.       — Здарова, Ромыч, — просиял парень, протягивая руку в приветствующем жесте.        Взгляд Пятифанова оживился, губы растянулись в ухмылке, после чего руки пожали в громком хлопке, а чуть позже ему протянули пирожок.       Вдоль дорожки, ведущей к школе, стали раздаваться скрипучие шаги и громкое гоготание двух парней. Громче и чаще смех, сопровождаемый периодическими взмахами рук, доносился от того бурята, что был пониже. Пока он рассказывал очередную сплетню, он время от времени кидал взгляд на своего слушателя, внимательно смотрящего в ответ. Такая особенность Ромыча — внимательный зрительный контакт — часто смущала незнакомцев, но Бяша, уже давно привыкший к ней, не смущался подобного острого взгляда и продолжал повествование.       — И она, короче, говорит Дюхе, что теперь будет мутить с тем торчком из параллели, на. Этому херу наверняка уже четвертак, Викочка же говорила, что это его третий год подряд оставляют в одиннадцатом. — Бурят выразительно посмотрел на друга и рывком отворил калитку, чуть оттолкнув в сторону, чтобы они оба успели забежать. — Опа, а вот и Вика.       Взгляды парней коснулись довольно молодой преподавательницы, поднимающейся на крыльцо школы. От неё всегда пахло духами, и этот раз не был исключением. Она была одета в белую норковую шубу с высокими сапогами, её тёмные глаза обрамляли длинные ресницы, и рваная стрижка на длинных волосах придавала какую-то приятную небрежность. Всё это создавало вокруг учительницы легкую дымку чего-то свежего и обаятельного для этого серого и мрачного поселка, поэтому её урокам внимали практически все.       — Здрасте, Виктория Александровна, — крикнули вслед учительнице, а её слегка растерянный взгляд опустился на двух парней. Заметив их, он вновь стал спокойным и скорее каким-то более снисходительным. Накрашенные губы растянулись в хитрой улыбке.        — Good morning, boys, — нежно проговорила девушка и скрылась в дверях школы.       Парни тупо заулыбались, и Рома почесал костяшкой кончик носа.       — Ты бы её ещё в дверях школы окликнул, на, — хмыкнул Бяша, и тут же получил тычок под ребро.       — Ты сам-то свою рожу видел, пока пялил на неё?       — Но я хотя бы одним взглядом её не пялил, — Бяша вновь гаркнул от тычка, но пришедшегося куда-то гораздо глубже.       Утренняя возня перед первым уроком была просто невыносима из-за галдёжа и визгов первоклассников, но это было отличной возможностью проскользнуть от взгляда дежурных и не переобуваться в лужах от подтаявшего снега. И этой возможностью было просто грех не воспользоваться. Стоило дежурной отвернуться, как парни прильнули к одной из стен коридора и в несколько приставных шагов прошмыгнули мимо, залетая в раздевалки. От очередных курток раскидистые вешалки недобро заскрипели, а во взглядах парочки забурлило волнение, но скрип смолк. Решив не трогать лишних раз и так хрупкую конструкцию, юноши отступили на шаг назад, держа руки перед собой.       Поднимаясь по лестничной клетке, парни продолжали что-то обсуждать, периодически здороваясь с другими кентами, пожимая каждому руку, хотя иногда они даже и не смотрели друг на друга. Это походило больше на обязательный ритуал, в то время как от первоначально заложенного смысла почти ничего не осталось.       — Гуд монинг, Ромыч. А ю реди к нашему лессон? — с отвратительным акцентом проговорил Бяша перед кабинетом английского, отчего на лицо полезла улыбка.       Они оба остановились у двери, предвкушая размеренный урок, где прекрасная Виктория Александровна будет нежным голоском рассказывать тему. Рома и Бяша ничего не поймут, отвечая самыми ломаными фразами на её вопросы, но как и напротив их фамилий, так и напротив фамилий остальных ребят в классе всегда будут вырисовываться пятёрки с извилистыми хвостиками. Такое ощущение, что даже от чернил Виктории шёл приятный запах, как от ручек с запахом фруктов.       Рома открыл кабинет и прошёл вместе с другом за первую парту перед учительским столом, пропустив Бяшу ближе к окну.За длинными жалюзи, тянувшимися от самого потолка до подоконников, изредка мелькали силуэты одноклассников в отражениях окон. Но чаще всего Рома чувствовал чей-то назойливый взгляд. Казалось, непроглядная тьма всматривалась в него, принюхивалась, выслеживала следующую жертву после того непутёвого мальчишки из газет.       Первые минуты после звонка шли медленно, отчего периодически приходилось сглатывать, чтобы не начать пускать слюни. Аккуратненькую сумочку из подобия крокодиловой кожи Виктория Александровна поставила на учительский стол, преграждая Роме почти весь обзор на доску, но это его особо не волновало. Он отклонился чуть в сторону, опираясь с улыбкой на локоть, чтобы увидеть стоящую перед классом преподавательницу.       Было в ней что-то такое эдакое. До этого момента Рома не мог вспомнить кого же она ему напоминала, но вдруг поднятая рука на соседней парте сразу же лишила эту загадку всякой томящей интриги.              …Полина Морозова.              Точно, как же он мог забыть об этой темноволосой девушке, по которой он сох среднюю школу, если не всю сознательную жизнь. Рома бы соврал, если бы сказал, что сейчас она ему ни капельки не нравилась. …Не было в её темных волосах чего-то чарующего и таинственного, а от запаха ежевики не вскруживало голову. Враньё. И всё же, как бы Рома ни старался привлечь её внимание, всё было без толку.       Самое ранее и первое воспоминание с Полиной было пронизано запахом новогодних конфет и веточек ели. Даже в нём Рома претерпевал неудачу, когда пытался впечатлить девчонку отпаданными санками, пока она украшала дворовую ель конфетами. А Рома всё продолжал и продолжал крутиться вокруг этой ёлки, словно заведённый паровозик, желая, чтобы Поля обратила на него своё внимание. И стоило ей это сделать, как он превращался из самоуверенного Романа в Ромку, даже когда им давно стукнуло по двенадцать лет. Он был будто щенок, носившийся за очередным лакомством от хозяйки. Но с того времени утекло много воды. Роме надоел театр одного актёра, а Полине было будто бы все равно. Нет, она оставалась такой же приветливой и очаровательной, но они оба сошлись на негласном правиле оставить этот эпизод в их жизнях как детскую забаву.       Так или иначе, теперь у Ромы был новый объект обожания, но от проведённой параллели между Викторией Александровной и Полиной на языке чувствовался горьковатый привкус. Всё в учительнице было другое и одновременно точно такое же. Только глаза отличали Полину от Виктории.       Прозвучавшее имя одноклассницы в мыслях, заставило Романа громко вздохнуть и прикрыть глаза. Сложно было переварить своё поведение в детстве. Наверняка Полину это ни капельки не волновало. Мало мальчишек за ней бегало? Но сейчас-то Рома был другим. Лицо лишилось детского румянца, взгляд его насупился, а без того сложный характер будто накалился в самых уязвимых местах. Теперь любое свидетельство о том, что какому-то парню нравилась Полина, вызывало приступ ревностной несправедливости. Интересно, замечала ли это сама Морозова?       Решив отбросить домыслы, Рома вернулся из своих мыслей в реальность, как вдруг дверь в аудиторию раскрылась, но парень даже не взглянул в тот угол класса. Наверняка это был один из его опоздавших одноклассников. Тихий голос скромно пролепетал у двери, спрашивая разрешения войти. Этот голос был будто незнаком, но всё ещё не так интересен, как Виктория, чтобы отвести взгляд. Девушка тихонько кивнула опоздавшему, подходя ближе к доске и объясняя что-то по теме урока.       Немигающий взгляд, направленный на учительницу английского, был своеобразным целительным ритуалом. За Викторией было приятно наблюдать, но ещё и в целом находиться именно в этом классе. Кабинет английского отличался от остальных большой иллюстрацией карты мира, такого огромного и необъятного с кучей разных людей, но всех их объединял язык, как бы глупо это ни звучало. От этого чувства сплочённости Роме было всегда невольно приятно на душе…       С недавнего времени кабинет английского даже стали украшать распечатанные на принтере моменты из фильмов. Пятифанов понятия не имел, из каких, но его одноклассницы были просто в восторге от такого нововведения. И хотя предстоящие уроки нагоняли лёгкую скуку, если ему придётся распинаться на тему девчачьих фильмов, но даже так Роме было здесь хорошо.       Можно было отвлечься от недоброжелательных взглядов окружающих. Ведь перебитые в кровь костяшки, ссадины на лице или мозоли на ладонях не давали гарантии, что тебя не будут трогать. Наоборот, некоторых это даже раззадоривало, пробуждало наркоманское чувство азарта повалить соперника посильнее, ударить пожёстче, впиться ногтями глубже в кожу, сделать больнее.        Проходящий мимо силуэт в тёмной жилетке вдруг застыл, закрыв собой любимую учительницу английского. Он никуда не двигался, тупо зависнув перед глазами Ромы. Пятифанов даже вытянул шею, попытавшись разглядеть за спиной опоздавшего Викторию, но без толку.       — Итак, ребята, как и обещала, посмотрим сегодня фильм. Опрос проводить не буду, но попрошу вас выписать незнакомые слова. Потом обсудим их в пятницу, — раздался голос девушки где-то за силуэтом, а шаги её стали отдаляться.       Тут-то Рома не стерпел.       — Слышь, ты чё, прозрачным родился? — суховато прыснул он, поднимая взгляд, а стоящий перед ним парень вдруг тронулся с места.       На мгновение всё остальное перестало существовать, словно мир вокруг замер, оставив лишь их двоих в центре внимания.       «Накаркал…», — прошептал себе под нос проходящий мимо парень, но Рома это услышал, и довольно отчётливо.       Время замедлилось, делая каждое движение до жути долгим, как и этот тупица, стоящий посреди коридора между партами. Поэтому по мере каждого шага блондина искажающееся лицо Пятифанова в гримасе ещё более сильного раздражения можно было рассмотреть на каждой стадии. Можно было отследить, как его изгибистые брови всё ниже и ниже опускаются к переносице, образуя на ней заломы, и также как всё сильнее голова очкарика вжимается в плечи от неловкости и осознания, что Рома узнал его.       Это был Петров.       Он прошёл мимо, почти что сбегая от Роминого взгляда, на самую заднюю парту среднего ряда, и падая на неё со всеми своими вещами.       Рома точно не ошибся. Он обернулся, кладя руку на спинку стула. Ботан стал выкладывать всякие ручки, тетрадки, при этом явно нервничая, и становясь всё более дёрганным по мере того, как Ромка смотрел на него.       Это точно был тот тормознутый из магазина, которому Рома пообещал не самую завидную судьбу, если тот ещё хоть раз обмолвится об обстоятельствах их встречи. С одной стороны, присутствие этого парня давало теперь шанс держать всё в своих руках. Будет возникать — поговорим, не поймёт — силу приложим. И всё же, его присутствие здесь лишь ещё больше подрывало надежду Ромы на спокойные будни. Он до последнего надеялся, что этого москвича отправят в класс для зубрил и мазохистов под руководством их математички, но похоже, что Петров оказался тем ещё лохом, раз оказался в их классе.       — Ромыч, а это случайно не тот пацан из магаза…? — Последние слова Бяша прошептал почти одними губами. — Вот же трындец, на… Я его точно не перепутаю. Нафига его к нам-то в класс подселили?       — Видимо, оценочки не шибко у него в Москве хорошие были, — шикнул Пятифанов, зыркая назад.       Бяша глянул в сторону новенького, старающегося спрятаться за головами одноклассников, а после зашептал:       — Может, он реально со своей семейкой переехал в дом той бабки полоумной на окраине? …Бля, говорили, к ним менты на днях заходили, на. Не по нашу ли душу?       — Чего? — Рома резко повернулся к Бяше. — Какие ещё менты? Он же не дебил, чтобы… блять.       Рома тупо заморгал, глядя перед собой и прокручивая мысль о том, что Петров их всё-таки сдал.       — А я тебе не сказал? Косой говорил, что видел как их ленд крузер проезжал по посёлку, а вечером у дома видел мужика в форме.              — Так это батя, может, их? — Рома цокнул языком. — Может гоняет модный в костюме каком-нибудь. Чего сразу в форме и мента? Он прям видел?       Бяша закивал, глядя в Ромкины глаза. Он ни чуть не врал и верил Косому. Тот не был из тех типов, что ради забавы байки придумывают.       — Не, правда. Он сказал, что как раз на их тачку хотел глянуть, подошел поближе, а там тип с погонами. — Бяша указал пальцем на плечи. — Говорил, что на нашего участкового похож…       Они переглянулись на пару секунд, и во взглядах мальчишек зачитался страх. Страх этот был вызван не только перспективой раскрытия их проделок, но и тем, какие последствия их ждут. Если отец этого мажора души не чает в сыне, то хера с два это дело замять получится. Они же в Москве, настоящие павлины и петухи. Да они в пух и прах растопчут Ромку с Бяшей, а их участковый только рад будет. Похоже, новенький был той еще крысой. Вмешивал родителей и язык за зубами держать не умел.       — Если это так, то пизда ему, — цокнул Рома, смотря теперь куда-то перед собой.       Остаток урока прошёл в тягучем напряжении, но ощущали его лишь трое, а ещё девочки, сидящие за спиной Пятифанова и чувствующие будто ядовитую ауру, окружившую его и все приближённые зоны. Рома ощущал в этой ситуации что-то личное, что затрагивало его намного сильнее, чем Бяшу. Как-никак, у Бяши было не так много докладных, да и волновался он гораздо меньше, если его родители узнают о том, чем они занимаются. У Ромки же даже пульс ускорился от мысли, что уже в эту минуту парочка ментов может стучаться в их дом, чтобы поговорить с родителями. Да, сейчас его мама на работе, поэтому была хоть какая-то отсрочка неизбежного, но ведь так не будет вечно. А если они в школу за ним явятся?…       Щелчок выключателя света просигнализировал об окончании первого урока. Весь класс синхронно замычал от ослепляющего света, сам Рома сдавлено вздохнул. Кто-то стал потирать глаза, будто просыпаясь после сон-часа, а кто-то часто моргать, чтобы противное наваждение прошло. Вскоре все засобирались, складывая в рюкзаки так и не раскрытые тетради с пеналами и следом задвигая стулья. На мгновение поднявшийся шум дал возможность ребятам немного переговорить о плане действий.       — У нас литра следующая. Может, на длинной перемене разберёмся? — Бяша встал в начале прохода, наблюдая за новеньким и как тот второпях собирает вещи, видимо, надеясь слинять.       — На длинной он зассыт и драпанёт как в прошлый раз. А если к училкам побежит, то ещё хуже будет. Если брать, то наживую, — фыркнул сосед и встал с уже накинутым рюкзаком на плечи, как вдруг рядом возник силуэт Виктории Александровны. Рома тут же обернулся, но не успел даже слова произнести или улыбнуться, как она тут же заговорила.              — Роман, занесёте же ключи охраннику? — с улыбкой проговорила молодая преподавательница, надевающая на плечи норковую шубу. Она вложила в мозолистую руку ключи и пошла следом за учениками к выходу из класса. Походка у девушки была лёгкая, а её вопрос, звучавший скорее как риторический, сразу давал представления о том, как же часто Ромка бегал по поручению учительницы туда-сюда.       — Будет сделано, Виктория Александровна! — с мгновенно расцветшей улыбкой проговорил Пятифанов, а после глянул на Антона и осел на край одной из парт.       Собрав последние силы, блондин шагнул в сторону выхода, чувствуя на себе взгляды — острые, цепляющиеся за его силуэт. Антон сделал ещё несколько шагов к двери, но едва он преодолел половину класса, как услышал сухое покашливание, которое пронзило тишину, и сразу за ним тихий, но холодный голос нового одноклассника.       — А с тобой нам надо переговорить. — Рома улыбнулся, но явно наигранно. Чувствовал свою власть над ситуацией. — Ты же не торопишься?       Мысли прыгали во взгляде новенького, не успевая оформиться в целую фразу. Но, хотя бы по этому, Роме сразу стало ясно, что дело тут нечисто. Впрочем, если Петров стремался так сильно именно Ромки, это даже забавляло. Расколоть такого, как Петров, будет легко. Ромка ботанов этих уже который год щёлкал как орешки. Пара взглядов, парочка тычков и грозный тон — и он как шёлковый будет, сразу всё расскажет. Да, возможно, он сорвался с крючка, когда рассказал все родителям, но эту ситуацию они сейчас мирно разрешат, а ещё, возможно, у Ромы и Бяши появится кошелёк на ножках.       Но вдруг Петров медленно выпрямился, едва заметно приподняв подбородок и глядя на Ромку сверху вниз. Без лишней суеты, небрежно, он откинул на плечо рюкзак и посмотрел на зеленоглазого с выражением, полным спокойствия и брезгливости…       — Тороплюсь. — Он произнёс это ровным тоном. — Ну, говори.       Прозвенел звонок на урок, и класс наполнил безучастный звук ксилофона. Кто-то играл на нём так размерено, что звук отражался от стен и пронизывал тело их холодом. Он напоминал похоронный марш, медленный, обречённый, тяжёлый. Словно всё, что бы ни произошло дальше, какое бы решение ни было принято, уже не изменит итога, и Антону он не понравится. В соседнем классе раздалось хоровое пение. Оно только усилило напряжённую атмосферу в комнате.       Хоть дружелюбие было наигранным в глазах Ромы, его полное отсутствие напугало. Оно утекало на волне пения, уносясь в сточную канаву вслед за его даже отчасти приветливой улыбкой. Другие хулиганы могли бы тут же вспылить, но Рома молчал, смотрел, не отрывая взгляда от новенького, анализировал. Он не понял, почему Петров так отреагировал. Вроде только что от страха трясся, но вдруг нашёл в себе силы посмотреть на него, словно на холопа со своего царского трона. Он что, дебил? Он думает, что если они в школе, то Рома ему это с рук спустит?       — Чё ты сказал? — морозно прозвучал голос. Рома поднялся с насиженного места, но не успел его собеседник ответить, как немигающий взгляд стал стремительно приближаться.       Не дав ответить, рука вцепилась в накрахмаленный воротничок. Антону показалось на мгновение, что земля ушла из-под его ног, как вдруг весь воздух вышибло из легких подчистую. Хлопок о шкаф перехватил дыхание, а запоздалый удар о дверцу затылком вызвал пульсирующий фейерверк боли. Антона пришпандорило к шкафу намертво. Рома держал его так крепко, что даже двинуться стало страшно — прибьёт. Стало видно, как уголки губ хулигана внезапно дрогнули, когда в голубых глазах стал читаться испуг.       — Смотрю, с последней встречи ты больно храбрый стал. Что? Ментам нажаловался, так сразу кажется, что жопу свою прикрыл?       Антон поджал губы. Руки дрожали, но спустя мгновение он нахмурился, смотря на Пятифанова с нескрываемым раздражением. Рома нахмурился в ответ.       — Ничего я не говорил. — Холодные тонкие пальцы вцепились в рукав Пятифанова, пытаясь оттащить. — Отпусти. Я учителям расскажу.       — Ой, батюшки. Как же мы раздухарились. А чё, не к вам менты на днях заезжали, а? Вздумал меня после этого классной запугивать?       Тут-то блондин опешил. В его глазах буквально читалось: «Да как ты, чёрт возьми, узнал это?!». Рома хмыкнул, когда взгляд Петрова чуть потупился.       — Ну? Чё молчишь? Язык проглотил? Смотрю, пиздеть — так ты первый, а как за жопу взяли, так в тряпочку молчать, — с издёвкой подал голос парень, склоняя голову чуть вбок.       Запах чего-то кисло-сладкого тут же смешался с пылью, табачным дымом и терпким одеколоном. У Петрова засвербело в носу от этого сочетания, пронизывающего Рому. Хотелось выбежать на улицу или открыть окно и продышаться. Отвращение, на которое сменилось выражение лица Антона, Рому, казалось, порадовало. Но по большей части оно бесило, как и ранее напыщенная и фальшивая самоуверенность очкарика.       — Если и дальше собрался молчать, то тогда пошли, — Рома, не отрывая взгляда от Антона, махнул головой в сторону коридора. — Есть тут одно место, где мы с тобой поговорим. По душам.       Антон медленно приподнял брови, его глаза так широко раскрылись, что едва наружу не вывалились. Наверное, подумал: «Он же это несерьёзно?».       — Куда это? — выдавил он.       — Куда надо, — Рома ухмыльнулся, хватая вдруг Антона за локоть.       Дело запахло жареным.       — Вы что, с ума сошли?! — выкрикнул блондин, отступая в сторону. Но было поздно. Чья-то грубая рука схватила Антона сзади, с силой сдавливая шею. Он вскрикнул, пытаясь вырваться, но хватка была мёртвой.       — Пойдём, очкарик, — просипел Бяша и втолкнул Антона в тёмный коридор, а Рома перекинул руку через Антона, закрывая его рот и держа, чтобы тот не брыкался.       Антон даже не успевал твердо встать на ноги, как его тянули вновь за собой. Носок туфли неприятно ударился о порог класса, начиная ныть. Мимо парней замелькали соседние классы. Звонок только прозвенел, но почему-то коридоры уже были пусты. Утренняя рутина оседала на детях подобно самому крепкому снотворному. Оно впитывалось под кожу, заставляя глаза слипаться и лишая сил даже выйти из класса на первые два урока, и Роме это было на руку.       Троица спустилась по лестнице, ведущей на первый этаж, с плеч Антона сорвали рюкзак, кидая Бяше.       Конец лестницы обрывался пожарным выходом, из-под которого тянуло неприятным холодком по ногам. Однако самое интересное скрывал не пожарный выход, а маленькая дверка прямо под лестницей. Весь её внешний вид делал её какой-то несуразной… По размеру она была впору лишь четверокласснику, поэтому если кто-то из взрослых решил бы пройти внутрь загадочного помещения, то ему бы пришлось хорошенько пригнуться.       Кроме того, на фоне побеленной стены дверь отличалась тем, что была деревянной. Доски уже изнашивались, поэтому поверх был неумело наклеен ламинат, имитирующий рисунок досок, создавая такое впечатление, что эта дверца пыталась выдать себя за то, чем не являлась. Да и ручка у двери была странная. Она была непропорциональна, и на местах спайки швы были неровные и очень заметны глазу.       — Бяша, стой на шухере, — скомандовали за спиной Антона, как вдруг дверцу пинком открыли, делая её уже не такой устрашающей. Она легко отворилась, открывая маленькое помещение из кирпича и с ещё одной лестницей, ведущей куда-то глубже первого этажа.       Антона тычком загнали внутрь, входя следом и прикрывая дверь. Он дёргался, извивался, пытаясь хоть как-то освободиться из хватки Ромы.       — Отпусти! Отпусти, придурок! — выдохнул Антон хриплым голосом, но в ответ лишь получил ещё более сильный рывок, и его поволокли дальше.       Небольшое помещение вокруг погрузилось в темноту, однако, даже несмотря на это, Рома легко нашёл ворот чужой рубашки и крепко перехватил рукой. Где-то вдали, внизу, где кончалась лестница, виднелся слабый свет, и, стоило его разглядеть, как Антона дёрнули за шиворот, спуская рывками по каждой ступеньке. Лестница была без отделки и вылеплена явно не профессионалом, либо застройщику было побоку на это место, словно оно не предназначалось для большого количества глаз… и ног. Где-то виднелись стыки бетона или вмятины, от которых идти вниз было страшновато от опасения потерять равновесие и собрать носом каждый выступ. Вся эта конструкция подозрительно напоминала лестницы подвалов, которые стояли на углу каждой пятиэтажки в больших городах.       Как только лестница кончилась, парочка и в самом деле оказалась… в подвале. В самом настоящем! Потолки дышали почти в макушку оттого, насколько были низкие. Повсюду из стен росли трубы причудливых изгибов, оббитые старым утеплителем и фольгой. Периодически каждая из них взвывала, будто трубы какого-то сложного механизма на заводе. Тут и там на стенах виднелась не то копоть, не то уже почерневшая пыль, которую не убирали десятилетиями. Ещё более пугающе выглядели узкие коридоры, ведущие куда-то вглубь школы. Часть из них, более свежая, была побелена, а часть так и сохранила первозданный вид тёмного бетона с неровностями.        Где-то над Антоном замигала лампочка причудливой яйцевидной формы. Петров на мгновение отвлёкся на тусклый свет, как Вольфрамова нить потухла, тут же возвращая в реальность. А реальность была такова, что он стоял в подвале один на один с незнакомым ему парнем, местным хулиганом, которого он последний раз видел за воровством в одном из магазинов.       Теперь к запаху сигарет и одеколона прибавился запах затхлости и безысходности. Разве не в таких подвалах убийцы обычно расправлялись со своими жертвами? Неужели вот такой сюжет ждал Антона в его истории? Обыкновенный поход в школу теперь мог закончится кровавым убийством от рук собственного одноклассника. Его ведь так и похоронят среди труб в недрах гимназии, завернув под толстый слой утеплителя.       Фигура в олимпийке остановилась, отпуская Петрова и разворачиваясь к нему лицом.       — Говори, ты же мусорнулся? — голос Ромы зазвучал в чужом сознании будто преисполненный гнева. Или может так казалось из-за эха?       Антон растерялся, оглядываясь, но едва остановился взглядом на Роме, то тут же замотал головой.       — Я же сказал, что никому я ничего не говорил. Мне сколько это повторять?! — Петров не унимался. Он оттолкнул от себя парня и сделал шаг в сторону, хмуря брови. — Ты зачем меня сюда притащил?       — Поговорить я тебя притащил. Сказал же, — тут же ответил Ромка, но дребезжащий взгляд Петрова так и говорил, что он не верил. — Или пиздеть обо всём этом я должен с тобой около класса? Сюда никто не сунется без нужды.       Ромка шаркнул носком кроссовка, смотря на напрягшегося Петрова. Носки последнего повернулись в сторону выхода, и Пятифанов тут же приподнял бровь.       — Драпанёшь — догоню и втащу. — Рома медленно моргнул, читая Антона словно открытую книгу, отчего новенький совсем в осадок выпал.       Они посмотрели друг на друга, оценивая вероятность подобного исхода, и тогда Рома решил пойти в наступление, чтобы не терять время. Он, конечно, уже приметил, что Петров был смазливый, но не настолько, чтобы пялиться на него битый час.       — То, что ты плёл, я уже слышал. Правду давай, сучара, — Рома прищурился, делая один шаг навстречу. — Чего же ты хвост поджал, когда мы про ментов у твоего дома заговорили? Я тебя ещё раз спрашиваю — к вам менты приезжали или нет?       — Да не из-за вас это! Вы тут вообще ни при чём! — выкрикнул Антон, пытаясь отвести взгляд.       — Ты чё, думаешь, что я совсем, нахуй, тупой?! — голос Ромы зазвенел. — Я спрашиваю: кто к вам приезжал?!       — Константин Владимирович!       — Кто, блять? — Рома нахмурился, не понимая сперва, о ком речь.       — Тихонов!       — Участковый? — наконец понял Рома.       И тут в голове Ромы как будто сложился пазл. Если мент и приезжал, а этот хлюпик отмалчивается, то всё ясно как божий день: Петров их сдал. Наверняка настучал, а сейчас ломается, надеясь, что Рома или не в курсе, или отстанет, если ему какую-нибудь отмазку придумать. Что ж, тем хуже для него. Рома останавливаться не собирается.       Антона вдруг тряхнули с такой силой, что с потолка посыпались белила, а очки скатились с носа, но их успели подхватить, предотвращая столкновение с бетонным полом.       — Да погоди ты! Ты что, реально полоумный?! — гаркнул Петров.       Только вот Антон не учёл, что эти драгоценные секунды мог потратить не на спасение очков, а самого себя.       Через мгновение кулак Пятифанова врезался куда-то в живот. И для Антона, никогда не становившимся жертвой избиения, этот удар был сродни удару кирпичом. Кулак Ромы будто бы не имел мягких углов, а худые костяшки и вовсе создавали ощущение от надетого на руку кастета.       В момент удара в районе солнечного сплетения всё сжалось. Антон инстинктивно согнулся, и его вновь резко схватили за воротник, не давая хотя бы немного уменьшить боль, разливающуюся по животу. Частые вздохи прервали дыхание, и, несмотря на их периодичность, вздохнуть по-настоящему будто не получалось. Складывалось ощущение, что ещё немного, и он задохнётся. Рома точно был сумасшедшим, если решил, что наиболее удачный удар для такого щуплого парнишки, после которого он ещё сможет говорить, будет удар в солнечное сплетение.       Но, видимо, Пятифанов не собирался продолжать диалог. Следующий удар пришёлся в незащищённый бок, а ещё чуть погодя Антона вновь ударили о стену затылком, ранее поставленный в классе ушиб заныл и взорвался ещё большим каскадом боли. На поверхность вырвался болезненный стон, а вслед за ним наконец прорезался голос. Глаза заволокло мутной пеленой, в горле встрял противный ком. Было больно. Глаза щипало. Единственное, что ещё держало Антона на ногах — это грязная стена подвала и «заботливая» рука Пятифанова на его воротнике.       — А теперь слушай внимательно, — голос Ромы стал тише.       Его фигура наседала над Антоном без возможности сбежать. Один из кроссовок хулигана подвинул ногу Петрова ближе к стене, чтобы тот не скатился по ней.       — Если ещё раз… если хоть кому-то что-то двинешь про меня, тебе пиздец. Ни мать, ни отец — никто тебя не спасёт. Я тебя найду, где бы ты ни прятался, и покажу, что с такими, как ты, делают. Завтра с утра пораньше, как солнышко взойдёт, побежишь в этот свой участок и скажешь, что всё это тебе привиделось, приснилось, что угодно. Выкручивайся, как хочешь. Но если хоть одна шавка на районе пискнет про нас, я сразу пойму, чья это работа. Найду тебя и нагребу в твой рот столько говна, что ты вовек не отмоешь рожу свою. Ты нихрена не видел и не слышал, понял? Заучи, блять, как «Отче наш».       И тут… Взгляд. В глазах Антона вспыхивает ярость. Злость. Ненависть, такая концентрированная, что, кажется, воздух вокруг накалился в мгновении ока. Кулаки сжаты, мышцы напряжены. Антон смотрит прямо в эти ненавистные зелёные глаза, готовый кинуться на Рому. Последний даже чуть напрягся.       Но мгновение — и всё рушится. Огонёк тухнет под тяжестью беспомощности и боли. Антон опускает взгляд и кивает. Это кивок, знаменующий капитуляцию.       Рома покрепче сжал воротник.       Антона некоторое время обводят сосредоточенным и оценивающим взглядом, не спеша отпускать. Пятифанов после стольких неожиданных финтов Петрова уже сомневался, чего можно ожидать от него. Но проведя эту незамысловатую проверку, Антона вновь ударили о стенку, но послабее и сделали шаг в сторону. Руку отряхнули о штанину и слегка поболтали в воздухе.       — То-то же, — протянул Рома и развернулся.       Ноги в кроссовках зашагали в сторону выхода, но позади что-то шаркнуло.        Всё-таки он просчитался.        Пятифанов успел лишь обернуться, как увидел перед собой Антона. Тот в отчаянном рывке, собрав остатки воли, вцепился руками в волосы Ромы, вгрызаясь пальцами в кожу головы. Рома, не ожидавший такой наглости, охнул от неожиданности, попытался отшатнуться, согнулся, вцепился в бледные запястья, но было поздно. Антон, хоть и не привыкший к дракам, оказался выше, и это дало ему небольшое преимущество. Он замотал Рому из стороны в сторону и потянул вниз.       Хулиган почувствовал, как пошатнулся, как потерял равновесие и как мир, медленно, но верно принимает вертикальное положение, по мере его падения. И не успел Рома в тот миг и глазом моргнуть, как они уже кувыркались по полу, сплетясь в клубок. Затем крики, ругань, попытки вырваться, удары вслепую.        Рома, взвыв от боли, попытался освободиться, но Антон вцепился мёртвой хваткой, не давая ему подняться. Сначала они лишь агрессивно ёрзали по пыльному полу, но Рома, пыхтя от злости, попытался ударить Антона ногой, чтобы сбросить, но промахнулся. Тогда он, извернувшись, нанёс уже удар кулаком в живот, но, не добившись особого успеха, лишь выбил из Антона хриплый стон.       Петров же в ту же секунду смазано врезал Пятифанову в ответ, попав ему по губам и щеке. Рома зажмурился, отчего Антон совсем похрабрел. Колено прижало руку Пятифанова к полу, чтобы тот не смог ответить, а Петров продолжил бить. Он так разошёлся, махая кулаками со всей дури, словно его жизнь стояла на кону, хотя мутузили пока что тут только Пятифанова, который всё никак не мог сбросить с себя соперника.       Казалось, что Антон уже был готов вцепиться руками в Ромкину шею, но тут они перевернулись, когда Петрова дёрнули за волосы. Рома оказался сверху. Он в ярости нанёс несколько ударов в лицо Антону, в этот раз с силой. И так они продолжили мутузить друг друга, не разбирая, где верх, где низ, пока грязь и пот смешивались на их лицах, образуя жуткий грим.       Увернувшись от очередного удара Петрова, Рома занёс кулак за голову, впервые за всё это время. Этот удар точно должен был стать решающим и отправить Антона в нокаут. Но в этот момент, когда казалось, схватка достигла своего апогея, раздался резкий, оглушительный звонок с урока.       У Ромы зазвенело в ушах.        Воспользовавшись замешательством, Петров резко поддался всем телом, впечатываясь в лоб хулигана своим и валя теперь его на пол.       — Ах ты тварь! — Пятифанов вцепился в чужое лицо, пытаясь хотя бы как-то отодвинуть от себя Антона.       Бяша, который до этого стоял на шухере у входа, услышав приближающиеся шаги не то учеников, не то преподавателей, поспешно спустился в подвал. Он, уверенный, что всё под контролем, собирался лишь напомнить Роме, что нужно побыстрее заканчивать, но то, что он увидел, повергло его в шок.       В тусклом свете подвала, освещаемом лишь несколькими лампочками, Рома и Антон валялись на грязном полу, сцепившись в подобии драки. Рома, чьё лицо было измазано в кровоподтеках и грязи, пытался вырваться из-под Антона, который, в свою очередь, выглядел, мягко говоря, не лучше.       Бяша застыл. Растерянность сковала его движения, но, быстро очнувшись от шока, он вскрикнул, бросившись к дерущимся.       — Эй, вы чего устроили, на?! — крикнул он, но его голос потонул в какофонии ударов и ругательств.       Он попытался растащить дерущихся, но это оказалось не так просто.       — Быстро разошлись! Что за мордобой вы устроили?! Вы что, драться собрались, пока один жмуриком не станет?! Да отцепись ты от него! — Бяша, приложив чуть больше усилий, попытался стащить Антона с Ромы. — Нас сейчас спалят, идиоты!       Рома, воспользовавшись моментом, рывком вывернулся, оттолкнул Антона и сел, тяжело дыша. Во рту чувствовался металлический привкус.       — Да ты, сука, пожалеешь! — прохрипел он, злобно глядя на Антона.       — Да не ори ты так, на!       — Да ты видел, как он начал? Он в крысу со спины кинулся! — возмущённо выплюнул Рома, вытирая кровь с разбитой губы.       — Неважно, кто начал! Надо уходить уже, на. — Бяша схватил Антона за руку, пытаясь поднять его с пола. — Вставай, быстро!       Антон, тяжело дыша, медленно поднялся, с трудом удерживаясь на ногах. В его глазах всё плыло. Страх от драки и перед последствиями уже начал брать своё. Руки начали потряхиваться, но голос прорезался сам по себе.       — Морду другому отбить — это да, смело. А отвечать за это кишка тонка, да?       — Да ты, сука, опять нарываешься! — Рома вскинулся, но Бяша его опять остановил.       — Да заткнитесь вы оба! — рявкнул Бяша, метая взгляды то на одного, то на другого.       — А что, правда глаза колет, да? — не унимался Антон.       В этот самый момент, когда казалось, что Пятифанов и Петров снова сцепятся, на лестнице раздались шаги. Они были шаркающие, неспешные. В подвал спустился дядя Коля, местный электрик. Он по обыкновению насвистывал, но, увидев перекошенные лица и перепуганного Бяшу, застыл в дверях как вкопанный. Его добродушное лицо мгновенно потемнело, а глаза расширились от изумления.       — Ёшкин кот… — только и выдохнул мужчина, оглядывая эту картину. Он, конечно, был свидетелем всякого, но такое…       

***

      Следующие часы в фантазиях Петрова должны были превратиться в настоящий кошмар. После того, как этот дядя Коля обнаружил их в подвале, должна была последовать череда допросов. Сначала — у завуча, потом — у директора. Оба парня, сидя напротив, с трудом будут держать лицо, по крайней мере Антон так точно. Обвинения, вопросы, угрозы — всё это осыпется на них, словно град. Директор, пожилая женщина с суровым взглядом, предстанет разъярённой мегерой, а завуч, наоборот, попытается сохранять спокойствие. Потом вызов родителей в школу, выговор, занесение в личное дело, а потом отчисление.       Но в реальности всё складывалось совсем иначе, поэтому-то Рома не мог понять, почему Петров скукожился до размера атома, если ничего серьёзного не намечалось.       После того, как дядя Коля застыл в дверях подвала, он не стал вызывать ни завуча, ни директора. Вместо этого, он, тяжело вздохнув, указал рукой на выход: «Выходите отсюда, живо!».       Рома и Антон подчинились. Бяша, оглядываясь, поплёлся следом. Все трое молчали, каждый обдумывал то, что будет говорить.       Дядя Коля молча завёл их в свою каморку, небольшое помещение, заваленное инструментами, обрезками металла и всяким школьным хламом. Это было буквально в парочке пролётов от места, где только что дрались двое школьников. Он усадил ребят на старые стулья, сам сел напротив и долго на них смотрел молча, хмурясь.       Антон, съёжившись, сидел на самом краешке стула, словно боясь прикоснуться к нему. Его сердце отчаянно колотилось, в висках стучало, а пот предательски выступил на лбу. Он ещё не успел отойти от драки и пережитого шока, от того, что он в целом в такое ввязался! Он буквально умирал от переживаний, от гнетущего ожидания, готовый провалиться сквозь землю. Иначе говоря, Антон заранее хоронился.       Рома же сидел, надувшись, всем своим видом выражая недовольство. Его широкие плечи расслабленно опирались на спинку стула, но в напряжённом взгляде и сжатых губах читалось раздражение. Однако, на фоне новенького, Рома выглядел спокойнее всякого удава.       Бяша, напротив, выглядел потерянным. Он оглядывался по сторонам, пытаясь понять, что происходит, его глаза беспокойно бегали от одного к другому. Он поёживался от холода, нетерпеливо ёрзал на стуле, теребя край свитера.       — Ну, рассказывайте, — наконец произнёс мужчина, голос его был тихим и уставшим. Он потёр переносицу. — Что тут у вас, собственно, произошло?       — Да он… — начал было Рома, махнув рукой, но тут же запнулся, перебитый резким голосом Антона.       — Это он всё начал! Он первый полез!       — Да они просто повздорили! — попытался оправдаться Бяша, поспешно вскочив и жестикулируя руками, а мужчина напротив вскинул брови.       — Мне этот хер всё лицо перелопатил! — возмутился Рома, указывая на разбитую губу.       — Я?! Ты моё-то лицо видишь?! — парировал Антон, сам уже указывая на ссадину на щеке, но тут же осекся, увидев раздраженный взгляд взрослого.       — Замолчите все трое! — рявкнул дядя Коля. — Как базарные бабы, честное слово! Хоть что-нибудь понять дайте! Говорить будете по очереди!       Рома и Антон, переглянувшись, замялись. Каждый из них понимал, что правда — дело такое, которое лучше всего утаить. Было очевидно, почему Рома не хотел говорить правду. Слово за слово и выяснится, что его новая шапка вовсе не была куплена, а там и ещё чего-нибудь всплывет, но вот почему Петров не хотел его сдавать даже сейчас — неясно.       — Это… недоразумение, дядь Коль, — начал Рома, но актёр из Пятифанова был так себе. Звучало совсем неправдоподобно.       — Недоразумение? — переспросил он. — С такими-то лицами?       — Ну… поругались, — выдавил Бяша, пытаясь хоть как-то сгладить ситуацию.       Дядя Коля тяжело вздохнул. Он помолчал, обводя взглядом лица парней. Им не верят. В этот момент стало понятно, что их дальнейшая судьба решается здесь, в этой маленькой каморке, и если ситуацию не сгладить, то проблемы им обеспечены.       — А ты что скажешь? — взгляд дяди Коли остановился на Антоне.       Рома тоже повернул голову, выжидательно уставившись на своего, теперь уже бывшего, соседа по несчастью. Судя по тому, как резво Антон пытался переложить вину на него, у Ромы зашевелилось неприятное предчувствие. Сейчас этот новенький, вполне возможно, сдаст их с потрохами, вывалит всё, что знает, чтобы выгородить себя. Главное, только бы родителям не настучали! Трус.       Антон, помедлив мгновение, наконец, выдавил:       — Он на меня первый полез.       Ну, вот и спета песня, подумал Рома, тяжело вздохнув. Прощай, одиннадцатый класс… здравствуй, армия.       — Ему просто не понравилось, что я не такой, как все, — продолжил Антон, чуть повысив голос, словно оправдываясь. — Из-за внешности докопался. Видимо, для него, если ты не похож на остальных, значит, опасный. Узколобый он какой-то, если честно.       Рома приподнял брови и сложил руки на груди, сильнее откидываясь на стул. И что это за театр? Складно ещё так стелил, словно Рома взаправду ему за рожу его смазливую успел предъявить. Но главное зачем Петров врал? Что ж, неважно. Он подыграет.       — И что, это всё? Вы просто пришли и подрались? — мужчина оглядел парней.       — Ну, да. Мы его на пацана проверяли, — лениво проговорил Рома. — Пидорковатый он какой-то. Я с ним побазарить хотел, ну, вы знаете, дядь Коль. Так он чушь какую-то нести стал. А я что?… Подумал, что он…!       Тут внезапно встрял Антон, не дав этому цирку продолжиться.       — Мы просто слово за слово зацепились. Ничего такого, честно.       — Больше цапаться не будете? — уточнил электрик, отчего в воздухе повисло такое странное щекотливое чувство. Очевидно, что ответить «нет» они не могли.       — Конечно. Мы уже всё порешали. — Рома закивал и захлопал глазами, а после по-дружески хлопнул Антона по спине для убедительности, но уж слишком сильно. — Мир, дружба, жвачка, ну, все дела. Правда?       Антон дрогнул, тут же выпрямившись. Он глянул на своего «товарища» и неохотно кивнул.       — Да. Больше не будем.       Дядя Коля, выслушав все эти оправдания, нахмурился ещё больше.       — Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Если ещё раз такое повторится, я вас отмазывать не буду. Понятно? Сейчас по школе проверка ходит, им драки не нужны, и нам тоже. Так что один на уроки, а вы двое, подбитые, рюкзаки в зубы и по домам. Ни слова никому, поняли? И чтобы здесь я вас больше не видел.       Парни замолчали, посмотрели друг на друга и быстро закивали. Такой расклад определённо устроил всех, но вот только Антон в последствии удивленно захлопал глазами, когда их просто так отпустили.       Рома, Бяша и Антон вывалились на лестничную клетку, все помятые, грязные и потные. Ромка и его дружок сразу же тронулись с места, поднимаясь на первый этаж, как дверца, ведущая в подвал, захлопнулась. Только Антон с недоумением смотрел на дверь и не мог понять, что только что произошло. Это всё было похоже на какую-то нелепую шутку. Этот электрик, пусть и не был учителем, но был частью школьного персонала и так или иначе, но он должен был хотя бы уточнить их имена. Как минимум Антона, если Рому и того второго он и так, судя по всему, уже знал. Неужели этот инцидент никуда не занесут? Антон ожидал хотя бы звонка родителям, поэтому не мог точно утверждать, что поступок этого дяди Коли не был из ряда вон выходящим, но даже так — разве это нормально? Да, Антон сам старался отмазаться от вызова родителей и всего такого, но почему этим двоим это даже странным не показалось? Неужели никого не волнует, что какого-то новенького мальчишку мутузило в подвале двое хулиганов? Кошмар.       Антон, постояв ещё пару секунд, молча последовал за одноклассниками, стараясь не смотреть в их сторону. Бяша, явно вздохнув с облегчением, похлопал Рому по плечу и что-то быстро ему прошептал, после чего побежал в сторону своего класса. Рома, проводив его взглядом, коротко кивнул, и они с Антоном направились к выходу, к посту охраны, где сидел скучающий дед в форме.       Дорога к выходу казалась бесконечной, каждый шаг отдавался в тишине коридоров. Напряжение, повисшее между ними, ощущалось физически. Рома чувствовал на себе тяжёлый взгляд Антона, но старался не обращать внимания. Они дошли до поста охраны, где дежурный, лениво оторвавшись от газеты, бросил на них быстрый взгляд. И он даже не удивился помятому виду Ромы! Какой ужас!       Рома достал из кармана ключи, которые ему утром вручила учительница английского языка, и протянул их охраннику. Тот, приняв их, кивнул, не сказав ни слова. Они развернулись, забрали куртки и пошли к выходу из школы, каждый погружённый в свои мысли.       Рома шёл какое-то время под настороженным взглядом Петрова, чувствуя себя злой собачонкой с улицы оттого, как настороженно новенький следовал за ним. Парень замер, обернулся, а блондин позади остановился, вцепившись в лямки рюкзака.       — Что ты пялишь? — Пятифанов сунул руки в карманы. — Боишься, что я на тебя на территории школы кинусь? Я же не дебил.       Петров скептично приподнял брови.       Рома вздохнул, глянул в сторону ближайших окон, выходящих на футбольное поле рядом с ними. Убедившись, что никто из учителей не следит, он вынул пачку сигарет.       — Ты почему не рассказал ничего? — Рома наконец нарушил молчание, глядя на Антона.       Тот замялся, будто этот вопрос снова доставлял ему кучу неудобств. Он нервно переминался с ноги на ногу, отводя взгляд в сторону.       — …Неважно. С вами это никак не связано, поэтому давай оставим эту ситуацию как есть.       Рома внимательно наблюдал за ним, подмечая мельчайшие детали. Каждый его жест, каждая пауза в ответе.       — А с чего ты решил, что я оставлю это просто так? Думал, что я тебе «спасибо» скажу за то, что ты ту чушь у дяди Коли наплёл? — Рома указал большим пальцем за спину, в сторону школы. — Хера с два.       Антон, не ожидая такого ответа, отвлёкся от мыслей и поднял свои голубые глаза на одноклассника.       — Ты на меня кинулся в крысу. Не забыл? — Рома чуть нахмурился, а губа неприятно защипала.       — Условия изначально неравные были. Ты требовал от меня ответа, что милиция у меня у дома делала. И я тебе ответил — не из-за вас она там была.        С каждой новой заминкой, с каждым уклончивым ответом, подозрения усиливались, но в домыслы Пятифанов предпочитал не верить, а лишь в факты. А факта было три: участковый был у Петровых, Антон не хотел говорить причину его визита, а ещё он явно не переносил местный контингент.       — Пиздишь. — Рома, сплюнув на землю, произнёс эти слова, не отрывая взгляда от Антона.       Оставив новенького наедине со своими мыслями, Рома направился быстрым шагом со двора, а после потрогал губу кончиками пальцев. А рука-то у Петрова была тяжёлой.