Темиртау

      Прогорклый понедельник с привкусом подвальной пыли, сырости и железа на губах внезапно обернулся триумфом. Удаляющийся Ромка, словно поверженный антагонист, тонущий в багровом закате, казался Антону почти прекрасным. Его сгорбленная спина, зажатая в зубах сигарета и злобное пыхтение звучали как песня, нашёптывающая нежное: «Ты показал ему. Врезал ему как следует».       Отчасти Антону было неловко за столь сильную радость от победы в драке. Да и о какой победе могла идти речь, если Бяша вовремя их разнял? Но как бы нелепо это ни выглядело, Антон и правда был горд. Горд до дрожи в кончиках пальцев. Даже ссадина на щеке, отпечатки чужих пальцев на воротнике и перепачканные волосы казались трофеями. Сколько сил, нервов, страха он собрал, чтобы броситься на Рому в этом проклятом подвале! И чем яростнее он бил, тем сильнее ощущал сладостное тепло, разливающееся в животе. Не от боли, причинённой другому, а от осознания: он смог. Смог сказать — пусть не словами, а кулаками. Смог ответить. А потом он отчаянно врал электрику, едва сдерживая усмешку. Подобная выходка ужасно взбодрила Антона, всегда следующего правилам.       Но всё же Антон старался не думать о недалёком будущем, где таилась месть Ромы. Что ж, пусть отмутузит — получит сдачи. Теперь он знал, что может. Знает, что лицо у хулигана — вовсе не изысканное в своей небрежности каменное изваяние, а из плоти и крови. Видел, как сквозь блёклые веснушки от злости проступил жар, а в уголках глаз блеснули слёзы, когда кулак Антона смазано, но точно попал в расплывающийся синяк под глазом.       Страшно было даже представить, что Рома сделал бы с ним, если узнал, как Антон радостно, почти вприпрыжку, шагал сейчас в школу. Его весенние сапоги шлёпали по подтаявшему снегу, то и дело утопая в лужах, перемешанных со льдом. По пути взгляд вылавливал маленькие корки льда, которые не обошла ни одна нога — ни взрослого, ни ребёнка. Антон стал невольно выискивать взглядом хотя бы одно белёсое пятнышко, но каждое уже было кем-то раздавлено.       Однако, пройдя чуть вперёд, Петров всё-таки углядел одно. Разбежавшись, он смачно шлёпнул ногой по льду, как тот не треснул, а булькнул. Из-под тонкой корки хлынула вода, тотчас засосав ботинок и вырвав из Антона испуганный вздох.       — Только сапоги сегодня новые достал… — разочарованно пробормотал Антон, поднимая ногу и тряся ей. — Только бы мама опять не начала…       Взгляд Антона коснулся растекающейся лужи и кругов, бегущих от центра к краям. Его ранее улыбчивое лицо помрачнело — события дома навалились грузом воспоминаний.       Когда Антон вернулся домой после драки, то надеялся проскользнуть незамеченным. Быстро разденется и убежит на второй этаж, но в этот раз мать встретила его прямо на пороге. Собиралась, видимо, в магазин, но, увидев лицо сына, тут же отменила все планы. Шубу сбросила с плеч, а льняной платок так и остался на голове, небрежно спадая на грудь бахромой.       — Ты почему тут? Что у вас там случилось? — вроде голос и не был искажён в крике, и всё же складывалось ощущение, что Антона допрашивал милиционер. Но с каждой секундой сталь в голосе мамы тухла. Тонкие пальцы вцепились в его лицо, крутя туда-сюда. — Что у тебя с лицом?..       Антон поджал губы. Он не видел маму такой очень давно, однако не сходящая лихорадка у Оли, а теперь и изувеченный Антон свели с лица женщины остатки той непоколебимости, с которой Карина шла по жизни. Она, словно громом поражённая, осматривала припухлость под глазом. Сосуды были расширены, глаза красные, а само лицо белое подобно мертвецу. Антону казалось в тот миг, что его левый глаз не так сильно пострадал, но красноречивое лицо мамы тут же его осадило.       — Антон, я задала вопрос.       Карина долго выпытывала, что произошло, но, кроме версии падения с турника на физкультуре, где Антон умудрился приложиться лицом о железное крепление, ничего не добилась. Однако видеть мамино волнение в тот день почему-то было ужасно приятно. За последние месяцы он и забыл, какой ласковой она бывает.       Мама тут же стащила с него куртку и, нахмурившись, отправила умываться. Антон изо всех сил пытался придать своему лицу и волосам более презентабельный вид, насколько это позволяла ледяная вода.Вид у него и правда был прискорбный. Как оказалось, сосуды в левом глазу полопались, пуская россыпь красных молний по белку. Ссадины на щеках и припухлость у глаза делали его ещё более похожим на участника дворовой драки.       Но Антона беспокоило другое — бледность. Уж слишком тёмные впалые синяки были под глазами. Шок от произошедшего покинул его, адреналин успел выветриться из организма, и тут Антон начал чувствовать отдачу. В теле ощущалась невыносимая слабость, давление упало, а отметины от ударов Ромки ныли.       И вот, на фоне этой общей слабости и дурноты, он вдруг почувствовал странное покалывание внизу живота. Сначала еле заметное, потом всё более настойчивое. Оно нарастало постепенно, пробиваясь сквозь боль и усталость. Но вот уже спустя полминуты Антон стоял, сгорбившись над рукомойником, смазано и судорожно вздыхая, чувствуя, что его тошнит.       Рот зажали рукой, а всхлип преднамеренно оборвали. Нервно подёргав шток у металлического ведёрка, Антон вновь наполнил ладонь водой и плеснул в лицо.       Стало жарко, пот проступил на лбу, спина тоже покрылась липким потом. Антон ощутил резкую, скручивающую боль. Он согнулся не в силах вдохнуть. Мир перед глазами поплыл, картинка расплылась, как будто смотрел сквозь запотевшее стекло. Грудь сдавило, стало тяжело, каждый вдох казался огромным усилием. Мысли путались, сознание ускользало. Тошнота подступила к горлу, но сил даже на то, чтобы сглотнуть, не было.       Мама всегда помогала, лечила, но её неизменное недовольство при каждой жалобе — ворчание, даже когда она заботилась — выработало в Антоне привычку молчать.       Из горла вырвался тихий, болезненный стон, а затем — поток горькой желчи. Антон судорожно сглотнул, стараясь сделать это как можно тише, чтобы мама ничего не услышала. Лучше стерпеть и не слушать её нотации.       Полумрак ванны, стекающийся над Антоном, заставлял его разум ощущать откровенную беспомощность перед болью и Ромой. Наверняка тот так не страдал в эту минуту. Но всё-таки как же легко он мог поднять руку на другого… Настоящее зверьё.       Превозмогая тошноту и головокружение, он кое-как выпрямился. Посмотрел на своё отражение в зеркале — всё те же запавшие глаза, бледное лицо, взмокшие волосы. Зрелище было жалкое.       Собрав последние силы, он потянулся дрожащей рукой к двери и нащупал старенький крючок. С тихим щелчком задвижка встала на место, запирая дверь изнутри. Теперь, по крайней мере, у него было немного времени, чтобы прийти в себя. Мама не сможет просто так войти и увидеть его в таком состоянии. Он сможет собраться и придумать что-нибудь, чтобы объяснить своё плохое самочувствие.       Антон прикрыл глаза. В голове отражались обрывки произошедшего. И снова, как наваждение, в этих обрывках всплывало лицо Ромы.       Он никак не мог понять, за что тот так с ним. За что эта ненависть, эта злоба, эта постоянная угроза? Что он сделал такого? Он просто мимо проходил… В чём его вина?       В голове снова и снова прокручивалась сцена в подвале. Он пытался вспомнить каждую деталь, каждое выражение лица Ромы. Вспомнил, как он выглядит в гневе, как морщит нос, как сжимает губы. И вспомнил, как он выглядел, когда усмехался, как кривилась его рана на губе. Как падала прядь волос на лоб, и как он ее поправлял и периодически сдувал, сидя в коморке электрика.       Бесполезно. Он не знал, как ещё доказать этому отшибленному, что ему дела нет до двух мерзких и безмозглых имбецилов, ворующих в соседнем от дома магазине. Нет ему дела до посёлка и этой тупорылой школы!.. Оставалось надеяться, что после того, как Антон дал сдачи, Рома поумерит свой пыл. Иначе…       Отвратительный привкус желчи долго не проходил, но рвотные позывы, кажется, отступили. Антон с трудом выпрямился, держась за раковину. Он тщательно вымыл лицо, стараясь смыть следы недавней слабости. Холодная вода немного взбодрила. Антон несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоить сердцебиение. Он посмотрел в зеркало: лицо всё ещё было бледным, но глаза — уже не такими испуганными.       С верхней полки умывальника он взял зубную щётку, покоившуюся вместе с тремя остальными ранее в гранёном стакане. Тщательно почистил зубы, пытаясь избавиться от привкуса во рту. Затем прополоскал рот несколько раз, убедившись, что не осталось никаких следов.       Наконец, он вытер лицо полотенцем и поправил очки. Слабость ещё чувствовалась, но он был готов выйти. Ему нужно было придумать правдоподобную историю его тошноты, чтобы мама не заподозрила ничего плохого, например, сотрясения. Что-нибудь про отравление в школьной столовой или про головную боль из-за духоты в классе. Главное — сохранять спокойствие.       Собравшись с духом, Антон откинул крючок и медленно открыл дверь ванной. Прошёл по коридору, неспешно спустился по лестнице, держа руку на животе и, торопясь, прошмыгнул на кухню.       — Мам, — невнятно буркнул Антон, но его тут же перебили сердито поставленным на стол ящиком с лекарствами.       Взгляд опустился на обувную коробку из-под старых маминых туфелек. Крышку отложили в сторону, начиная копаться в множестве упаковок с таблетками и мазями. В нос ударил знакомый запах бальзама «Звёздочка». От этого запаха даже дурнота отступила.       — Чего ты так долго?       Мама молча выуживала из коробки то один пузырёк, то другой, хмуря брови и не глядя на Антона.       — Умывался просто. — Едва Антон произнёс это, как перед ним поставили тёмный зелёный бутылёк.       Потом Антона ещё долго мучили на кухонной табуретке, обрабатывая старющей зелёнкой каждую царапинку. Промолчав довольно долгое время, Карина всё-таки подала голос, когда злоба в её взгляде утихла:       — Антон, ну зачем ты себя так уродишь-то? — вздохнула женщина, оглядывая позеленевшее лицо Антона. — Тётя Фрося, соседка бабушкина, увидела бы тебя сейчас — слезами бы залилась.       — Мам, ну я же не специально, — зашипел парень, когда ватная палочка в очередной раз коснулась раны.       — Знаю я ваши «не специально». Прекрасно знаю! Особенно твои и папины! — она в последний прошлась по ранкам. — Ещё где-нибудь болит?       — Нет, — проронил тихо блондин, сгорбившись на стуле.       — Точно?       — Точно, — тут же ответил он.       Карина внимательно его осмотрела, метаясь между «за» и «против», но в итоге отступила, убирая выложенные мази и лекарства обратно. Судя по всему, решила дать Антону шанс действовать самому, хотя и очень сдерживалась, чтобы не расколоть его и вытащить все подробности эдакого неудачного урока с физкультурой. Она отвернулась, чтобы убрать коробку в один из верхних ящиков, следом начиная греметь посудой.       Какое-то время Антон витал в своих мыслях, озабоченный лишь фоновой мыслью о том, как ему вновь вернуться в школу. К щекам приятно лип пар от чайника, но лицо Пятифанова, его недавнее выражение, которое Антон будто бы всё ещё ощущал на своих ладонях, оставляло неприятный осадок. Сначала его охватывал страх, тревога, словно он был корабликом, запертым в бутылке. Теперь же все эмоции стихли, оставив после себя лишь ровную, тихую гладь. Хотя горько-кислый привкус на языке вызывал лёгкое отвращение.       Мама открыла ящик с посудой.       «Что же теперь мне делать? — пронеслось в голове. — Рома меня сожрёт с потрохами или всё-таки отстанет?»       В мыслях всплыла лёгкая рябь от яйцевидной лампочки, освещающей мокрые от пота волосы. Под ногтями шевелились крупицы подвальной пыли, которые Антон так и не сумел вымыть. В ушах застрял прокуренный, но сильный голос, кричащий на Петрова. Эти отрывки заплясали в безумной цирковой пляске, сменяя друг друга, как кадры в старом кинопроекторе, пока не вырисовалась неприятная, но ясная как день картина: глаза Ромы, стоящего рядом с футбольным полем. Антон криво усмехнулся, вспоминая раздражение в их взгляде, а ещё их цвет. Такой зелёный, оливковый.       Голубые глаза дрогнули, когда перед Антоном поставили кружку парного молока, а после небрежно кинули ложку с мёдом на самое дно. Он взглянул на молчаливую маму, быстро мешающую молоко и вдруг на душе что-то затрепетало. Лицо Ромы расплылось в белой пенке.       — А откуда молоко? — тупо спросил юноша, поднося руки к кружке.       — У соседей купила.       В этот момент Антон застыл, ощущая, как словно тонкая корка льда, окутывающая его всё это время, треснула. Впервые за несколько дней здесь он почувствовал не только тревогу, но и что-то иное – заботу. Тихую и ненавязчивую. С мамой, вечно суетливой и тревожной, обсуждать проблемы было сложно; её чрезмерное беспокойство превращалось в ругань со всеми окружающими. Но подобные, порой даже слишком скромные попытки поддержать, приободрить, как это делала она сейчас, трогали. Это было то, чего Антону не хватало, чтобы прекратить думать о Роме.       Тёплое молоко, сладкий мёд — простое, но действенное лекарство от всех бед. И этот жест, как машина времени, перенёс Антона в детство, к бабушке. Она всегда делала ему так же, когда он прибегал в конце жаркого летнего дня домой, болел или просто грустил. И Антона немного удивило, что мама запомнила это.       Немного придя в себя, Антон вновь увидел своё застывшее выражение лица в мутной воде. В руках не было кружки, а на губах — молочного привкуса. Вокруг была грязь из-за подтаявшего снега и расплывшаяся дорога, а ещё лужа, в которой совсем недавно был ботинок Антона. Решив более не задерживаться, он двинулся дальше, как вдруг впереди заметил знакомую милицейскую машину.       Тихонов.       Словно в переполненной микроволновке, где зерна попкорна вот-вот выстрелят наружу, внутри Антона всё забурлило, затрещало, залопалось. Тёплые воспоминания о маме, о её заботе, о тихом вечере на кухне — все они, словно зёрна, превратились в хаотичный шквал эмоций. Одно за другим, эти воспоминания выстреливали из его головы, сталкиваясь с выедающими всю теплоту и сладость осадком.       Антон свернул в соседний двор.       Едва он скрылся за углом, зазвонил телефон. На экране высветилось: «Папа». Антон сглотнул. На мгновение он размяк, почувствовал желание ответить, выговориться, рассказать о Роме и просто сказать, как же он устал от мыслей, которые даже вслух боится произнести. Но, чуть обернувшись, вновь увидел краем глаза блеск хромированного бампера на соседней улице; он резко сбросил вызов. Сунул телефон обратно в карман и, стараясь не думать ни о чём, ускорил шаг в сторону школы.       Стоило Петрову зайти на её порог, как живот сразу же заболел. Заныли глаза и царапины на щеке. Антон прошёл внутрь, двигаясь, словно семидесятилетний старик — очень медленно и с трудом. Он преодолел гардеробную, едва найдя вешалки своего класса, потом тяжело поднялся по лестнице, стараясь не смотреть вниз, в сторону подвальной двери, и наконец-то оказался в длинном лабиринте из коридоров и дверей.       Когда Антон прошёл в класс, взгляд, конечно же, устремился к Роме. Тот — вновь сбоку на первых партах вместе с Бяшей. Судя по всему, двух хулиганов посадили прямо перед учителем, чтобы те меньше разговаривали.       Оглядев Пятифанова, он удивился. Если бы не рана на губе, то Антон бы даже подумал, что не с этим Ромкой дрался пару дней назад. Не было и следа от всех тех тумаков, в которые он вкладывал едва не всего себя. Зажило на Пятифанове всё как на собаке — быстро. Гордость и уверенность Петрова притупились. Если Рома был теперь как прежде, то на его животе все ещё красовались фиолетовые пятна, ушибы, и его всё ещё подташнивало.       Поджав губы и почти что задержав дыхание, Антон направился прямо к своему месту — задняя парта среднего ряда. Он пронёсся как ураган вдоль ряда, не смотря никуда, кроме как вперёд, и резко сел, следом поставив рюкзак на колени.       Он взглянул мельком на первые парты. Рома и Бяша проглядывались едва-едва между голов других одноклассников. Что ж, внимание Ромы было занято домашней работой, поэтому волноваться о последних минутах перед звонком не стоило. Всё пройдет спокойно.       Так Антон думал ровно до того момента, как на весь класс не раздался отборный мат. Пятифанов сокрушался над своей тетрадью, словно пытался не задание решить, а завершить уравнение Эйнштейна о всех законах мироздания.       Петров, не ведая, над чем так пыхтел его одноклассник, выложил учебники и открыл дневник. Взгляд прошёлся по столбикам из уроков на каждый день и остановился на сегодняшней дате. Точно, первый урок — математика. Улыбка тронула губы. Математику Антон любил!       Но тут опять крик:       — Сука! Пиздос, а не уравнение! — Пятифанов кинул свою помятую тетрадь на стол, словно отрекался от неё, домашней работы и всей школы, но быстро подорвался с места, схватив тетрадь за обложку.       Антон проследил за траекторией его пути и он, конечно же, очевидно, направился к какой-то девочке за соседней первой партой. Антон скептично взглянул на то, как Рома по-дурацки становится одним коленом на соседний от неё стул, начинает что-то говорить, качаясь туда-сюда, потом склоняется над хрупкой фигурой, а та и не против. Девочка так мягко и элегантно подобрала подобие тетрадки, даже не посмотрев в его сторону, и раскрыла, заводя прядку тёмных волос за ухо.       Тут Петров подумал, что Рома захотел выпросить у отличницы решённое домашнее задание, но девушка призадумалась, а её одноклассник сел рядом, указывая пальцем на лист бумаги. Потом он подхватил карандашик из её руки, начиная что-то писать, отчего его цифры и буквы распластались по всему тетрадному листу даже за полями. Когда место на бумаге кончилось, а время поджимало, Пятифанов поднял свой пронзительный взор на девушку, спрашивая, мол, поняла ли она что-то.       — Ром, я не знаю, — разочарованно вздохнула брюнетка. — У меня первый вариант. Там полегче было.       — Здрасте! Как это «не знаю»? — вспыхнул хулиган, смотря на свою проделанную работу. И так, и так пытался подступиться, а всё без толку. — Полинка, я тебя прошу! Мне никак нельзя ещё и тут двойку получить. Молю, подумай!       — Я бы и рада помочь, но я правда не понимаю. У меня две формулы используешь, и всё готово, а тут… Белиберда какая-то.       — М-м… Попадос. — Пятифанов рухнул на парту, закрываясь от окружающего мира руками.       Невольно подслушав этот диалог, Антону и самому стало интересно, о каком же таком уравнении шла речь. Пролистав тетрадь, он дошёл до своей домашней работы. Он ещё не видел в лицо их старосту класса, но исполняла она свою работу об информировании просто отлично. Пока Антон отлёживался эти пару дней дома по причине рукописных объяснительных от мамы по болезни, староста звонила на их домашний телефон словно по часам. И это только для того, чтобы рассказать, что им задали на уроке! Хотя чувствовал Антон, что не по доброте душевной она это делала, ибо, протараторив номера заданий, девочка тут же бросала трубку.       Приглядевшись, Антон понял, что делал тот же вариант, что и Рома. Тут им овладела гордость — он-то всё решил. Да уж, не будь Пятифанов таким отлетевшим, то Антон бы не поскупился на помощь. Он бы, скорее, охотно её предложил, чтобы завести нового друга, но судьба решила иначе. Пятифанов решил иначе.       Взгляд зацепился за сгорбленную спину Ромы и за его взлохмаченные волосы, когда тот выпрямился. Забавно, но даже спустя пару минут лежания с закрытыми глазами на него успела напасть дремота. Сонное выражение лица, отягощённое мыслями о несделанной работе, выглядело несуразно и глуповато. А ещё под левым глазом всё-таки виднелся едва заметный желтоватый след — след от побоев Антона. Сонный Пятифанов с подбитым глазом вызвал в эмпатичном и чувствительном Антоне лёгкий укол совести. Мысль вихрем пронеслась в голове: «Зря это всё». Но она исчезла столь же быстро, как и появилась. Стоило Антону вспомнить, что инициатором всей этой чехарды был сам Рома, как желание жалеть его сразу улетучилось.       Прозвенел звонок. Антон быстро скинул рюкзак на пол, а Рома неохотно ушёл за свою парту, превращаясь вдруг в такого крохотного и незаметного мальчугана, что это даже вызвало улыбку. Однако долго его прятки не продлились. Шум в классе стих, а учительница открыла журнал и тут же пошла в конец списка, минуя фамилию Антона и останавливаясь на соседней от него — Пятифанов. А ведь, как оказалось, они и правда соседствовали с друг другом в списке класса!       — Пятифанов, к доске. Продемонстрируешь решение домашней работы. Ты ведь обещался в этот раз всё сделать?       Антон с тем же самодовольным видом наблюдал за тем, как Рома перебирал руками под партой, видимо не зная, как выкрутиться, но быстро сдался и сказал, как есть:       — Я решал, но у меня не получилось.       — Ясно. Другого не ожидали. — Елена Викторовна даже взгляда на него не подняла.       — Я правда решал, просто уравнение во втором варианте сложнее. Я могу показать, что сделал. — Рома скуксился, глядя на занесённую ручку над его фамилией в классном журнале.       Женщина выдержала паузу, осмотрела парня, сидящего перед ней, после чего чуть приподняла бровь, смотря вновь в журнал.       — Давайте тогда послушаем тебя и новенького. Слышала от завуча, что он в «А»-класс собирается переводиться. — Она устремила взгляд в конец класса.       Все остальные десятки глаз, ранее смотрящие в свои тетради, переметнулись на Антона.       Паренёк на мгновение застыл, смотря на своих одноклассников, потом было хотел взглянуть на первую парту первого ряда, но быстро одёрнул себя. Да уж, может Антон и был горделивый на задней парте, но как-то демонстрировать свою гордость всем он пока не был готов.       Он поднялся из-за парты, неспешно переступая рюкзаки одноклассников, пока продвигался вдоль ряда, а те вновь сверлили его какими-то подозрительными взглядами. Замерев перед зелёным прямоугольным полотном, долговязая фигура в очках потупилась, не зная, за что взяться первым делом. Руки всё ещё морозило после улицы, лёгкое тиканье часов на стене не прибавляло уверенности, а непринужденный вид позирующего Ломоносова на портрете, висевшего над доской, выглядел и вовсе лёгкой издёвкой. Он будто бы специально смотрел в сторону, чтобы не испытывать на себе неловкость самого Антона перед классом.       Рома же, особо не торопящийся выходить к доске, лениво перекатывался с ноги на ногу, в конце концов становясь рядом с Петровым. Толком не церемонясь, Пятифанов раскрыл левую часть доски и подхватил какой-то один из белых обломков. Блондин последовал его примеру и неловко порылся среди белой пыли под доской, выбирая самый длинный кусочек. Он не знал, знали ли другие обитатели класса о их конфликте, но видеть одетого с иголочки парнишку-шпалу рядом с хулиганом в спортивках было довольно-таки интересно.       Антон стал выводить цифры аккуратно, лишь слегка постукивая мелом. Едва он взялся за решение, как беспокойство поутихло. Он стал писать увереннее, быстро и чётко.       Переписав уравнение, парень бросил взгляд на Пятифанова, который с тем же нахмуренным видом смотрел на доску и размашисто черкал что-то на своей половине. В какой-то момент их руки вдруг слишком приблизились друг к другу. Антон одёрнул руку, а вот его коллега по доске даже виду не подал. Последовав его примеру, Петров сделал вид, что поправил рукав на рубашке.       Взглянув на решение на другой половине доски, парень думал увидеть нечто несуразное, и их решения взаправду значительно разнились, но пока оба шли в верном направлении… Пока вдруг вытянутая рука откуда-то из класса не указала на половину доски Антона.       — У новенького там в формуле ошибка!       Блондин возмущённо вскинул брови, не понимая, о чём говорит голос из толпы, пока со спины стали всё сильнее литься поддерживающие угуканья. Антон поправил очки, видя боковым зрением, как Рома приостановился, рассматривая его половину, однако так ничего и не сказал. Но его помощи и не потребовалось, ведь, приглядевшись, Антон тут же заметил лишнюю цифру, за которую впоследствии цеплялось всё уравнение, превращаясь в нерешаемую массу букв и цифр.       — Извините. Я, видимо, не увидел. — Антон неловко взглянул на преподавательницу, чувствуя, как его возможность зарекомендовать себя только что была упущена, а Пятифанов будто лукаво заулыбался, продолжая что-то карякать на доске.       Стерев и начав заново, Антон довольно быстро догонял Рому, но, как только дело дошло до момента с запинкой Пятифанова на перемене, то взволнованный лишним вниманием мозг Антона забуксовал. Ладони слегка вспотели, а мысли спутались в узелок будто в мотке ниток.       Антон почувствовал, как внутри всё начало сжиматься. Это уравнение он вчера битый час пытался разложить на составляющие, но сейчас лишь больше запутывался, когда оказалось, что все его попытки ранее были неверными. Он уже не знал, как подступиться, а ведь это был его шанс попасть в более продвинутый класс.       Взгляд невольно метнулся к Роме. Антон ожидал чего угодно: нелепой усмешки, демонстративного незнания, может, даже какой-то грубой выходки, как раз в его стиле. Но Рома продолжал писать. Спокойно, хотя и размашисто. Он не стал сразу бросаться писать, как это сделал Антон. Сначала, с каким-то непонятным для Антона сосредоточением, он выписал уравнение и его условия. Смысла в том, чтобы выписывать очевидное, Антон никогда не видел и по возможности расписывал всё только в тетради и то не всегда, ибо подобные моменты можно было просто держать в голове.       Затем парень начал преобразовывать дроби вместо того, чтобы сразу раскрывать, а затем порядку пытаться подобрать каждую из возможных формул, стирая из раза в раз, если не получалось. Антон же, напротив, хотел сделать всё сразу, с первого раза. Вот и получалось, что он сам лишь тупо стоял у полупустой доски, а у Ромы была хоть какая-то иллюзия деятельности.       Петров вновь оглядел хулигана — та же сгорбленная спина, рука в кармане штанов, наклонённая набок голова, а ещё замерший взгляд, словно Рома бросил все силы на мыслительный процесс, а рука за ним столь же быстро не поспевала. Однако, оно и понятно, ведь Рома расписывал едва ли не каждый шаг, видимо, чтобы не запутаться.       И вот Рома всё писал и писал, а блондин всё смотрел и смотрел на каждый его маленький шажочек в сторону решения, что думать даже стало как-то легче. Всё стало так разложено, прямо как на ладони, поэтому пытливый ум Петрова погнал вперёд, быстрее нерасторопного Ромы. Прогнав все возможные варианты, он уже развернулся к однокласснику всем телом, пока Рома только подступался к проверке. Антон, к этому моменту уже понявший, что что-то не так приостановился, просто наблюдая за решением одноклассника. Как скоро Пятифанов сам догадается?       — Если это у нас не равняется нулю, то мы можем помножить обе стороны на два. И чё тогда?.. — Рома затормозил по непонятной причине, кладя мелок за ухо. Антон подметил это, как и белесые кончики его пальцев, подождал пару секунд, сверля взглядом, но дольше не выдержал.       Вдруг в сумбур Ромы втиснулась рука Антона с длинным кусочком мела. Пятифанов удивлённо глянул на него.       Перепрыгнув через несколько действий, Петров затараторил:       — Тогда при проверке у нас не сходятся числа. Равенство неверно. Следовательно, исходное уравнение не имеет решений. — Петров поставил крестик и жирную точку, после чего не смотря на Рому, посмотрел на преподавательницу.       Елена Викторовна, наблюдавшая за этим всем, лишь вздохнула.       — Вы должны были решать по-отдельности, а не вместе. Ладно, садитесь.       — Чего?! Какое «вместе»? — Рома швырнул мел к остальным белёсым обломкам, глядя то на Антона, то на учительницу. — Я всё сам решил. Его пять копеек под конец роли не сыграли. Я бы сам додумался! …Ну, Елена Викторовна, но это же несправедливо!       — А я тебе «неуд» и не ставлю. Вижу же, что решал.       Взгляд Ромы вдруг прояснился в искреннем удивлении, и плечи расправились.       — Тебе из года в год говорят, что ты сообразительный, просто ленишься.       Антон закатил глаза, видя, как Пятифанов после этих слов расплылся, подобно коту, объевшемуся сметаны, затем сразу же усмехнулся и с довольным видом сел за парту.       — А ты чего стоишь, Петров? Садись тоже давай. — Она повернулась к своему журналу. — Урок не резиновый.       — А мне что поставите? — Лёгкое волнение сразу прочиталось в голосе Антона, из-за чего Рома, сидящий на первой парте, слегка прищурился. Неужели Петров так сильно опасается получить двойку?       — «Что поставите»? Ничего в этот раз не поставлю. Садись.       Антон облегчённо выдохнул, хотя в классе тут же поднялось обсуждение: за такое обычно как раз и ставят двойку. Но самого Петрова это уже не волновало. Он прошёл в конец класса и большую часть времени сидел тихо, отвечая лишь тогда, когда остальные одноклассники смолкали, не зная ответа.       К удивлению Антона, следующие два урока в компании с Ромой в классе прошли беззлобно, но он точно знал, что это было лишь затишье перед бурей. Хотя совместная работа и разрядила обстановку, их основной конфликт оставался огромным слоном в комнате, которого, казалось, замечали только они двое. Поэтому, решив не испытывать судьбу, когда он остался с ним один на один в классе на большой перемене, Антон решил сходить в столовую, разведать территорию, так сказать.       Школа оказалась больше, чем показалось Антону в первый раз, и была поделена на два крыла — начальные и старшие классы. Пересекались чаще всего старшие с мелкими лишь в столовой и на выходе у школы, а значит, Антон вряд ли будет часто видеть Олю на переменах. Это даже к лучшему. Пусть немного освоится сама.       Проделав долгий путь через первый этаж, Антон оказался перед раскидистыми деревянными дверями столовой. Через них бурливым потоком втекала младшая школа, и какой-то старшеклассник, уставшим видом подперев плечом одну из створок, пропускал их. Антон встал в очередь за ним.       Незнакомец одарил парня скучающим взглядом, будто Антон был очередным предметом интерьера, а не живым человеком. Он прошёл в столовую, не утруждая себя тем, чтобы придержать дверь для следующего входящего — Антона. Двери тяжело хлопнули прямо перед его носом. Мелочь, а неприятно.       Столовая гудела, как улей. Длинные ряды столов были расставлены так, чтобы каждый класс сидел за своим, под бдительным оком классного руководителя. Пахло борщом, капустой и чем-то неопределённо-кислым. Над головами висели длинные люминесцентные лампы, заливая помещение холодным неестественным светом. Стены были выкрашены словно масляной краской цвета морской волны, местами облупившейся и исписанной ручкой. На подоконниках грустили чахлые герани в пластиковых горшках.       У каждого стола сидел разный контингент: у окна — старшеклассники, громко смеющиеся; ближе к раздаче — начальные классы, сосредоточенно ковыряющие вилками в тарелках. За «своими» столами и без того было тесно и людно, особенно в зимнее время, когда количество детей увеличивалось вдвое из-за мерзкой погоды и отмены занятий на улице.       Антон окинул взглядом это пёстрое море лиц и решил, что аппетита у него сегодня нет. Он направился к буфету, где за прилавком стояла женщина с недовольным выражением лица и сеточкой на волосах.       Буфет был заставлен тарелками с пирожками, булочками и песочным печеньем. Антон видел, как его одноклассники наперебой толкались, стараясь урвать самый свежий пирожок с картошкой или капустой. Но сейчас Антон, как и всегда, особо не голодал, поэтому, подойдя к окошку, попросил только стакан компота. Тётенька, не глядя, налила ему жидкость из большого алюминиевого бака и, буркнув что-то вроде «с вас пять рублей», взяла деньги и тут же переключилась на следующего покупателя.       Антон уже забрал стакан, собираясь окончательно уйти, но перед этим оглядел витрину, где аппетитно высились горы его любимого печенья «орешки» с варёной сгущёнкой.       «Почему бы и нет?» — подумал он.       Снова протиснувшись к окошку, Петров навис над большей частью очереди и робко сказал женщине:       — Можно мне три орешка?       — Сколько? — переспросила женщина.       — Три!       Продавщица, более не говоря ни слова, вложила три «орешка» в салфетку и положила на прилавок. Антон протянул десять рублей и уже собирался забрать печенье, как вдруг его оттолкнул какой-то парень.       — Слышь, московский, вас в столице вроде лучше всех должны были научить очереди соблюдать, — бросил парень, тот же самый, что стоял ранее в дверях. — Если купил и отошёл, то уходишь в начало, а не лезешь через всех обратно.       Антон даже не нашёлся сперва, чем ответить. Всё-таки он правда хотел пролезть без очереди, но думал, что это никого не заденет, учитывая, что он только что купил компот. Компот, который, кстати, он едва не разлил из-за толчка.       — Толкаться тоже необязательно. Прости, конечно, что пролез, но дай хоть заберу то, что купил. — Антон спокойно глянул на парня, и тот собирался уже что-то сказать, как вдруг где-то рядом раздался звонкий и одновременно с этим шёлковый голос.       Каждое слово будто поглаживало тебя по макушке в попытке успокоить:       — Коля, ну чего ты пристал? Он же новенький. Дай ему пройти.       Этот Коля обернулся, на лице появилась ухмылка:       — О, Морозова заступается. Что, очередного мальчика окучиваешь? Я скоро ревновать начну.       Морозова… Высокая стройная девушка с длинными тёмными волосами, даже бровью не повела. Она спокойно смотрела парню в глаза, но где-то в глубине её взгляда стала читаться нотка раздражения от сказанной фразы.       — Коль.       — У-ух, опять морозишь одним словом, Морозова. — Взгляд парня слегка повеселел. Он обернулся к Антону, отдавая ему лишь два печенья из трёх, что ранее успел сгрести с прилавка. — Слушай, дай одну, а? Чё-то жрать охота, а денег нет.       Тут-то опять заговорила девушка.       — Совсем без денег? На закид опять все ушло?       Коля заметно напрягся. Он оглянулся по сторонам, заметив, что неподалёку всё ещё были учителя.       — Да чё ты несёшь? — огрызнулся он, стараясь говорить тише.       — А то все не знают, — усмехнулась брюнетка.       Коля раздражённо посмотрел на Антона, потом на девушку.       — Да иди ты, — процедил он сквозь зубы беззлобно, но печенье так и не отдал, наоборот, закинул в рот и быстро отошёл от прилавка. — Возись и дальше с этим ботаном.       Девушка, заметив замешательство во взгляде Антона, осторожно протянула руку. Её пальцы были немного испачканы мелом, а ногти покрыты прозрачным лаком.       — Привет. Я Полина. Не обращай на него внимание. Коля вечно такой, — её голос звучал спокойно и приветливо, словно она привыкла улаживать подобные ситуации.       Антон робко пожал её руку.       — Антон, — тихо ответил он. — Спасибо за помощь, но я правда не очень красиво влез.       Полина слегка улыбнулась и убрала руку.       — Ой, да с кем не бывает? Он просто пристать решил из-за того, что ты с Москвы приехал. Он так же с нашим Ромой вечно конфликтует, — добавила Полина, словно это объясняло поведение ещё одного местного хулигана.       Антон невольно взглянул на её лицо, когда с губ Полины сошло имя Пятифанова. Слишком уж ласково и по-доброму оно прозвучало с её уст. Или, может, манера у его одноклассницы была такая? Но, чуть пораскинув мозгами, он сразу же признал в Полине ту самую девушку за первой партой на среднем ряду, к которой перед уроками лез Рома.       — А что, уже все в курсе, что я оттуда? — лёгкий смешок сорвался с губ. Недолго думая, Антон протянул одно печенье Полине. — Будешь?       — Не вся школа, но в нашем классе в первый день все уже об этом болтали. — Девушка почти сразу расплылась в улыбке и подцепила печенье одними кончиками пальцев. — Ой, спасибо! А тебе не жалко? У тебя ведь одну уже забрали. В итоге у самого одна всего осталась…       — Да уж, не успел толком освоится, а уже слухи ходят. — Антон махнул рукой. — …Да ничего. Я на самом деле не особо и хотел. Просто так решил что-нибудь взять.       — Ну, у нас посёлок хоть и побольше некоторых, но скучно тут ужасно. Вот и любая новость и разносится в мгновении ока.       Полина с улыбкой хмыкнула, хотела что-то сказать, но её прервал вдруг раздавшийся звонок телефончика, который она держала всё это время в руках.       Антон поднёс стакан с компотом к губам и отпил немного, наблюдая, как Полина посмотрела на маленький экранчик своей моторолы и раскрыла раскладушку. Корпус телефона был серебристым, немного поцарапанным, словно он пережил немало падений. К антенне был привязан брелок-пингвин, немного облезший от времени. Экран телефона на мгновение загорелся, показывая заставку с изображением бабочки, а потом погас, когда девушка поднесла телефон к уху и чуть отвернулась в сторону.       — М? Привет, деда. Нет, не брала. — Полина мельком глянула на Антона и вновь чуть улыбнулась. — Посмотри на холодильнике. Нет, я сегодня допоздна опять. Да. Всё, давай, у меня скоро урок уже начнётся. Пока.       — Тебе дедушка звонил? — Антон облокотился на один из свободных столиков, ставя стакан рядом и откусывая часть своего печенья.       — Да, дедушка не мог ключи найти. А тебе, кстати, как у нас? Тяжело на новом месте?       — Немного, — признался Антон. — Ещё никого толком не знаю.       — Это дело поправимое, — заверила Полина. — Наш класс — как сборная солянка, но привыкнуть можно. Хочешь, проведу экскурсию?       Антон удивлённо посмотрел на неё.       — В смысле?       — В прямом, — Полина заговорщически улыбнулась. — Могу рассказать про каждого, чтобы ты знал, к кому лучше не соваться, а с кем можно и приятно поговорить.       Заразительная улыбка девушки перекинулась и на Антона. Уголки губ сами по себе поползли вверх, а он сам сложил руки на груди и чуть кивнул. Как, оказывается, сложно было ей отказать! Дружелюбие так и било из неё ключом.       Тут Полина начала свой рассказ, увлечённо описывая каждого ученика в классе:       — Вот, смотри, — она кивнула в сторону группки из двух ребят, сидящих у окна. — Это наши отличники. Тихони, помешанные на учёбе. Они ребята хорошие, помочь могут, конечно, но ведут себя иногда как зазнайки. А вон там, — её взгляд остановился на девушке, красящей губы перед зеркальцем, и парочке её подружек, — наша староста — Катя Смирнова. Считает себя самой красивой. Общаться с ней можно, но будь готов к тому, что она будет оценивать каждый твой шаг, а потом за спиной шушукаться. А это, — Полина указала на компанию парней, громко смеющихся и толкающихся, — заводилы класса. Бывает, срывают уроки, балуются, но если с ними поодиночке начать говорить, то они очень даже воспитанные. Вместе просто ум весь отшибает, зато на физкультуре с ними не соскучишься.       О последних Полина рассказывала особенно долго, отзываясь с неприкрытым сарказмом, хотя видно, что вовсе их не ненавидела. Как оказалось, любила покопаться в людях. Хобби у неё было такое. В детстве она все эти девчачьи анкеты заполняла, где надо про любимый цвет и знак зодиака писать. Да и сейчас, бывает, по телевизору гороскопы глянет — забавы ради, конечно. Но потом поняла, что лучше самой на людей смотреть, чем в это верить. Так и повелось — наблюдает за всеми, прозвища раздает, чтобы с подругами шифроваться.       — А ты? К кому ты себя относишь? — вдруг спросил Антон.       Полина на мгновение задумалась.       — Я? Наверное, к «наблюдателям», — улыбнулась она. — Люблю смотреть на людей и делать выводы.       — И какие выводы ты обо мне сделала? — с любопытством спросил Антон.       Полина лукаво улыбнулась.       — Это я тебе потом расскажу. Когда лучше узнаю.       Полина почти закончила рассказывать про весь их класс, но всё ещё не проронила ни единого слова о Роме и его дружке с отсутствующими зубами, как вдруг на горизонте замаячили те самые знакомые фигуры. Это были Рома и Бяша, которые, как по заказу, ввалились в столовую под самый конец перемены, когда все уже доедали второе и собирались на уроки.       Антон, наблюдавший за приближением парочки, вопросительно посмотрел на Полину.       — А Рома? К какой группе он относится? — тихо спросил он, стараясь не привлекать внимания. Конечно, Антон не тупой и сам мог догадаться, но спросить мнение у местного человека было интересно.       Полина на мгновение замолчала, глядя на Рому, который, заметив её, а потом Антона, слегка нахмурился, но быстро отвернулся.       — Рома… — протянула Полина, чуть понизив голос. — Он у нас из «хулиганов». Общаться с ним надо осторожно. С Игорем тоже.       Так того беззубого звали Игорь?       — А с другими подобными ребятами — разве нет? Не помню, чтобы ты о других так говорила, — не понял Антон.       — С другими не так, — ответила Полина. — Рома вроде и парень хороший. Девочек никогда в обиду не давал, принципы у него такие, но он не с той компанией связался. С ним дружить раньше можно, но… Слухи о нём теперь всякие ходят, поэтому-то лучше держись подальше.       Да уж… Если бы только Полина знала, насколько же сильно «породнились» он и Рома, когда пару дней назад мутузили друг друга без разбору. Держаться подальше уже было поздно.       В горле совсем пересохло, и есть больше совсем не хотелось. Антон допил остатки компота и, предложив Полине дойти до сдачи посуды, направился на другой конец столовой. Тут он заметил, как Рома и его друг, проигнорировав и буфет, и столик их класса, двинулись к младшим.       Он наблюдал, как парни подходили к столикам, где ели малыши, что-то тихо спрашивали, и те, немного подумав, отдавали свои нетронутые тарелки с супом или вторые блюда. Рома и Бяша, будто так и надо, забирали их и несли к свободному столику. Котлеты с пюре, макароны по-флотски — всё перекочёвывало к ним.       Антон непонимающе посмотрел на Полину.       — Это что такое? — спросил он тихо, ставя стакан на мойку. — Разве старшие классы не сбрасываются на обед?       Полина вздохнула.       — Да не у всех родители платят за питание, — объяснила она. — У многих нет денег. Ну, и Рома с Бяшей… Они просто знают, что дети часто привередливые и есть не хотят, вот и берут быстренько, пока учителя не видят.       Антон нахмурился. Конечно, есть то, за что ты не платил — это нехорошо. Но, с другой стороны, эти двое тоже есть хотят, если бы у них были деньги, они бы покупали еду, как все нормальные люди.       — А почему они просто не скажут об этом учителям? — спросил Антон. — Может, им помогут как-то?       Полина пожала плечами.       — Да кому какое дело, — пробормотала она. — Учителям своих забот хватает, а так еду хоть в мусорку не вывалят.       В этот момент прозвенел звонок на урок. Рома и Бяша доели свой обед, небрежно вытерли руки о штаны и направились к выходу. Проходя мимо Антона, Рома бросил на него быстрый взгляд, но, так ничего и не сказав, вышел.       — Чего застыл? Пошли, а то опоздаем.       Девчачий голос вывел Антона из недолгих раздумий, и он, натянув дежурную улыбку, обратился к Полине.       — Кстати, я всё хотел спросить. А о каком таком «закиде» ты с Колей говорила, что он тут же ушёл?       Антон вышел из столовой первым и придержал дверь перед одноклассницей. Полина же чуть замедлила шаг и слегка натянуто улыбнулась.       — Табак.       Антон приподнял брови. Было немного странно, что Полина разбиралась в подобном, да и будто бы не впервые на такие темы разговаривала.       — Что-то типа для сигарет?       — Ага, — как-то расплывчато ответила Полина. — А у меня встречный вопрос. Я хотела спросить, ты откуда-то Рому знаешь? Не видела, чтобы вы разговаривали, кроме как у доски. Всё взгляд на него кидаешь.       Антон слегка напрягся, но это наваждение быстро отошло. Он взял себя в руки.       — Просто ты о нём и слова не сказала. Вот и интересно стало. Ничего такого.       Девушка взглянула на него с той же многозначительной улыбкой, оглядывая остатки зелёнки на лице.

      ***

      — Карина, я уже сказал, что мне сейчас надо на работу съездить. Потом с сараем и снегом разберёмся. — Борис, стоявший в дверях, застёгивал куртку.       — Когда потом?.. Когда потом?! На улице уже теплеет вовсю. Ты сказал, что сегодня не поедешь. Мне что, одной и с домом, и со двором возиться? — Карина вскинула руками. — Я тут хожу, драю, пытаюсь этот дом в порядок привести, с утра до вечера ношусь, то с едой, то с детьми. Дрова, ты знаешь, кто колет? Кто дом топит? Я! Спина уже отваливается. Оля болеет, температура под сорок, ночью не спала, хоть бы раз предложил помочь. Снег со двора убери — тоже я должна, иначе потом грязь будет непролазная, а у меня и так времени нет!       Борис раздраженно вздохнул, в этот раз не выдержав.       — Слушай, ну ты тоже хороша. Это вообще-то твои обязанности. Ты — женщина, дом на тебе, дети на тебе. Я деньги зарабатываю, чтобы вы не голодали! Или у нас под этим снегом урожай кроется? Картошка? Или на какие деньги ты лекарства Оле в этой глуши собралась покупать?       Карина замолчала. В комнате повисла тишина, немного давящая, и тик часов, ранее неслышимый на фоне голосов, ещё сильнее накалил атмосферу. Борис вдруг осёкся, увидев, что губы жены поджались, но не успел он ничего сказать, как раздался вновь её голос.       — Ах, вот оно что, значит, да? Мои обязанности? А ты не забыл, что я послезавтра тоже на работу выхожу? — тихо спросила женщина, поднимая на Бориса глаза, полные обиды. — Ты у нас ещё и «благодетель», получается? Зарабатываешь, чтоб мы не голодали? Так вот что я тебе скажу, Боренька. Если бы не ты и твои деньги, мы бы тут и не сидели, в этой глуши! Ты вообще мне ещё в ноги кланяться должен, что благодаря моей матери у нас есть хотя бы крыша над головой! И ты ещё смеешь мне про обязанности рассказывать? Ты — подобие мужчины, если честно. Мужик, который не может найти нормальную работу, кроме той, где бумаги надо подделывать или пропадать целыми днями, чтобы только бы от тебя жена и дети отстали.       Она шагнула к входной двери и открыла её шире.       — Езжай. Больше задерживать не смею. — Стянув с головы косынку и фартук, она кинула их на ближайшее кресло и ушла, оставив мужа стоять в растерянности.       Борис метался, держа в руках шапку. Он сделал пару шагов по прихожей, но почти тут же замер, когда зона, где можно было ходить в обуви кончилась. Если Карина увидит, что он в уличной ломанулся за ней, то закопает прямо в снегу на заднем дворе.       Мужчина вздохнул, и взглянул на часы, напряженно тикающие над ухом.       Звук захлопнувшейся входной двери вырвал Карину, стоящую в гостиной, из оцепенения. Она замерла перед трельяжем, скрестив руки на груди. Три одинаково измученных отражения уставились на неё в ответ. Где-то сбоку, в окне, она видела, как Борис спешно садится в машину.       Взгляд, отражённый в зеркалах, был полон разочарования. В её глазах уже не угадывалась та счастливая и бойкая студентка. Раньше она могла закрывать глаза на многое, была юная и наивная. Но теперь пелена спала. Обыкновенная людская алчность привела их туда, откуда Карина так отчаянно пыталась сбежать. И стоило ли оно того?       Порой она нетвердой походкой направлялась в свою детскую, где время, казалось, остановилось. Сейчас это была комната Антона. Солнечные зайчики, пляшущие на потолке, рождались из хрустальных подвесок старой люстры, напоминая о беззаботности, канувшей в лету. Образы прошлого находили приют в грудах старых фотографий, затерянных в недрах чулана. И это место, с его запахом детства и покоя, стало ей теперь дороже и ближе всего, что она когда-либо имела в Москве. Всего, что было безвозвратно утрачено, не по её воле, а по вине своего умного, рассудительного, начитанного и всегда уверенного в своей правоте мужа.       Неровно вздохнув, она потёрла глаза, чувствуя, как неприятно щиплет нос, после чего, чуть прокашлявшись, взобралась на табурет. Взяв оставленную ранее тряпку, она приоткрыла дверцы антресоли. Там её встретила пыль, затхлость и старые вещи, которые не доставались оттуда почти десятилетие. В тот день, когда они драили гостиную, это место должен был убрать Антон, но оно так и осталось нетронутым.       Немного протерев дно, Карина вдруг зацепилась взглядом за что-то знакомое. Не веря своим глазам, она осторожно вытащила заброшенную в угол деревянную шкатулку с резным рисунком по бокам. Облезлая по краям краска сыпалась прямо в руках, и хлипкий крючок едва удерживал крышку. Осматривая её на свету, она спустилась со стула и растерянно подошла вновь к тому самому трельяжу. Лёгкий восторг и изумление вдруг вспыхнули на лице.       — Боже, мам, я ведь просила всё это выкинуть ещё давно, — пробормотала она, вытирая тряпкой крышку. Улыбка тронула губы при воспоминаниях о матери, но разразившееся волнение и тревога перетянули на себя одеяло в мгновении ока. Эта шкатулка была не просто весточкой из прошлого и её юности, а тем, от чего Карина хотела в своё время избавиться, и её содержимое не должно было попасть на глаза домочадцев.       Карина почувствовала, как воздух натянулся, как застрекотал хрусталь в серванте, а между скрипом старых половиц послышались шаги давно ушедших отсюда людей. Воспоминания захлестнули её. Она сжала коробку, смотря через окно в сторону ворот, где только что была машина Бориса. Сердце застрекотало, но тут хлопок дна шкатулки о тумбу трельяжа резко заглушил весь ранее поднявшийся шум.       Крючок щёлкнул. Воздух затрепетал. Нетронутые столь долгие годы петли заскрипели, а тьма, скрывавшаяся внутри шкатулки, вдруг исчезла. Шкатулку открыли.       Воздух наполнил запах старых цветочных духов, смешанных с пылью, а забытые образы и воспоминания вдруг ожили на фотографиях, лежащих на поверхности. Сквозь пелену лет пробился смех. Чёрно-белые фото, порядком пожелтевшие, лежали вразнобой, перемешанные с листами бумаги, исписанными уже позабытыми Кариной текстами. Тут она замечает надпись на внутренней стороне крышки, написанную алым карандашом ей самой же — «Наша юность». Какая нелепица. Она хмыкнула.       Её пальцы скользнули по неровной поверхности, подмечая отвалившийся лепесток засушенной незабудки. Некая лёгкость наполнила грудь, едва она увидела на первом попавшемся фото совсем юную, одетую в отцовскую олимпийку девушку. Волосы её стрижены едва ли не под мальчика, меж губами зажат колос сена, пока сама она стоит на сеновале.       Следующее фото — Карина сидит боком на стареньком мотоцикле, держась за плечи какого-то парня. У неё вновь та же короткая стрижка, выгоревшая на солнце, и на лице озорная улыбка. Она без шлема, и волосы разметались по ветру.       На следующем снимке целая орава подростков плещется в реке. Все смеются, брызгаются водой, а от самой Карины лишь сгорбившееся от холода спина, а ещё руки подруги, тянувшей её в воду.       Лёгкая улыбка расцвела на лице Петровой, пока она осматривала каждую фотографию, отложив тетрадные листы на колени, а в отражении зеркал будто на мгновение вновь появляется та девчушка. Маленькая, глупая, безбашенная, а ещё по уши влюблённая…       Её взгляд замирает. Пальцы холодеют, но на сердце разливается тепло.       На одной из пожелтевших фотографий семнадцатилетняя Карина обнимает за шею парня в армейской форме, причём форма явно великовата, не по размеру. Парень хохочет, запрокинув голову. Смех его раскатистый, и тут же пролетает в воспоминаниях как наяву. Девушка обнимает его крепко и неудачно целует в щёку, не сдержав порыв смеха.       Петрова улыбается, но в её улыбке проскальзывает лёгкая грусть. И тоска.       На заднем плане — старый деревенский забор, заросший крапивой. Фотография сделана в конце лета, когда дни становятся короче, а в воздухе чувствуется приближение осени. В мыслях проносится юношеский голос, дразнящий, который порой срывается на нежный и ласковый шёпот.       Пальцы потянулись к обороту фотографии, как вдруг позади раздались шаги. В тот же миг шкатулка была захлопнута и спрятана в тумбу. Вся приятная дымка растаяла и сошла с губ вместе с запахом цветочных духов и незабудок.       — Мама, мне кажется, что меня тошнит. — Оля стояла на пороге гостиной в мятой пижаме и держалась за живот.       Карина обернулась, чувствуя облегчение. Она тут же собралась и встала, кидая тряпку на тумбу.       — Потому что ты ничего не ела, котёнок. Пошли, я тебе супа налью. Немного совсем. Одну поварёшку. — Рука коснулась белой макушки, потрепала, следом опускаясь на спину и подталкивая к выходу.

      ***

      Свет в классах стал тусклее, будто само солнце готовилось ко сну. За окнами сгущались тени, предвестники вечера. Уроки закончились, но не принесли облегчения. Антон, собрав вещи в рюкзак, почувствовал, как тяжесть первого школьного дня переплетается с ещё более тягостным грузом личных проблем. Он вышел из класса, направляясь к опустевшем коридору. Шаги эхом отдавались от серых коридоров. На улице быстро смеркалось, хоть и не так явно, как зимой. Воздух был прохладным, с лёгким запахом прелых листьев — обычный весенний вечер.       Антон поправил лямку рюкзака, ощущая на плече слишком сильную, непривычную тяжесть. Сегодня ему наконец-то выдали учебники, нагрузив до отказа. Бедный рюкзак хотел выплюнуть все эти учебники наружу, но он всё же сумел через силу уместить весь гранит науки за десятый класс в небольшую сумку.       Зайдя в опустевшую раздевалку, Петров невольно огляделся. Никого из одноклассников не было, как и их курток на вешалках с пометкой «10Б». Эта традиция — вешать куртки самостоятельно — казалась ему странной. В прошлой школе у Антона были дежурные, номерки, пусть и старенькие, с нарисованными белой краской циферками, но не вот так, на тяп-ляп. Подойдя ближе к вешалке, где Антон оставил свою куртку, он прочувствовал всю несуразность этой идеи без гардеробщиц. Его куртки не было.       Её не было ни на вешалке, ни на полу, ни в ближайшей мусорке. На дне последней была только кожура банана и фантики от конфет. Петров устало уселся на лавку в гардеробной и вздохнул, но тут же цыкнул, когда живот неприятно скрутило под жилеткой. Ромкины автографы вновь давали о себе знать. Тошнота, преследующая его большую часть дня, под конец начала отступать, но вот остатки банана на дне мусорки вдруг вернули это ощущение обратно. Антон подорвался и быстро вышел, громко хлопнув дверью, желая избавиться от этого слегка подгнившего запаха.       — Ненавижу их! — тихо прошипел он, стиснув зубы.       Каждый шаг по коридору сопровождался новой порцией гневных мыслей. Он уже представлял, как найдёт Рому и Игоря и как потребует вернуть куртку обратно. Всё равно, что Рома ему вновь всыпет! Эта несправедливость, эта мелкая, подлая пакость, была сродни выходке первоклашки. И всё из-за грёбанной ушанки?! Или из-за того, что он Роме не в лицо кулаком зарядил, а в волосы сзади вцепился?!       Антон скинул рюкзак на стойку, где обычно сидел охранник, но сейчас его, как назло, не было. Он на всякий случай пробежался по крылу младших классов и заглянул в каждый мужской туалет, проверяя кабинки. Слава богам, и там куртки не было. Но злость не утихала. Конец дня. Он устал. Не ел. Опозорился перед руководительницей класса, куда так хотел попасть, повёл себя как дурак от излишнего волнения. Все вокруг были незнакомые и пялились на него как на восьмое чудо света, а теперь ещё и куртки его нет!       Возвращаясь на стойку, Антон услышал хлопок входных дверей. Сердце ухнуло куда-то вниз, пропустив удар. Он ускорил шаг, почти в панике подбежал к стойке вахты, боясь, что за время его отсутствия могли стащить и рюкзак. Но всё было на месте. Петров безнадежно осел на корточки рядом с своей сумкой, чувствуя разъедающую его усталость. Как же ему объясниться перед родителями, что он умудрился куртку потерять? Одна отмазка была хуже другой.       — А если они в женский сунули? — пробормотал юноша, зарываясь пальцами в свои белокурые волосы.       Просидев так какое-то время, Антон всё же поднялся на ноги и глубоко вздохнул. Нет, он выше этого. Нет смысла горевать из-за куртки, даже если было обидно. Ужасно обидно. Ему стоило просто поскорее пойти домой, пока ещё не совсем похолодало к вечеру. Не стоило поддаваться эмоциям из-за каких-то двух идиотов. Родители бы так ему и сказали. Сейчас Антон просто пойдёт домой, расскажет всё маме, а потом…       «Да как ты мог умудриться?! Ты знаешь, сколько она стоила? Мы тебе тут такую нигде не купим. Лучше за своими вещами следить нужно, и не последним из школы уходить! Сразу домой надо было идти!».       Он поднял рюкзак, снова окинул взглядом вахту и двери раздевалки. Ни души.       Антон вышел на крыльцо школы и тут же обнял себя за плечи, растирая остатки тепла по коже. Как же не одубеть на таком холоде?… Вдыхая вечерний воздух со сладковатым привкусом надвигающегося лета, его взгляд случайно упал на высокую берёзу, растущую неподалёку от школьного крыльца. Он бы и не взглянул на неё, если бы взгляд Антона не застыл на розовеющем небе. Что-то там, наверху дерева, привлекло его внимание. Не сразу, но он понял. На одной из увесистых веток, ближе к верхушке, висела его куртка. Небрежно, на одном капюшоне, как будто её туда нарочно повесили. Один рукав болтался, другой был как-то странно заломлен. Под деревом — ни души, ни следа. Хотя нет, следы были, только перемешались в единую массу.       Да даже дураку было ясно, что повесили её туда специально! Куртка висела как какое-то нелепое, абсурдное знамение. Антон стоял, разинув рот. Это было так глупо, так неожиданно, что вся его злость на мгновение выветрилась, оставив после себя только недоумение и какую-то странную, вымотанную усталость. Сомнений не было. Это были Рома и Игорь, решившие так отомстить за их недавнюю стычку.       — Ненавижу. — В этот раз Петров проронил это беззлобно, скорее, безнадёжно.       Скинув рюкзак на ступени, Антон расстегнул манжеты рукавов и закатал их по самый локоть. Подойдя к дереву, он сначала постоял, примериваясь, но довольно быстро приметил следы кроссовок — явные признаки того, что кто-то уже покорял эту березу. Поэтому Антон решил просто последовать примеру своего обидчика. Сначала он опёрся на какой-то выступ, потом схватился за одну ветку, затем за другую, и, к своему удивлению, забрался довольно ловко. Только вот страх, что одна из веток обломится в ненужный момент, щекотал низ живота.       Едва рука коснулась куртки, как та тут же сорвалась. Пролетев через кучу веток, она рухнула в газон, прямо на размякшую листву и снег. Антон ругнулся.       К этому моменту Антону уже стало всё равно на свою форму. Ветви были влажные, марали всё, и, спускаясь, он уже совсем не думал о штанах, которые, вероятнее всего, где-то успел порвать. Спрыгнув почти у самого низа, парень быстро подобрал куртку за капюшон и понёс к своему рюкзаку. Где-то вдали Антон услышал едва различимые голоса, но не придал им значения, стараясь перевести дыхание.       Рюкзак, как ни в чём не бывало, лежал там, где Антон его оставил. Подняв его, парень ощутил на плече вновь ту неприятную тяжесть от кипы учебников. И пока он поправлял лямки, до его слуха вновь донёсся смех. Легкий, звонкий, он исходил откуда-то из-за школьной территории, из-за забора. Затем послышался чей-то голос, тоже отдалённый, но знакомый и немного сиплый. Антон инстинктивно прищурился, поправил очки, которые немного съехали на нос.       Он медленно направился в сторону одного из выходов со школы и завернул за угол. Солнце уже клонилось к закату, заливая небо розовыми и огненно-оранжевыми оттенками. И в этом мягком, тёплом свете, на фоне заката, Антон увидел его — знакомый жигули. Автомобиль, был припаркован вдали на стоянке школы.       Взгляд пошёл дальше. У машины, переминался чёткий силуэт человека. В кожаной куртке. Знакомой кожаной куртке.       Антон не знал, что именно его подтолкнуло, но ноги сами понеслись вдоль забора, оставляя позади здание школы. Он побежал, словно одноклассник мог растаять прямо у него на глазах в розовом мареве. Остановившись на краю парковки, где всё ещё ютились легковушки учителей, он разглядел Пятифанова. Рома что-то говорил и улыбался, склоняясь к заднему окну машины. Вне света уличных фонарей его куртка казалась ещё более старой.       Взгляд Антона переместился на машину. В окне, на заднем сиденье, он увидел еще одну фигуру. Бяша, а точнее, Игорь. Он сидел там, ссутулившись и будто бы отогревался. Да, уж, простояв какое-то время без куртки, Антон тоже уже порядком подмёрз.       Когда со стороны парковки вновь раздался смех, Антон не выдержал и подошел быстрым шагом к Пятифанову почти вплотную, смотря на него сверху вниз. Надо же… Как-то он и не замечал, что без своей ушанки Рома был ниже него.       — Это ты, да? Мою куртку украл? — выпалил Антон, хмурясь.       Рома, стоявший у машины, смолк, повернулся, лишь слегка приподняв бровь. В его взгляде читалось что-то вроде насмешки и любопытства.       — Чего? Почему сразу я? — спросил он, оглядывая Антона с ног до головы, а после улыбнулся. — Как слазил за ней?       — Да ты издеваешься! — Антон почувствовал, как щеки заливает краска. — Я и слова не сказал, что она на дереве висела!       — Ну и что? — Рома пожал плечами. — Я просто мимо проходил. Прикинь, иду, смотрю — там чья-то куртка висит. Да высоко так. Вот и захотелось подождать и посмотреть, чё за лох за ней полезет. Смотрю, а это ты.       Бяша, сидевший на заднем сиденье, тихо хихикнул. Антон почувствовал, как сжимаются кулаки.       — Пиздишь! — указал он на берёзу. — Ты же знаешь, что это моя! Это ты её туда повесил!       — Ну, нихуя себе как мы заговорили! — Рома сделал вид, что всматривается в дерево. — Слушай, может её птицы утащили? У нас тут совы громадные просто водятся.       — Хватит бред нести! — гаркнул Антон, чувствуя, как слова Ромы выводят его из себя, но при этом не дают возможности парировать. — А то…!       — …А то чё? — голос Пятифанова вдруг затвердел.       — А то, что расскажу всё участковому. Про вашу кражу тоже. — Антон нагло врал.       — М-м, про ушанку то?.. — заулыбался лукаво вдруг Ромка, словно угроза была сродни детсадовской, и Антон сам не понял, почему. Не успел он развить эту мысль, как скользкий асфальт едва не вынырнул у него из-под сапог. Рома схватил его за воротник, заставив тут же вцепиться в его рукав в ответ.       — Втащить бы тебе реально разок по-хорошему. Получилось мне врезать, так сразу зассыхой перестал быть? — фыркнул Пятифанов, дёрнув его за воротник.       Но тут, когда потасовка только-только стала разгораться, раздался голос, совершенно незнакомый Антону:       — Эй! Вы чего тут устроили?       Оба парня замерли. Рома, казалось, моментально «остыл», как будто кто-то вылил на него ведро холодной воды. Антон смотрел на его лицо в упор и буквально видел, как его щеки побледнели, а весь задор растворился. Он отпустил Антона, который, тяжело дыша, тоже замер. К ним приближался какой-то парень. Антон понятия не имел, кто это, но Рома, похоже, его знал. Он тут же выпрямился, а его агрессию тоже как рукой сняло.       Незнакомец оказался явно старше них. Голова была бритой наголо, сразу бросался в глаза греческий нос с горбинкой, а его взгляд — хмурый и оценивающий. Он остановился в паре шагов, оглядывая их с явным недовольством и рыская что-то в кармане косухи.       — Ром, чё за разборки вы тут прямо у тачки устроили? — спросил он, обращаясь к Роме. Его голос был низким, тоже с едва уловимой хрипотцой.       Повисло молчание.       Антона осенило. Внезапно всё сложилось в единую картину. Этот жигуль, стоявший у школьного забора, эта же машина, которую он видел с соседского участка… Она принадлежала кому-то из них. И тут, словно для окончательного подтверждения, незнакомец вдруг вынул связку ключей из кармана. Антон уставился на них. Этот парень был их соседом.       — Это кто? — его взгляд, пристальный и жёсткий, вдруг хлыстнул по Петрову.       Рома, казалось, с трудом справляясь с нервозностью, отмахнулся.       — Да так, одноклассник-дебил пристал, — буркнул он, стараясь не встречаться взглядом со своим дружком.       Незнакомец, видимо, решил, что объяснения Ромы достаточно, или же просто не хотел тратить время на Антона. Он кивнул в сторону машины и сел за руль. Рома, стараясь выглядеть невозмутимым, сплюнул на землю и засуетился.       Он хотел было уйти и сесть в машину, но вдруг развернулся к Антону и подошёл так близко, что пар, выходящий изо рта, начал морозно поглаживать Петрова по щекам:       — Ты сильно ошибаешься, думая, что с твоими закидонами и угрозами мне у тебя настанут весёлые деньки, — его голос звучал ровно, но в нём слышалась явная угроза, — можешь не притворяться дурачком, пытаясь подружиться с Полиной на переменках или корчить из себя невесть кого. Всё я видел ещё у электрика. Ты — трусливая крыса и мразота, которая считает, что лучше нас. И нихуя ты не расскажешь. Хуй знает, конечно, чё у тебя там в башке. Но думать, что такая учительская подлиза, как ты, может мне чё-то указывать, ебать меня бесит. Тихо надо было сидеть, пока я тебе такую возможность давал. Я теперь тебя со свету сживу, понял?       Стекло в машине опустили на заднем сиденье.       — И твою куртку парень из десятого «В» закинул, на, — вякнул напоследок беззубый дружок Ромы. — Колян звать.

      — Коля, ну чего ты пристал? Он же новенький. Дай ему пройти.

      — О, Морозова заступается. Что, очередного мальчика окучиваешь? Я скоро ревновать начну.

      Пятифанов бросил на Антона последний взгляд. Затем, не дожидаясь реакции, он направился к машине. Водитель уже явно устал ждать. Через несколько мгновений двигатель взревел, и машина, набирая скорость, скрылась за поворотом, оставляя Антона одного, растерянного, со страхом, вдруг начавшим стремительно разливаться по его животу.       — Блядь… — Антон потёр лицо руками. Как же он просчитался.

      ***

      Вечер давно перевалил за полночь, когда машина с неприятным скрежетом остановились возле одного из мигающих уличных столбов. Рома, сгорбившись, вылез из машины, его обычная уверенность куда-то испарилась. Парень за рулем заглушил мотор, и в тишине стало слышно их приглушённые голоса. Дверца машины со стороны водителя захлопнулась с глухим, раздражённым щелчком, отзываясь эхом в вечерней тишине.       — Ты думаешь, мы тут на курорте? Ты вообще в курсе, сколько всего на тебе висит? Если ты хоть раз где-то проебёшься, тебе придётся отвечать по полной. И не только тебе.       Темнота и рябящий свет фонаря навевал всей этой ситуации какой-то неприятный пепельный осадок на горле. Напоминал раздражение от перцового баллончика, и это было вполне объяснимо. К концу дня нос просто-напросто забился от стоявшего в салоне запаха сигарет и бензина.       Парень — тот, что постарше — присел на капот и, пошарив в кармане куртки, достал пачку сигарет.       Рома пристыженно смотрел вниз, чувствуя тяжесть ушанки, нелепо сползшей на глаза. Он аккуратно, почти робко, поправил её, стараясь отвести взгляд. В этот момент его «приятель» резко глянул на него, как на набедокурившего ребёнка, и Рома сунул руку обратно в карман. Его фигуру, стоявшую под тяжестью чужого взгляда, обрамлял тусклый, желтоватый ореол.       Вокруг простирался обычный, унылый пейзаж окраины: обшарпанные дома, заросшие прошлогодним бурьяном пустыри, тускло освещённые одинокими фонарями. Но сейчас, в свете этих фонарей, всё казалось особенно серым и неприветливым. Густой, промозглый воздух, пропитанный запахом сырости и выхлопных газов, только усиливал гнетущее ощущение.       — От вас обоих толку как от козла молока. Мне надо, чтобы вы работали, а не фигнёй страдали. Вы и так проебались в прошлый раз.       Парень поднес зажигалку к сигарете. Оранжевый, зловещий блик вспыхнул в полумраке, выхватывая из темноты черты его лица — резкие, угловатые, искажённые тенями. Дым, вырывающийся из сигареты, тянулся вверх тонкой, извилистой струйкой, растворяясь в тёмном небе.       — И я ж говорил, не надо там стоять, — недовольно пробурчал парень, не оборачиваясь, но явно обращаясь к Роме.       Рома не стерпел и потёр желтеющий синяк под глазом, оставленный новеньким.       — Ты как будто специально провоцируешь.       Рома сглотнул. Ему было стыдно. Стыдно, что он не смог справиться и за то, что кто-то был вынужден тратить время на такие «уроки». Бесполезный ребёнок — вот кто он. И это отчасти было правдой — он ребёнок, шестнадцатилетний подросток. И это казалось Роме самым отвратительным фактом, конечно, после того, что он бесполезный даже в самых простых делах.       — Да Валер, я не знал, что этот… — Рома осёкся, не решаясь произнести имя Антона. — Он больше не сунется к тачке, честное слово.       После того, как Рома, с трудом выдавив слова, упомянул Антона, всё вокруг словно исказилось, будто на экране старого телевизора появились сильные помехи: звуки стали трещать, картинка расплывалась, а ещё — пульс. Пульс Ромы взлетел до небес, бил по вискам, а лицо загорелось. Реальность становилась вязкой, тягучей, а страх, раньше существовавший где-то на периферии, теперь был здесь, ощутимый, как холодный пот на коже.       — Ты мне в прошлый раз напиздел тоже самое. Ты ему сказал, что если он куда-нибудь вякнет, то ему пиздец будет? — голос Валеры звучал сухо.       — Ну, сказал, — проронил Рома. — Нормально сказал.       И пауза. Ногти Ромы врезались в ладони.       — Ладно, — Валера зажал сигарету меж губами, посмотрел стеклянным взглядом на фонарь, а после шикнул, затягиваясь. — А теперь проваливай. И чтобы больше такого не было. Понял? Дружку своему тоже передашь.       Рома лишь коротко кивнул. Быстро махнув Валере, он направился на ватных ногах к своему дому, ощущая тяжесть усталости. Завидев старенький домишко с уже потушенным в окнах светом, Рома ускорил шаг, но на пороге совсем стих. Отворил тихонько входную дверь, хотя та все равно затрещала, прошмыгнул быстро внутрь, звеня замками куртки. В доме царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене.       Он стянул кроссовки с пяток, не развязывая шнурки, и засеменил на цыпочках в сторону комнаты. Однако, он не успел даже дойти до порога, как его поманил приятный запах, доносившейся с кухни. Живот тут же забурчал, требуя еды и прямо сейчас.       Рома старался двигаться как можно тише, надеясь никого не разбудить. Скинув рюкзак на пол в коридоре, он решительно направился к холодильнику. Но едва он шагнул в кухню, как из комнаты, придерживая рукой халат и сонно потирая глаза, вышла его мама.       — Рома? — её голос был мягким, чуть хрипловатым от сна. — Это ты? Уже так поздно…       Женщина быстрым шагом направилась к чайнику. И, несмотря на её лёгкую суетливость, движения матери были наполнены некоторой размеренностью и плавностью, несвойственной, на первый взгляд, самому Роме.       Она казалась совсем маленькой и хрупкой, незаметной в своём махровом халате и взъерошенными волосами в пучке, а в её тоне не было и намёка на злобу или укор. Просто Пятифанова уже привыкла к подобным поздним возвращениям и допрашивать любимого сына в столь поздний час совершенно не хотелось. Главное, что он был дома!       Рома, почувствовав лёгкий укор совести из-за своего позднего возвращения, вздохнул и включил маленький свет на кухне. До этого он собирался ужинать в темноте, чтобы не разбудить маму, но сейчас в этом уже не было смысла       — Где был? — она включила чайник, и лёгкое шипение наполнило кухню. — Задержался где-то? С друзьями, наверное…       Эта попытка создать видимость, что всё в порядке, резала по сердцу. Мама так старалась сгладить острые углы, увести разговор в безопасное русло, словно боялась, что неверно сказанное слово может спровоцировать бурю, хотя Рома никогда с ней не ругался. Разговаривал только мало. Нет, скорее многого не рассказывал. Разговаривать то о всякой чепухе Рома умел, но не о чём-то серьёзном.       — Я… мы просто сидели, — Рома, почувствовав мягкий напор, решил не рисковать. — У Бяши… Да, у Бяши задержались.       Мама кивнула, не поднимая глаз от чайника, а сам Рома уселся за столик, потирая замерзшие ноги друг о друга. Видок у него был мрачный и помятый.       — Хорошо, что ты дома. Думала, что опять ночевать останешься у друзей. Хочешь чаю? Я тебе сделаю.       Она хоть и спрашивала, но будто бы не ждала правдивого ответа. Предлагала чай, но в этом жесте читалось не столько желание его напоить, сколько желание закончить неловкий разговор и поскорее забыть о его позднем появлении.       — Да, давай. — Рома вдруг поднял голову, и в его глазах мелькнул огонёк, словно он решил сменить тему. — Опять ко мне парень тут пристал. Колян…       Мама, слегка удивленная и одновременно довольная резкой сменой его настроения, улыбнулась.       — Розовский, что ли? Опять к тебе лезет?       — Да не..! Другой. Новенький. У него Колян куртку спиз… украл. А подумал на меня. Орать на весь двор начал! Я подумал, что он придурошный, может, а потом чуть не сцепились.       — Да? И что же? — спросила женщина, пытаясь поддержать, хотя легкая тень беспокойства охватила её взгляд. — Подрались или нет?       — Да не то чтобы, — Рома презрительно скривил губы, — Опять он повыпендривался и сдулся. Ну, знаешь, есть такие. Ботан ботаном, а выскочка ужасная. Везде нос сунет, везде на ошибку укажет, а как чуть храбреет, так лезет как собачонка мелкая на каждого встречного.       — Ром, но ты же в курсе, что драться всё равно нельзя? Мы же не возвращаемся к твоему периоду в двенадцать лет?       — Боже, нет! — Рома взъерошил себе волосы и отвёл взгляд, замолкая. Мама одарила его подозрительным оценивающим взглядом.       Ого-го, что она вспомнила! В пятом классе Пятифанов был не просто сложный, он был просто невыносимый! Гонялся как бешеный с ножичком по школе и всех шпынял, а ещё и к Полине лез, как кот мартовский. Самому этот период вспоминать было стыдно…       Рома закусил губу, словно вспоминая что-то, что могло бы подтвердить его слова. Не выдержав, он тут же затараторил.       — Мам, ну, правда! Он тут подходит ко мне, такой весь из себя, типа, что я вру, знаю, как его куртка выглядит! — Рома делал резкие жесты руками, будто сам был готов оттолкнуть невидимого Антона. — А я отшучиваюсь, а он говорит, что ментам про меня расскажет, что я вор. И он опять, всё лезет и лезет. Ну, я его потом… слегка так оттолкнул.       Он посмотрел на маму, ожидая реакции. Он хотел, чтобы она его поддержала, чтобы сказала, что он прав, что этот Петров сам виноват. И в этот раз это было бы чистой правдой!       — Правда? Какой странный мальчик… — ответила мама. — Ну, ты главное, не связывайся с ним больше. Это же школа, там всякое бывает, но не стоит себе нервы трепать.       Её слова звучали как-то неуверенно, будто она и не до конца верила россказням сына. Да и для неё, как для матери, любая драка, даже самая мелкая, была поводом для беспокойства.       Рома закивал в знак подтверждения её слов, как вдруг женщина что-то вспомнила:       — А ты знаешь, Ром, — начала мама, помешивая ложкой сахар в чашке, — я тут понемногу откладывала. На всякий случай.       Рома, который до этого машинально перебирал крошки от печенья на столе, поднял голову. Он подобрал одну из них и слизнул с пальца.       — На всякий случай? — переспросил он, чавкая.       — Ну да, — мама поставила перед ним чашку с чаем, — ты же говорил, что эту ушанку… Ну, ты её у друга взял, да? Мне ещё как раз премию дали.       Рома напрягся и задержал дыхание.       Он не ожидал, что мама заговорит вновь об этом. Конечно, Рома соврал про свою новую шапку, и мама поверила ему, как обычно, без задней мысли. Но он не думал, что её добрая душа взаправду захочет накопить под конец зимы на хорошую меховую шапку для него.       — Ну… да, взял, — выдавил он, пытаясь сохранить невозмутимый вид и надеясь, что его догадки окажутся ложными.       — Ну, так вот, — мама присела напротив него, обводя удивленного сына взглядом, — я тут накопила. Не очень много, конечно, но… Ты сможешь себе новую купить. Но только чтобы уж точно хорошая была.       Она протянула руку через стол в сторону подоконника и вытащила из дамской сумки кошелёк, а после протянула ему деньги. Рома посмотрел на купюры, потом на маму. В её глазах была такая искренняя доброта, такое желание помочь, что Рома почувствовал резкий укол стыда, острый и неожиданный. Он не решался их взять.       — Спасибо, мам, — прошептал парень, смотря на её руки. — Это… это очень здорово.       Рома молча и неспешно взял деньги, но тут же, словно обжёгшись, сжал и протянул их обратно матери. Его лицо, до этого румяное и тронутое неловкой улыбкой, вдруг окаменело, словно застывшая маска. Затем, будто поддавшись неведомой силе, он опустил голову, и его лицо уткнулось в тёплые, мягкие ладони матери, отчего та ойкнула. Деньги упали на пол.       — Ром, ты чего?..       — Не надо мне сейчас новую шапку, мам, — прошептал он. Голос был приглушённым, словно он говорил откуда-то издалека. — Всё равно весна, скоро лето. Зачем она мне?       Он говорил это так отстранённо, так несвойственно себе, что женщина почувствовала что-то неладное.       — Ты кто такой, и где мой Ромочка? — усмехнулась она, на что Рома вдруг замер и прижался сильнее.       — Ромочка твой ещё в ясельках остался, — мама молча погладила его по голове. — А я просто Рома.       И в этот момент, когда мама так ласково коснулась его волос, Рома на мгновение всё отпустил. Его плечи расслабились, напряжение и страх, сковавшие его лишь пару минут назад, начали отступать. Он даже позволил себе слегка прикрыть глаза, чувствуя тепло материнских рук.       — Мой Ромочка всегда будет Ромочкой. Хоть в ясельках, — она слегка подергала его за уши, как делают на именинах. — Хоть с щетиной на лице.       — Мне не идет щетина. Сама же говорила. — Плечи парня слегка задергались от смеха.       — Много чего я там говорила. Ты у меня в любом случае красавчик.       — Ага, блять, первый парень на деревне!       — Ну-ка, цыц. А то правда буду как маленькому по губам щёлкать.       — Да прости-прости. — Рома повошкался и стих.       Но молчание не продлилось долго, и Рома услышал задорный смешок:       — Но да, всё-таки первый.       — Ну, ма-а-ам! — заныл Рома и задергался, когда тоненькие пальцы стали щекотать его за бока. — Не надо! Мама, не надо! Я сейчас опять дёрнусь!       — Так ты терпи. — Она склонилась к его макушке и легонько чмокнула его, на что Рома вновь фыркнул, пробубнив тихое «перестань». — Грустно мне просто, что ты всё у меня сидишь один. Не твоя это работа — взрослые проблемы решать. Так бы почаще гулял с одноклассниками, а не с теми странными ребятами. Ты же то в гараже сидишь, то во дворе летом, а если и идешь гулять, то с тем Валерой.       — А чем те Валера не угодил? И всё у меня нормально. Мне со сверстниками не очень интересно.       — Мне Валера внуков нарожает?       — Ой, всё… — Рома опять смолк, будто помер. Даже дышать перестал, но мама заговорила снова.       — …Ром, ты всё-таки пообещай, что этим летом почаще будешь с ребятами куда-то выбираться. Именно с друзьями. Правда. Душа у меня уже за тебя болит. Может, мы тебя в лагерь отправим? Или санаторий?       — А у нас чё, нынче новый сорт денежных помидоров завёлся? Откуда столько денег, Александра Владимировна?       — Твоя мама просто молодой предприниматель!       — Молодой?       — Ах, ты, маленький…! — руки вновь вцепились в бока Ромы, и тот весь закрутился, как уж на сковородке.

      отрывок вдохновлён песней:

Честность - до завтра и обратно

      Немного успокоившись, Рома даже немного заулыбался, вдруг ощутив приятный запах маминых духов, пшеничной закваски и хлеба, который она, видимо, сегодня испекла или принесла с работы. Он прикрыл глаза и ему показалось, что стало так до одури тепло и безопасно в чужих объятиях.       — Знаешь, мам, — прошептал он. — вот ты всегда про честность говоришь. Надо вот всегда говорить правду, и всё такое. А как вот жить, когда от неё только хуже делается?       Он замолчал, не поднимая головы, и мама продолжила гладить его по растрёпанным волосам.       — Вот ты говорила, что врать плохо, — продолжал он, словно ведя внутренний диалог, — а иногда кажется, что без вранья и не обойдешься. Вот я тебе про шапку сказал сначала, что купил… Ну, ты же поняла, что денег у меня нет, что я её у друга взял за ненадобностью. Но я же не хотел тебя расстраивать, правда? Я подумал, что, если я скажу, что у меня совсем денег нет, ты будешь переживать. А так… как будто все нормально.       Он вздохнул.       — И вот потом, когда ты мне деньги дала… Я же снова соврал, сказав, что лето скоро. А на самом деле… мне просто гадко как-то с себя. Не хочу брать деньги у тебя. Если я буду честным, то всем будет хуже. И мне тоже. Как вот жить, когда честность — это как будто путь к неприятностям, а ложь… Ложь иногда кажется единственным выходом, чтобы хоть как-то все держалось на месте.       Александра слушала его, и слова Ромы, словно осколки, ложились ей на сердце. Её до этого безмятежная улыбка немного дрогнула. Она продолжала зарываться пальцами в каштановые локоны и холку, чувствуя, как под её пальцами напрягаются мышцы.       — Какие серьёзные монологи ты решил со мной вести на ночь глядя. Я ожидала немного другой реакции, когда хотела тебе денежку подарить, — начала она со смешком, но её голос был тихим. — Нового я тебя вряд ли что-то скажу. Честность — это твой якорь, Ром. Без него тебя просто унесёт. Бывает так, что когда честности становится в жизни настолько мало, то тебе начинает становится тесно в своём же теле. Да, иногда правда кажется неудобной. И кажется, что солгать проще, чтобы никого не расстраивать. Но это лишь временное облегчение. И в попытке забыться люди и теряют себя, ссорятся с друг с другом по мелочам. Съедают изнутри, грызут себя, а признаться боятся.       Она мягко отняла руки от его волос и взяла его ладони в свои. Они были холодными, обветренными.       — Ты думаешь, что ложью ты защищаешь меня? Или себя? Поверь, то, что ты хочешь скрыть, в итоге будет первым, что о тебе узнают люди. А понравится ли им это? Ты такой ещё молодой. Хочется, чтобы люди к такому как ты тянулись. Узнали, какой ты у меня.       Рома неуверенно посмотрел на неё в ответ. Он хмыкнул.       — Деревенщина?       — А ты думаешь, что ты деревенщина?       — Хах, ну, я вроде не в городе родился.       — Ну, ты же понимаешь о чём я? — Александра легонько погладила его по пальцам. — Я это всё говорю к тому, что рано или поздно правда выходит наружу. Иногда боль от того, что приходится скрывать, намного глубже и сильнее, чем то, что ты так боишься сказать.       Тусклый свет старой лампы, висевшей над столом, бросал на стены дрожащие тени, делая знакомые предметы какими-то искажёнными. За окном, за полоской тёмной, беззвёздной ночи, шелестел ветер, тихонько завывая в щелях старого дома. Запах пыли, смешанный с лёгким ароматом остывшего чая и чего-то неуловимо горького. Даже обычные, знакомые предметы — старый холодильник, издававший тихое, мерное гудение, треснутая плитка на стене, выцветшие занавески — казались сейчас частью этого гнетущего чувства.       Рома снова врал.       В этой атмосфере, сотканной из полутонов и невысказанного, слова мамы звучали как единственная ниточка, связывающая его с реальностью, с той самой «честностью», о которой они только что говорили.       — Все боятся честности. Если ты хочешь быть хорошим, то лгать нельзя.       Секунды тянулись медленно, словно вязкая смола, заполняя собой пространство кухни. Рома, по-прежнему опустив голову, молчал. Он, казалось, пытался переварить услышанное, осмыслить.       Старый советский холодильник прогремел, сигнализируя о перегреве мотора, а после стих.       Внезапно Рома поднял голову, взгляд его был пустым, как будто он смотрел куда-то сквозь.       — А когда отец с вахты возвращается? — спросил он, и в его голосе прозвучала та же отстранённость.

      ***

      Ужин прошёл в тишине, наполненной лишь размеренным стуком столовых приборов о тарелки. Карина, казалось, тоже была погружена в свои мысли, и лишь лёгкая, едва заметная улыбка тронула её губы, когда Антон поблагодарил за еду, встал и направился в свою комнату. Там, за письменным столом, он принялся за домашнее задание, но даже свет настольной лампы, который обычно освещал его сосредоточенное лицо, сегодня казался тусклым. Он пытался сделать вид, что всё нормально и что вовсе не съедали его разум разные мысли.       Но если тревогу при взгляде на мамино лицо он мог стерпеть, то мысли о Роме, казалось, преследовали Антона даже сейчас, в тишине своей комнаты. Он заврался так сильно, что расскажи он Пятифанову правду, то это уже ничему не поможет. Тревога, смутная и липкая, как паутина, окутывала, мешая сосредоточиться на учёбе. Как же он злился на себя за расторопность. Раньше он никогда ни на кого не бросался сгоряча, не кидался обвинениями, а сейчас… Это Рома его заразил!       Когда Антон закончил, то ночь уже давно вступила в свои права, окутав посёлок плотным, бархатным одеялом. Лунный свет, пробиваясь сквозь занавески, рисовал на полу длинные, серебристые полосы. Тишина была почти осязаемой, нарушаемая лишь тихим гулом сквозняка из форточки.       Парень, не желая разбудить эту воцарившуюся идиллию, тихонько выбрался из своей комнаты. Отец, как обычно, не спал. Он сидел в своём новом любимом кресле, погружённый в тусклый свет экрана телевизора. Мерцание изображения отражалось в его лице, подчёркивая сосредоточенность, с которой он наблюдал за очередным товарищеским матчем. Помнил Антон, как папа мечтал тоже поставить его на коньки, вручить клюшку, шайбу и сунуть капу в рот, чтобы покорять каток, но маленький Тоша предпочёл хоккею танцы, а потом и вовсе увлёкся рисованием. До сих пор Петров-старший иногда бухтел и жаловался, что это воспитание Карины из него такую нюню сделало.       Антон прокрался на кухню, стараясь не издавать ни звука. Он осторожно открыл бочку с водой и зачерпнул ковшиком воду. Глоток студёной воды показался ему глотком свежего воздуха, но ровно до тех пор, пока он не взглянул в сторону гостиной. Его мысли застопорились, а руки сжались в кулаки.       Взгляд обратился к антресоли над потолком.       Он отнёс табуретку в зал, встал на неё, и, потянувшись, с трудом отворил тяжёлую дверцу. В момент, когда дверцы скрипнули, Антон взмолился всем богам, чтобы папа этого не услышал. И, к его облегчению, спустя лишь мгновение, Борис вполголоса заскандировал в честь очередного забитого очка.       Уняв своё сбившееся дыхание, Антон заглянул внутрь полки. Было удивительно чисто. Коробки стояли ровно, обёрнутые в бумагу, и даже пыли было совсем немного. О, боже. Мама всё-таки навела здесь порядок.       Это плохо.       Антон начал перебирать содержимое, его пальцы скользили по старым вещам. Безуспешно покопавшись в этом огромном ящике, Антон почувствовал, как волнение, задремавшее где-то на периферии, начало набирать силу. Он опустился с табуретки, почувствовав легкую растерянность. Парень тихо прошёлся по залу, затем в соседнюю комнату и обратно, стараясь двигаться максимально бесшумно. Мысли метались, пытаясь уцепиться за какую-то ниточку, за логическое объяснение, куда могла деться искомая им вещь в обилии хлама полки.       Вдруг его взгляд упал на трельяж между окнами. Антон уловил в нём своё отражение, а после взглянул на отражение тумбы. Верхний ящик был приоткрыт, словно приглашая заглянуть внутрь. Сорвавшись, Антон тут же подошёл и аккуратно потянул его.       Внутри, среди забытых мелочей, лежала она — небольшая деревянная шкатулка.       Затаив дыхание, Антон прислушался. Казалось, даже сердце билось в два раза тише, чтобы не нарушить ночную тишину. Шагов не было слышно, лишь далёкий шум колёс проезжающей машины и шум телевизора. Убедившись, что он один, Антон осторожно потянул крышку шкатулки. Замок щелкнул тихо, почти бесшумно.       Внутри была куча вещей — пожелтевшие письма, фотографии и засушенные цветы. Незабудки. Но искал Антон лишь одну единственную фотографию, и лежала она на поверхности, словно оставленная впопыхах. На ней всё тот же смеющийся юноша, а рядом с ним — девушка, Карина, мама Антона. Молодая, счастливая, целующая его в щеку.       Лицо Антона исказилось в странной смеси эмоций, но больше всего на его лице читалась грусть, смешенная с апатией и лёгким раздражением. Первая встреча с этим фото произошла ещё неделю назад, когда он, помогая матери разбирать старые вещи, случайно наткнулся на него. Тогда он не знал, как реагировать, просто застыл и забросил эту шкатулку обратно, куда подальше. Но мысли возвращались к ней из раза в раз. Каждый день давил, каждый приход гостей бросал в озноб, а разговор с родителями не клеился. И сейчас, снова увидев это фото, Антон почувствовал, как прежняя волна смятения накатывает на него с новой силой, окуная с головой в ледяную воду.       Он перевернул фото. На обратной стороне виднелась надпись.       Всего лишь одна строка, выполненная совершенно незнакомым Антону почерком:

      «Спасибо за тот день, когда маленькая случайность привела меня к тебе.

твой Костя Т.».