Темиртау

      Горьковатый и терпкий запах сигарет, въевшийся в волосы, успел пропитать наволочку подушки всего лишь за одну ночь. Оттого лёгкий осадок от проведённого вечера в зелёном авто всё ещё оставался где-то на подкорке, незаметный, но портящий общую картину безмятежности, в которой нежился Рома. На протяжении ночи его то и дело мучили расплывчатые образы рослого парня, отчитывающего его, словно маленького, глупого, сопливого ребёнка. Иногда это лицо скрывали тени от фонарного столба, а голос трещал вместе с накалившимся вечерним холодом. Ноги ныли от долгого нахождения в снегу, дубели, зудели, но уйти было нельзя.       Темиртау не был местом, где тебя ждало светлое будущее. Темирский рудник и тот закрылся, а кроме заводов и парочки комбинатов ничего сносного здесь и не было. Кризис, он таков. Вот только на завод Рому не возьмут, даже для того, чтобы их семья не скопытилась раньше времени. Репутация у Пятифанова была уже подгаженной. Один лишь запрос его фамилии в МВД, как всё сразу станет ясно.       Поэтому-то Роме была слишком дорога та работа, на которой он мог поиметь деньги в столь прогнившем местечке. Его заботил лишь вопрос о том, как бы свести концы с концами и хотя бы немного облегчить нелёгкую ношу матери, горбатящейся из последних сил на местном комбинате. По этой причине он был готов вытерпеть от Валеры всё. И он терпел. Терпел оплеухи, оскорбления, а изредка чего похуже.       Но, может, деньги стоили того? Не особо. Ведь ушанку он украл. Рома не шиковал от денег, которые ему перепадали. Иногда выходило закупиться продуктами на недельки две-три, что было особенно приятно в годы после кризиса в стране, купить себе новые кроссовки, новый чайник или утюг для матери, но на большее Рома не рассчитывал.       Так он и провёл ночь — крутился что есть мочи туда-сюда, но под утро дурман спал. Вскипевший от напряжения мозг наконец-то слёг на покой, уснул и упокоился. Это дало Роме возможность чуточку отдохнуть и понежиться в первых солнечных лучах.       Весеннее солнце, подпекающее, но ласковое, мягко скользило по высунувшимся из-под одеяла пяткам в домашних носках. Оно тихонько кралось вдоль одеяла, следуя за его мягкими изгибами и обходя очертания фигуры спящего. Затем, наконец, солнце ушло в угол кровати. Там, укрывшись почти с головой, тихонько сопел Пятифанов. Его лицо смялось, оставляя заломы на щеках.       Время было уже не раннее, близилось к десяти. Со стороны сопящего юноши послышалось недовольное мычание — верный признак нежелания просыпаться. Одеяло зашуршало, матрас едва слышно скрипнул. Рома перевернулся на другой бок. От каждого его движения поднимался выхлоп пыли, беснующейся на свету.       Где-то под тёплым покрывалом тихонько потрескивали фантики. На каждом была нарисована гроздь одинаковых, овальных красноватых ягодок. Они неприятно царапали кожу, и в очередной раз, наткнувшись на один из них животом, Рома недовольно цыкнул и перевернулся снова на другой бок.       Даже несмотря на обилие табачного амбре, въевшегося в кожу и волосы Пятифанова, от него всё ещё исходил приятный запах детства. Запах барбарисок. Стоило сладко-кислой конфетке попасть на язык, смешавшись с карамельными нотками, как он возвращался в те года, когда он и Полина подвешивали подобные конфетки на дворовую ёлку.       Эта привычка — перебивать резкий запах сладостью — появилась очень давно, в средней школе. Роме просто ужасно не хотелось, чтобы его мама прознала о сигаретах. Потом, совершив фатальную ошибку, облив себя с ног до головы духами, включая рот, Рома пришёл к выводу, что лучше всё это дело заесть. Так выбор и пал на конфеты, лежащие в вазочке на кухне. Не то чтобы это и вправду могло скрыть от мамы то, что он курил ещё с двенадцати лет, но, по крайней мере, Рома очень старался не показывать этого так явно.       Шипение, доносившееся из наушников, один из которых выпал, а второй всё ещё упорно торчал в ухе, вынудило пару мускулов подёргаться на сонном лице. Из-под тёмных ресниц едва заметно показался зеленоватый взгляд, но он быстро скрылся под недовольным сонным вздохом. Веки весили словно тонну. Матрас заходил ходуном, одеяло пару раз скомкали под себя, а после наконец-то сели, выглядя как ошалелый кот со стоящей шерстью.       Рома просидел около минуты на кровати, не шевелясь и чувствуя, как ноют уши из-за проторчавших в них всю ночь наушников. Его ещё опьяненный сном взгляд остановился на рабочем столе, а точнее — на стрелках будильника, показывающих половину десятого.       Он проспал.       Смиренно помолчав ещё какое-то время из-за своего очередного прогула не по собственной воле, парень наконец-то различил слова музыки, бьющей по ушам, что говорило о том, что он окончательно проснулся.       Рома поднялся. Фигура его зашагала по комнате, периодически зевая и собирая части разбросанной с вечера одежды. Узор родинок на спине скрыли тканью белой майки, а наушники рывком выдернули из разъёма плеера.       Ранее спящий дом вдруг стал оживать. Половицы заскрипели под весом чужих ног, морозящихся от холода паркета. На кухне зашипел чайник, а две кружки чая, оставленных с вечера, быстро бросили в раковину. Взъерошенная макушка Пятифанова на мгновение задержалась над плитой, а точнее — над кастрюлей с супом, который был ещё теплым. Запах был аппетитный.       Потом скрип пола раздался у порога в ванну, где Рома опасливо запрыгнул сразу на коврик. Решив, что неприятную склизкую тишину дома разбавит хотя бы музыка, он нащупал одну из кнопок на плеере и прибавил громкость. Играющая на всю катушку музыка всё равно в это время никого не побеспокоит.       Палец нажал кнопку пуска, но плеер всё так же молчал. Тут Рома страдальчески замычал, заметив, как плёнка полностью оплела одну из катушек кассеты. Это означало, что она полностью доиграла и теперь нужно было перемотать плёнку в самое начало, чтобы услышать хотя бы что-то. И Рома стал ждать, глядя куда-то скучающе в коридор и отпятив бедро в сторону.       Чуть погодя его взгляд коснулся собственного отражения в криво вырезанном прямоугольном зеркале. Кто сумел сотворить такое уродство? Ответ напрашивался сам — отец.       Руку он приложил не только к зеркалу, но и ко всей ванне, придав ей совершенно неприглядный вид. Белая, но уже пожелтевшая от старости плитка, порыжевшие стыки между ними, стекающие неприятным рисунком к чугунной ванне, и, как изюминка на торте — проржавевшие трубы. Каждая из них была перевязана тряпочкой, концы которой пускали в ведро, чтобы не допустить протечки. Не хватало только грибка в и так отвратной ванне. Да, отец приложил руку к её реконструкции, но явно задолго до того, как родился сам Рома.       Не стоит думать, что он мирился или не пытался как-то посодействовать тому, чтобы собственный дом выглядел хоть чуточку приятнее. Как-никак, очень многое в этом доме работало именно из-за рукастости Ромы. Может, в математике он разбирался плохо, но тупым не был. Но вот только не хватало парню одной лишь инициативности, чтобы привести в порядок весь дом. Рома понятия не имел, как менять плитку. Его никто этому не учил, а главное — тому, как сделать это быстро, чтобы успеть сделать ремонт между сменами отца и не наткнуться на него в пьяном угаре. Так ведь полетят не только новые, ещё не уложенные плиты, а и сам Рома, не сумевший лишний раз сдержать язык за зубами.

песня: Марджанджа – Михаил Шуфутинский

      Раздался щелчок плеера, сразу привлёкший внимание. Плёнка кончилась. Парень поставил плеер на край раковины и нажал на предыдущую кнопку. Шуршание прервалось внезапно прорезавшей тишину игрой гитары с восточными мотивами, а после и голосом с лёгкой хрипотцой. Звук шипел, но, судя по довольному лицу, Роме так даже больше нравилось. Он на мгновение даже улыбнулся, вспоминая, как под эту песню он когда-то ездил с мамой на озеро. Солнце пекло сквозь тонировку, превращая салон старой девятки в душную баню с ароматом бензина и навязчивого освежителя воздуха. На заднем сиденье Ромка ел тёплую куру с лавашом из целлофанового пакета, слушая, как мама фальшивит под Марджанку, а липкие от жары и сока пальцы мечтали уже не о еде, а о ледяных всплесках в озере.       Рука сама потянулась к длинному изогнутому крану, направленному в ванную. Его перевели в сторону раковины и не глядя крутанули одну из белёсых пластмассовых ручек с холодной и горячей водой. Лицо обдало ледяной водой, вызвав у Ромы протяжный вздох и отгоняя остатки сна. Он потёр глаза, чувствуя, как по шее стекают капли воды и скапливаются где-то в районе ключиц, а часть всё-таки сбегала и падала на пол.       Выдавив горошину желейной пасты с белёсыми квадратиками на щётку, юноша принялся чистить зубы, бездумно пялясь на свое отражение в зеркале. Но вдруг непрекращающееся капанье насторожило, и чуть пригнувшись, Рома отклонился в сторону, заглядывая под раковину в районе труб.       — Ёб твою мать…! — Пятифанов сплюнул пасту и вытер рот рукой.       Большая часть спасающего ведра была наполнена водой, а стекающая по тряпке стремительно заполняла оставшееся место. Взгляд на мгновение стал растерянным, а после взорвался бурей усталости и раздражения. Он едва проснулся, а уже что-то сломалось! В порыве злости Рома перекрыл воду, и концовка песни теперь доигрывала не в ванной комнате, а в кладовой на веранде, на полке около рукомойника.       Вскоре свет в кладовой потух, а на ноги натянули тёплые домашние штаны, чтобы пойти наконец-то завтракать. Рома подобрался вновь поближе к кухонной плите, приглядываясь к ранее оставленной груде посуды. Домохозяйка из Ромы была не ахти.       Одну из кастрюлек с подозрением приоткрыли, словно кто-то живой мог выпрыгнуть и расцарапать все лицо. Однако, заметив лишь слой масляных капель на рассольнике, парень спокойно опустил крышку на стол. Она закрутилась вокруг своей оси, а поварёшка зачерпнула в себя столь желанный завтрак.       Похоже, мама решила устроить ему настоящий шведский стол, приготовив сразу две кастрюли на неделю. Неимоверная щедрость, конечно. Правда! Как бы он ни старался следовать рецепту, у Александры Владимировны всегда получалось на пару порядков лучше. Хотя был и другой плюс — готовил Рома довольно шустро. Так сказывались годы, проведённые дома в одиночестве. Хочешь не хочешь, а готовить научишься.       Осев на скрипящий стул, Рома заскользил взглядом по заснеженному двору, мелькающему сквозь кружевные занавески. Он попытался вновь отвлечься, пока на фоне голосил очередной артист из сборной солянки на кассете. Не хотелось замечать висевшую над головой одежду на перетянутой сквозь всю кухню веревке, не хотелось замечать, как в который раз покосился кухонный гарнитур, и общую разруху. Поэтому Рома предпочитал всегда смотреть в окно, пока сидел и ел. Так его не тяготило от нахождения в собственном доме.       Парень вздрогнул, и его вдруг обмурашило от неприятного холодка, идущего от окна. Виновниками оказались марлевые заплатки, отошедшие от стыков деревянного окна. Коснувшись одного из них и ощутив дикий леденящий ветерок, пальцы чуть постучали по подоконнику, будто обдумывали план действий. И вот, вместо того, чтобы побыстрее расправиться с супом, Пятифанов уже через пару минут стоял около окна с ножницами и кусочками изрезанной тряпки, обильно смачивая последние в мыльной воде. Подсунув больше ваты в прорехи, он провёл большим пальцем по всей длине очередной заплатки. Весь этот процесс заклеивания окна всегда оказывал некий медитативный эффект, делая Рому ещё тише и меньше в этом обилии никому не нужных вещей, стоящих по углам комнат, будто их просто хотели куда-то приткнуть.       Невесомая усталость начала вновь опускаться на плечи, едва парень соскочил с табурета. Решив не медлить, он доел свой завтрак и кинул тарелку в раковину. Опаздывать ещё больше было нельзя. Иначе Катя точно сдаст журнал и поставит ему «Н» за посещение.       Быстро одевшись и схватив сумку с плеером, Рома пулей вылетел из дома, чувствуя на щеках обжигающий мороз. Ушанку нацепили на голову по дороге, зарывшись носом в мехе перед тем, как перекрутить и ровно посадить на макушке. Развязавшийся шнурок, замеченный уже во дворе, сунули под пятку.       В отражении воткнутых в снег зелёных бутылок промелькнула подошва тёмных кроссовок. Они остановились рядом, замерли на пару мгновений, а после подошли ближе. Мусор подобрали. Шумный хлопок калитки по забору, обрушил с него снег, говоря о том, что Рома окончательно ушёл. Позже он выкинул бутылки в ближайший бак на углу улицы.       Дорога от дома до школы всегда была трудной. Такое ощущение, что зима просто проклинала Пятифанова, наваливая ужасно много снега именно в их часть посёлка. Особенно неприятно от него было по весне, когда весь этот пушистый ковёр таял, скапливаясь в низине. Большую часть времени приходилось либо ходить в резиновых сапогах, либо мастерски маневрировать меж грязью и лужами, что у Ромы не особо получалось.       Впереди заблестели солнечные зайчики в отражении окон школы. День уже становился длиннее, но солнце всё так же стремилось быстрее сбежать за снежный горизонт, погружая школу в золотистый цвет. Пробежав мимо дежурных за неимением сменки, Ромка ринулся к своему классу и забежал в последнюю секунду, перед тем как зазвенел звонок на урок. Он взорвался в оглушающем визге прямо над головой, едва дверь в класс прикрыли.       Недолго думая, парень сразу же нырнул к своему месту на первой парте. Тяжело дыша, Рома порылся по карманам, нащупывая пачку сигарет и ключи от дома. Видок у него был запыхавшийся, по лбу бежала пара капель пота, щёки красные, ещё холодные, а взгляд бегающий.       — Здарова. Опять проспал? — Игорь, всё такой же задорный, сразу же заулыбался, едва фигура друга замаячила на пороге класса.       — Ага, я, видимо, будильник вырубил и уснул, — зашептал Рома.       Урок литературы начинался с привычного хаоса: Алёна тыкала Кате в плечо ручкой, чтобы та передала смятую записку парню через два ряда, а последний в упор игнорировал свою поклонницу. Кто-то из парней выкрикивал странные слова, по очереди и каждый раз громче. Где-то позади шептались на среднем ряду, даже Полина на первой парте хихикала вместе со своей подругой. Рома кинул на неё мимолётный взгляд, потом на часы, а после вновь обратил свой взор на девушку, задержавшись чуть дольше положенного. Он расстегнул рюкзак, нащупывая свои скромные пожитки, а скорее, их отсутствие. Это заставило Пятифанова всё-таки оторвать взгляд от Морозовой и понять, что он вновь забыл сложить рюкзак, поэтому на парту он выложил только карандаш.       Над доской висел телевизор в сером корпусе — его включали только для фильмов-экранизаций, которые шли с помехами. Сегодня он молчал, зато на столе учительницы лежала кассета с «Евгением Онегиным», обклеенная скотчем. Видимо, осталась после прошлого класса. У стен, завешанных плакатами, стояли шкафы с потрёпанными томами «Войны и мира» в синих обложках. Марья Ивановна, учительница, поправляя очки, стала писать на доске: «Внутренний конфликт героев в пьесе А.Н. Островского "Гроза"». Мел крошился, оставляя белую пыль на полу.       — А-а, ну, ясно. Ну, ты ничего интересного не пропустил. Хотя новенький ебать довольный ходил, пока тебя не было, а сейчас смотрю, чё-та скис. — Бяша махнул рукой, следом начиная мастерить из огрызка тетрадного листа какую-то фигурку.       Рома, фыркнув, бросил рюкзак под парту:       — Я его рожу тоже не особо рад видеть.       — Его эту рожу ещё надо было видеть вчера, на. — Бяша откинулся на спинку стула, посмеиваясь и всё не отрывая взгляда от поделки. — Он на тебя как на пришествие Христа народу уставился. Мне показалось, у него глаза вместе с окулярами вывалятся.       — Реально? Угар. — Рома мельком глянул на задние парты, где Антон с серьёзным видом глядел в свой учебник. — Да так ему и надо. Я всё ещё помню, как этот сучонок мне в затылок вцепился.       Впереди раздался кашель. Парни подняли взгляды на учительницу, которая, видимо, прекрасно слышала их разговорчики. Она шумно положила журнал на стол, переводя взгляд с одного на другого. В ответ ей они лишь улыбнулись, раскрывая учебники по литературе, тут же прячась за ними, и пригнули головы.       — Учитывая, как ты махаешься, то это удивительно, как у него кабина ещё не отлетела, на. — Бяша прикрыл рот рукой, стараясь быть тише.       — Да потому что дерётся не как пацан. Ещё и ведет себя похуже ломающейся девчонки с этой историей про участкового. А я сиди, из него силками вытягивай, что он там распиздел. — Рома взглянул на возню в классе и мельком на училку. — Ты, кстати, не видел, он что-нибудь покупал в столовке? Деньжата в кошельке водятся?       — Неа, не видал. Чё думаешь, прессануть его, на?       — А чего нет? У него телефон так-то модный, окуляры дорогущие, шмотки тоже. Если уж решили его подмять, так по всем правилам надо, чтоб больше не борзел.       — А не боишься, что он батьку расскажет?       — Он про нас же до сих пор молчит. Был бы папеньким сынком, я бы уже в СИЗО сидел. Так он же прикрывает нас! Самому, видимо, не катит, чтобы кто-то узнал. Но мутный он хер всё равно. Явно рассказать хочет участковому, но фиг пойми что мешает.       — Капец… Вот это нам движуха под конец года перепала, на! — Бяша кинул на стол оригами в виде лягушки. — Какие-то мутки, разборки у столичных с полицией. Я будто в бандитском Петербурге!       — Смотри только не радуйся слишком сильно. Ещё ничего не понятно. Следить за этим типом надо. Мне уже из своего любопытства стало интересно, чего он так воду мутит.       — Слушай, а про ушанку… Он же вчера про неё на стоянке говорил…       Палец Игоря нажал на бумажное тельце лягушки, заставив её сделать отчаянный прыжок куда-то под парту. Лягушка приземлилась Роме на колени, тот тут же подобрал её и поставил обратно на парту.       — Да хуй уже с ней. Мне Валера вчера чуть сам кабину не снёс, когда до дома подвёз. Я уже думал, что придётся перед матерью объясняться, как Петрову, что я где-то неудачно ёбнулся. Он реально злой был пиздец.       — Во дела, на… — Бяша потёр подбородок рукой. — А ещё чёт говорил?       — Чтоб мы эту Белоснежку либо за версту обходили, либо сделали так, чтобы он сам не проговорился.       — А он сам-то…       Шум в кабинете сбил Бяшу с мысли, и тут преподавательница объявила, как гром среди ясного неба:       — Сегодня у нас работа в парах, ребята! Я сама вас распределю! — последняя фраза явно была адресована мальчишкам, которые уже собирались профилонить большую часть работы, но не тут-то было.       Преподавательница взглянула на свой журнал, а после, недолго думая, объяснила, что распределяются они согласно списку. Судя по красноречивому лицу Ромы, он не то чтобы проклинал судьбу, но доволен этим вариантом не был. Он вытянул шею, заглядывая в журнал и пытаясь отыскать свое имя среди оценок и других фамилий.       Учительница начала называть пары для работы, и в классе тут же началась возня. Ученики прыгали меж парт, перетаскивали вещи, рюкзаки, поворачивались к ближайшему соседу, но каждая пара неизменно начинала громко трещать. Весь класс вновь погрузился в суматоху, а часть уже начала бесноваться на задних партах, пока позволяла отвлечённость учительницы.       Вдруг в нос ударил приторный клубничный запах. Рома поднял взгляд и увидел их старосту — Катю. Она была всё такой же отчасти молчаливой перед учителями, но стреляла глазками только так.              — Ой, а не могли бы вы, пожалуйста, роспись в журнале за посещение поставить? — староста подсунула на учительский стол классный журнал.       — Да, конечно, давай. — Женщина пробежалась взглядом по списку, а после сделала пометку поверх ручки Кати. Она кинула быстрый взгляд на Рому и поставила роспись. — Пятифанов же на месте.       — А, да? Похоже, не заметила. — Девушка обратила на Рому свой безучастный взгляд, но не успела она толком рассмотреть его, как её окликнули.       — Кать, будь добра, напиши ещё вот эти вопросы на доске, — прервалась женщина, отдавая старосте листочек вместе с журналом.       Затем она вновь принялась зачитывать пары и, как очередь дошла до Петрова, Рома уже понял, что дело дрянь.        — …Петров и Пятифанов.       Рома медленно, неспешно, почти что лениво повернулся и обратил свой взгляд в сторону задней парты. Но тут он вдруг опешил, когда его раздражающего одноклассника не оказалось на своём месте. Пятифанов стал озираться и чуть вжал в голову в плечи, когда увидел Антона совсем рядом. Рядом с Полиной, которая оказалась в паре со своей соседкой.       За всё то время, пока белобрысый был в классе, единственными приятелями у него стали девчонки. Не только они, но болталось ему с ними удивительно легко. Другие одноклассницы тоже охотно вливались в разговор. Стоило Полинке завести с Петровым беседу — это будто бы сразу давало всем остальным зелёный свет. Они удивительно легко находили общий язык, хотя Петров не то чтобы и слишком разбирался в том, о чём они говорили. Магия, не иначе.       Рома грузно поднялся с места.       Ну, а что взять с Антона? Петров походил практически на мечту любой девочки о принце из девичьих книжек или фильмов. Если бы Рома смыслил в них чуть больше, то точно бы сравнил эту долговязую шпалу с Артуром из одноимённой книги «Артур и минипуты». Да даже имена у них с одной буквы начинались!       Пятифанов подошёл ближе, оценивающе смотря снизу вверх на своего напарника. И, несмотря на свой рост, новенький был хилый.       Сквозь объёмные рукава рубашки проглядывались тонкие запястья — не такие, как у девчонок, но и не такие, как у большинства пацанов. Кожа у Антона была бледная, как у поганки. Придавала вид некоторой хрупкости, но в то же время она подчёркивала его глаза. Глаза Антона были, пожалуй, самой его примечательной чертой: голубые, глубокие, задумчивые. В них читалась явная, как бы Рома сам выразился, обременённость излишним интеллектом, а ещё лёгкая меланхолия. Это слово Рома узнал с уроков по обществознанию.       Волосы у Антона были белёсые, гладкие на вид, да и на ощупь ничуть не хуже. Рома это сам проверил, пока они дрались. А ещё кроме белёсых волос отчетливо бросалась в глаза общая, невесомая дымка и болезненность Петрова.       Рома был плох в постановке диагноза, но казалось, что Антон чем-то болел или не доедал. Был он уж слишком похож на тех девиц из рассказов по литературе, которые осыпались белилами и ничего не ели до дурноты. Оттого превращались в столь маленьких и невесомых феечек, словно вот-вот растают на руках. Вот и Петров был таким. Казалось, прикоснись к нему, как тот растает подобно снежинке на ладони, перед этим уколов.       И всё сравнивал-сравнивал Рома его то с теми, то с этими, но прийти к единому выводу о Петрове не мог. Вроде бы и совсем он другой, но одновременно с этим присмотришься — такой же пацан, как сам Ромка.       Антон обернулся, и его уголки губ тут же стекли по лицу. Сквозь блики очков голубые глаза чуть дрогнули.       А ещё лицо. Лицо было лишено той резкости и обветренности, как у самого Ромки. Черты были, скорее, мягкими и аккуратными. У Антона оно было вытянутое, с бросающимся на бледной коже румянцем и синяками под глазами, делающими его взгляд ещё более усталым.       — Пошли уже, — плюнул Пятифанов.       — Я думал… — Антон поправил очки.       Явно не знает, как себя вести. Едва они оставались наедине, как глотки друг другу грызли, а при одноклассниках незнакомцев строили.       — …Думал, что мы на первой парте поработаем.       — Индюк тоже думал. За первой партой Бяша сидит со своей парой, а на твоей галёрке никого. Пошли, очкастый, — кратко изложил Рома.       Антон смолк, как воды в рот набрал, а после глянул на своих «подружек», но Рома уже не слушал. Он прошёл в конец класса и сел за парту, пока более не подавая признаков раздражительности по отношению к Антону. Да и не то чтобы раздражал сам Антон, хотя повадки у него и были странноватыми. Любезный весь такой, говор московский, слова тянет, словно всё время мира на свете у него есть, а ещё излишне аккуратный.       Высокая фигура прошагала через весь класс обратно и села рядом, раскладывая учебники. Петров сгорбился над партой, записывая сегодняшнюю дату, пока Пятифанов лишь бездумно постукивал карандашом по краю парты.       — Ты читал то, что нам задали? — вдруг обратился Антон очень вежливо.       — Нет.       — М, ясно. — Тут-то в голосе Антона и всплыл сарказм.       Ну и червь книжный! Мегера настоящая! Сразу расфуфырился, будто самый умный тут.       — Попроще лицо, блять, сделай.       Антон, будто оскорблённый, заозирался, словно Рома произнёс что-то непростительное. Похоже, у Петрова был пунктик и насчёт того, что при учителях материться нельзя.       — Мы же в классе! — тихо шикнул блондин.       — И чё? Ты думаешь, нас там слышат на первых рядах?       — Да какая разница. Это… — Антон побегал взглядом, подбирая слово. — Некультурно.       — Ебать. А ты забыл, кто орал на всю округу, что я его куртку спиздил?       Антон вдруг сконфузился и поджал губы. Он повернулся к тетради, продолжая выводить дату по второму разу. Забавно. Словно ребёнка маленького пристыдили.       — Я не знал, что это не ты. Мне не на кого думать больше.       — Тогда молчи, пока я тебе за наезд вчерашний не ответил. Ты меня бесить меньше не стал.       — Ты что, серьёзно? Бесить? Я буквально ничего не делал! — В голубых глазах вспыхнул огонёк, смешанный с негодованием. — Вы же первые меня… потащили в тот подвал… как…       У Петрова даже голос дрогнул. Он просто не мог переварить и сказать вслух то, что Рома уже сделал. Избил его по неясной, дебильной для Антона причине. Но так картина выглядела только со стороны Антона. Роме же нельзя было, чтобы этот очкарик хотя бы словом обмолвился перед Тихоновым о том вечере в день их знакомства. До смерти нельзя.       И потому не мог Рома понять, что за причины у Антона были такие, чтобы не распиздеть прямо сейчас всему учительскому составу, что Пятифанов его избил и угрожал расправой. Петров ведь не был столь забитым, наоборот — электрику он первым всё спалил. Это-то бесило в Антоне больше всего. Рома не мог с первого раза посадить его на короткий поводок или цепь, чтобы тот ходил и пресмыкался перед ним, как все остальные задроты.       Рома недовольно прищурился, смотря на Антона.       — Как кто? — цыкнул он.       А ещё бесило его это выражение: «Зверьё». Словно не впервые Антон произносил его при Роме. А если и не произносил, то явно смотрел на него так. Как на зверьё.       Блондин смотрел на соседа какое-то время, и, даже когда вопрос вновь повторился, но громче, Антон всё равно не ответил, отмахнувшись тихим «неважно».       — Да чё ты. Расскажи мне. Уж очень хочется послушать.       — … — Антон почувствовал, как ручка стала скользить от пота в руке. — Толку мне тебе отвечать, если для тебя в порядке вещей бить людей? Не люди, а прям как звери какие-то!       Рома выдохнул сквозь зубы. Наклонился ближе и приложил ладонь ко лбу Антона, не понимающего что в данную секунду происходит. Он оттянул средний палец и со всего размаху влепил ему щелбан по лбу. Звук получился звонким и неприятным.       Антон дернулся от неожиданности, схватившись за лоб.       — Прекращай пиздеть, — процедил Рома. — Я прекрасно видел твою довольную рожу, пока ты сидел на мне и дубасил. Сиял похлеще Майка Тайсона на ринге, а толку-то? Ты ничем меня не лучше, если не хуже.       Петров глянул в этот момент на него с какой-то неясной опаской. Что? Так страшно на Рому походить?       — Я с ментами не вожусь, пацанам не пизжу и в крысу не кидаюсь. — Рука Ромы, которой он только что поставил щелбан, медленно опустилась на стол. Антон бегло посмотрел на неё, а потом — в зеленоватые глаза.       Рома вальяжно развалился на парте, подпирая голову рукой и смотря в ожидании на Петрова. Взгляд его был холодный и отстранённый. Казалось, что этот момент был чем-то важным, поворотным для Антона и его дальнейшего пребывания в классе.       Всё произошло легко, почти невесомо — обычный щелчок пальцами. «Мелочь», — подумал бы сторонний наблюдатель. Но Антон застыл, будто средний палец у его лба не просто коснулся, а треснул его со всего размаху. И Рома щёлкнул снова — нарочито медленно, глядя в упор. Пальцы его на мгновение коснулись белых волос.       «Стерпит?» — спрашивал этот звук. И Петров, будто во сне, видел, как его мир сужается до ритма этих щелчков: раз — вызов, два — унижение, три — точка невозврата. От третьего Антон увернулся, не поднимая головы. Но он уже не одноклассник за соседней партой, а подопытный кролик, на котором Рома отрабатывает границы дозволенного.       Антон медленно повернул голову. Его глаза — широко раскрытые — выдавали смесь злости и растерянности. Руки сами сжались, но он лишь стиснул колени, будто пытаясь придавить свои чувства. В голове мелькали обрывки мыслей: «Крикнуть? Ударить? Но мы же на уроке… Все увидят».       Рома усмехнулся уголком губ — он получил ответ.       За окном в такт капал весенний дождь, учительница монотонно бубнила что-то про героев пьесы, и весь класс, будто сговорившись, делал вид, что ничего не замечает. Лишь Катя с первого ряда бросила быстрый взгляд — и тут же уткнулась в тетрадь, словно увидела что-то будничное.       Учительница по литературе наконец привлекла внимание всего класса, чтобы объявить задание, и парни отвлеклись.       — Вы должны были прочитать пьесу Островского «Гроза», верно? Теперь, работая в парах, выберите одного из персонажей и проанализируйте его мотивацию и внутренние конфликты, приводя примеры из текста. Обсудите, как мотивы влияют на развитие сюжета и отношения между другими героями. Ответьте на вопросы, а потом сдайте мне на проверку.       Антон, вдруг притихший, потер похолодевшие ладони меж собой. Неужели тот наконец-то сдулся?       — Кого возьмём? — спросил он, не поднимая глаз.       — Без разницы. Просто сделай то, что просят.       — … — Антон потупил взгляд, после через силу говоря: — Задание парное.       — Ебать, ты гений. — Рома повернулся к нему. — А меня не ебёт, парное или какое оно там. Я тебе сказал: сделать. Оценку одинаковую поставят в любом случае. Или ты, очконавт, предпочтёшь, чтоб тебе двойку влепили? Да ты же ссышься.       Смазливое личико насупилось. Похоже, Петрову всё-таки не хватило. Он оторвал взгляд от колен и проговорил с нажимом:       — Ты ведь сам перед Полиной распинался, что тебе тоже двойки получать нельзя. — Блондин подвинул к Роме тетрадь с вопросами, списанными с доски. — Поэтому либо делаем оба, либо никак.       Рому это выбесило до дрожи. Вот же заноза… Прикинулся тихеньким таким поначалу, а теперь выёбывается с каждым днём всё больше. Ему вообще, что ли, жить надоело? Рому и так бесит, что он вынужден сидеть с этим очкариком, так этот ещё и условия ставит. Как же хочется сейчас врезать ему, чтобы тот заткнулся.       С трудом сдержавшись, Рома наклонился к самому лицу Антона, прожигая его взглядом.       — Ты чё, умник, только формулы по матеше помнишь? Мы с урока выйдем — я тебе попросту втащу. Нос в тетрадь и пиши ответы, иначе вновь «беседовать» пойдём.       Антон, покосившись на Рому, ощутил неприятное покалывание под рёбрами, вспомнив болезненные синяки после их прошлой «беседы». Он неохотно кивнул, стараясь не смотреть в глаза зарвавшемуся хулигану.       — Ладно, — пробормотал он тихо. — Давай тогда Кабаниху.       Видя, как Петров всё-таки покладисто принялся расписывать ответы, иногда лишь комментируя что-то вслух, хулиган заулыбался.       Время неспешно шло, и тетрадный лист с ответами стал заполняться, пока Рома чиркал карандашом по парте. Изредка он поглядывал на Антона, подмечая, с какой же всё-таки аккуратностью он подходил ко всему. Да, он уже замечал в Петрове нечто такое, но сейчас парня можно было рассмотреть поближе. В естественной среде обитания, как бы выразились на телеканале про животных.       Рома бы не сказал, что не следил за собой. Он почти каждое утро принимал душ, обязательно умывался и всё в том духе, но при взгляде на Антона создавалось ощущение идеально сложенной мозаики. Каждая складочка, каждый волос и движения Антона были… к месту. Писал он так аккуратно, что его почерком можно было любоваться, но усилий к этому Антон не прикладывал. Даже смотрел Антон как-то по-другому — вдумчиво.       Теперь Рома, собирающий девичьи взгляды со всей параллели, вдруг ощутил себя будто менее окрылённо, чем обычно. Как же это было странно... Может, в столице все парни были такие, или именно им Антон достался такой в единственном экземпляре? Если говорить проще, то на фоне Петрова Рома выглядел как самая настоящая деревенщина. Манер у него не было, в материале школьном не разбирался, да и форму он просто ненавидел. Теперь бы он точно поспорил с мамой, кто тут первый парень на деревне.       На этом моменте Антон дошёл до вопроса о характеристике выбранного героя с точки зрения его слабостей. Этот вопрос был седьмым по счету и последним. Ну и конечно же, Петров добрался до него первым, словно это действительно на что-то влияло. Его голубые глаза слегка прищурились при взоре на доску, а потом вновь опустились в тетрадь, пока он раздумывал над чем-то. Они мельком глянули в сторону Ромы, отчего тот резко отвернулся, делая вид, что скучает от обилия свободного времени. Как-то он не заметил, как откровенно стал пялиться на очкарика.       Антон оглядел соседа, постучал ручкой по листу и выпрямился, вдруг заговорив:       — Кабаниха является ярким примером проявления слабости человека. Тебе так не кажется?       — Ты еблан? Мне всё равно. — Рома повернул голову, всё ещё подпирая щёку.       Антон склонил голову набок, игнорируя ответ.       — Я думаю, что основная её слабость заключается в страхе перед переменами и утратой власти. Она пытается компенсировать этот страх через жёсткое соблюдение патриархальных устоев и подавление окружающих.       Их взгляды пересеклись. Рома прищурился и перебросил руку через спинку стула.       — Я читал, что люди, особенно ограниченные небольшим кругом общения, очень часто прибегают к иерархальной системе и боятся выйти за её пределы. После введения и окружающих, и себя в жёсткие рамки, это всё выливается в агрессивное поведение.       — Ты это, типа, про меня? — Рома приподнял брови, опуская голову. — Ты меня ссыклом сейчас назвал?       Антон шумно взглотнул. Переговоры он вёл просто отвратно. Он слегка занервничал, и каждое слово с его уст стало звучать как полный бред. Антон не знал, как говорить с Ромой. Он боялся сказать что-то не так. От него ладони потели, а напряжение в теле возрастало многократно. Язык сам по себе становился неповоротливым, закручивая речь в сложные предложения и не давая понять основную мысль.       — Нет. Просто агрессия чаще всего является результатом сокрытия своих истинных чувств. Я просто пытаюсь выяснить твоё нелогичное отношение ко мне.       В лице Пятифанова что-то дёрнулось. Он на мгновение замер, будто в ступоре, а затем выхватил из рук Антона тетрадь. Тот попытался её отобрать, но как можно тише, чтобы не привлекать внимания. Началась немая борьба с пыхтением. Да такая, что парта один раз пошатнулась. Рома же, стукнув Антона по колену, принялся рисовать в тетради хуи, заполняя ими все свободное пространство вокруг вопросов.       — Нравится? — прошипел он, давя карандаш так, что тот хрустел в пальцах. — Тебе подходит. Хуеглот.       Антон, увидев, во что превращается его тетрадь, вскипел. Последние минут пятнадцать он строчил ответы от руки, а теперь должен был сдать работу, изрисованную этой похабщиной?       — Ты что творишь?! — шикнул блондин, попытавшись вновь вырвать тетрадь из рук Ромы. — Это моя тетрадь! Там же задание!       После короткой, но яростной борьбы Рома наконец-то отпустил измученную тетрадь, отряхнул руки и стих, пока Петров с полной безнадёжностью в глазах стал осматривать её. Он бросил на Рому злобный взгляд и принялся спешно стирать нарисованные им «художества». Резинка скрипела по бумаге, оставляя серые разводы и катышки.       И вот, вскоре прозвенел звонок. Пора было сдаваться. Антон, с перепачканными графитом пальцами и раздражённым выражением лица, подошёл к столу учительницы. Рядом, с невозмутимым видом, стоял Рома. Антон протянул ей тетрадь.       Учительница, не говоря ни слова, медленно перевернула несколько страниц. Серые пятна — остатки стирания — были везде. На полях, между строк, даже на обложке. Она остановилась, провела пальцем по одному из таких мест, и Рома увидел, как кончик стал серым. Она взглянула на страницу с заданием и нахмурилась. От усердного стирания бумага местами даже немного истончилась. Но, как ни старался Антон, очертания нарисованных карандашом «художеств» всё равно проступали сквозь серые разводы.       Взгляд из-под очков коснулся парней. Антон и Рома всё также стояли молча перед учительницей. Один — с виноватым и раздражённым взглядом, второй — с лёгкой полуусмешкой на губах.       Антон тихонько извинился, и, возможно, только благодаря его щенячьим глазам им не влепили по тройке. Отделались четвёркой и очень строгим взглядом со стороны преподавательницы, хотя, учитывая развернутость ответов Антона, им на пару светило по пятёрке. И, похоже, очкарика это расстраивало и одновременно радовало. С одной стороны, он не дал Роме получить оценку за короткий диалог о внутреннем конфликте Кабанихи и вредительство, а с другой — его идеальные результаты были слегка подпорчены.       — Жесть, у тебя ебло кипит. — Рома забрал с парты соседа свой карандаш и сунул в карман штанов.       Петров счёл нужным промолчать, собрал вещи, повесил на плечо рюкзак и ломанулся вон из класса, но ему тут же подставили подножку, а тот не глядя и напоролся. Налетел так, что едва успел схватиться за парту, чтобы не упасть. Позади раздались смешки, под которые Антон вылетел в конец из класса.       Следующий урок был географией.       Ситуация в классе не изменилась из-за смены места действий или преподавателя. В «Б»-классе вновь стоял шум. У окна ребята перебрасывались смятым листком — бумажка приземлилась в горшок с кактусом, пыльным и полузасохшим. На стенде над ними висела карта Евразии, где Каспийское море кто-то обвел фломастером. Кто-то громко зевнул, прикрываясь учебником, пока учительница рылась в столе с выдвижными ящиками в поисках диапозитивов. Воздух пах мокрой тряпкой и чем-то кисловатым — то ли от разлитого вчера клея, то ли от старого пластилина, из которого классы помладше лепили проект про вулканы.       К счастью Антона, на этом уроке не было парной работы, однако что-то ему подсказывало, что даже отсутствие Пятифанова под боком не уменьшит ему количество проблем. Так и получилось.       Рома, сидя за своей партой, рассеянно ковырял заусенец, пока Бяша болтал с девчонками позади их парты. Мысли витали где-то далеко, далеко от карт и стран или проверочной в конце урока. Внезапно рука хулигана дрогнула, ручка покатилась по парте и соскользнула на пол. С глухим стуком она остановилась у ног Антона, идущего на своё место.       Парень, который до этого момента сосредоточенно маневрировал между рюкзаков одноклассников, украдкой взглянул на ручку, затем на Рому. На его лице мелькнуло лёгкое безразличие, а бровь дрогнула. И он решил ответить за ту подножку на литературе. Секунду поколебавшись, Антон «случайно» дёрнул ногой, и ручка, описав небольшую дугу, укатилась ещё дальше, под соседнюю парту. Петров прошёл дальше, но вновь напоролся на подножку, о которую и в этот раз запнулся. Когда он глянул на её обладателя, то увидел Пятифанова, роющегося под партой и показывающего ему средний палец.       Через какое-то время учительница попросила раздать контурные карты, и это вдруг вызвался делать Рома. Парень в олимпийке подобрал кипу тетрадок, начиная гулять вдоль рядов, зачитывая фамилии и отдавая каждому человеку тетрадь прямо в руки. Но почему-то фамилия Антона всё не звучала и не звучала, хотя стопка подходила к концу.       И вот, когда осталась последняя, силуэт Ромы направился к концу класса и остановился рядом с последней партой. Антон взгляда не поднял, записывая тему урока, пока одноклассник пилил его взглядом. Вместо того, чтобы протянуть ему тетрадь, как другим ребятами, Рома бросил её, и не просто бросил, а прямо в Антона, в лицо. Тетрадь со шлепком упала на парту, а блондин сжал губы, но ничего не ответил. Он лишь поднял её, стараясь не выдавать своего раздражения.       Рома, прежде чем развернуться, слегка наклонился вперёд. Его рука молниеносно взметнулась в воздух. Не дожидаясь, пока Антон среагирует, он щёлкнул парня по уху, довольно ощутимо. На тонкой коже тут же вспыхнуло алое пятно, словно Петрова не щёлкнули, а ущипнули со всей дури.       — Эй! — возмутился Антон, потирая ухо, но Пятифанов быстро ушёл.       Блондин смотрел ему вслед и чувствовал нарастающую тревогу где-то в животе, будто это и вправду было только началом. Похоже, эти мелкие, но унизительные щелчки были неотъемлемой частью Роминых игр. Когда Антон проходил мимо, рука Ромы, словно сама по себе, вылетала и толкала его в плечо. На перемене, когда вокруг было много народу, Рома мог нарочно подставить ногу. И так было постоянно.       Щелчок по лбу, когда Антон смотрел в окно. Тычок в бок, когда тот пытался сосредоточиться на уроке. А уж после того, как Антон ответил лёгким шлепком по руке, щелчки по ушам стали регулярными. А ещё начались разговоры, в которых Рома обожал проехаться по его внешности. Рома вытягивал слова, словно смакуя каждое: «Лицо бледное у тебя, как у дохлой рыбы».       Если говорить о порче вещей, то тетрадь Антона была, очевидно, первой жертвой, падшей от Ромкиных рук, но не единственной. Книги Антона тоже не остались без внимания, как и канцелярские принадлежности. Под конец дня Антоном было утеряно две ручки, карандаш и любимая металлическая линейка, которой Ромка теперь забавлялся на своей парте. Он клал её на край стола и дергал за свисающий кончик, водя по всей длине и издавая забавную мелодию, словно индейские шаманы. Хихикал Ромка им подстать. — «Только перьев не хватает этому петуху на голове.» — думал Антон.       Ещё, проходя мимо стола их класса во время обеда, Рома нарочно опрокинул стакан с киселём на Антона. Он сделал это с таким видом, будто ничего не произошло, и это была нелепая случайность, оплошность. Однако сквозь эту невозмутимую маску, Антон угадывал приподнятые уголки губ Пятифанова и хитрый, почти что лисий, прищур глаз.       Мусорный бак стал высшей степенью унижения, к которой Рома прибег за сегодня, когда почувствовал, что Антон вот-вот выйдет из себя. Стоило тому оставить свой рюкзак без присмотра, как сумка уже валялась в мусорке на другом конце коридора. Конечно, никто не видел, кто это сделал.       К концу дня Антон оказался окончательно вымотан. Он никогда не находил в себе сил на подобные издёвки. Его хватило лишь на ручку, которую он пнул под парту, а ответ вернулся к нему в троекратном размере. И ведь это Рома ещё не занялся своим любимым делом — избиением. По нему ведь было просто видно, какой он был задиристый. Кулаки у него чесались. Если бы Антон не опасался оставаться с Ромкой в одном классе или туалете, то его бы уже точно где-нибудь зажали.       Так тревога и напряжение перемешались в безумном коктейле. Они, словно тягучий мёд или патока, скользили по стенкам воронки, воткнутой прямо в макушку Петрова. Он ощущал себя бочонком, который Рома заботливо выдерживал, подогревал, чтобы в один момент Антон подорвался на каком-нибудь лёгком тычке прямо перед всем классом.       К концу седьмого урока Антон сидел на своём месте, закрыв лицо руками и надеясь, что минуты зашагают быстрее, побегут стрелки часов, а тяжесть мыслей уйдёт. Шея ныла, как и лицо, кожа буквально горела, щёки покраснели, словно при болезни. Как же ему здесь плохо. И это только первый день, проведённый в подобном ритме с Ромой. А что же будет потом?       Перед последним уроком, пока учительница ещё отсутствовала, Полина, заметив Антона, подошла к нему. Она склонила голову набок, с любопытством разглядывая его, а ещё с явной тревогой.       — Привет, — начала она, её голос был мягким и немного взволнованным. — Слушай, как ты?       Антон, немного хмурый, перевёл на неё взгляд, хотя и опасался, что Рома вновь будет на них пялиться. Он точно не знал, какие взаимоотношения были между девушкой и местным хулиганом, но уж слишком странно Рома хмурился каждый раз, когда Антон решался заговорить с Полиной. Он походил на старшего брата, опекающего сестрицу от любого ухажёра, однако пока это были лишь предположения. И всё же, общаться сейчас совсем не было желания, но парень коротко кивнул.       Эти ненавязчивые попытки поговорить о его самочувствии кричали, что было прекрасно видно, как Рома шпыняет его. И видно это было не только Полине, а и всему классу, если ещё и не всей параллели. Было ужасно стыдно. Антон чувствовал себя жалко, особенно потому, что не мог ответить при всех.       Кроме того, чего уж темнить, если Полина была очень… милой. Красивой. Лишь за сегодняшний день она успела с ним обсудить кучу всего и поперезнакомить со всем классом, чтобы Антон легче смог влиться в коллектив. Хотя даже её дружелюбие не могло скрыть ото всех напряжение, возникающее каждый раз, когда Рома проходил мимо.       И перед такой девушкой не хотелось выглядеть жалко. Полину хотелось впечатлить. В конце концов, чтобы она не смотрела на него таким жалостливым взглядом. И чем дольше Полина продолжала так смотреть, тем сильнее становилось тошно с самого себя.       — Да нормально всё, — ответил он, стараясь говорить, как можно спокойнее, хотя вовсе всё не было нормально. — Просто устал. Может, заболел.       Ледяные пальцы коснулись лба и шеи, и Антону показалось, что они почувствовали идущий от кожи пар.       Полина слегка нахмурилась.       — Не похоже, что всё нормально. Рома ведь тебя донимает? Я всё смотрела на вас, пока вы задание делали, и кажется, что вы совсем не ладите. Вы когда поссориться успели?       — Неужели так заметно? Вид у меня помятый такой? — усмехнулся Антон, хотя в его глазах мелькнуло что-то ещё, непохожее на простое веселье, когда речь зашла об уроке литературы. — …Может, я ему и правда не очень нравлюсь. Но всё нормально. Просто небольшая ссора.       Да Пятифанов издевается над ним буквально.       — Антон, — протянула Полина. — Хватит так улыбаться. Что с тобой? За что Рома так?       Полина выдержала паузу, сдирая часть прозрачного лака с ногтей. Она думала, не смотря в глаза Антону. Слова давались с трудом. Очень не хотелось обижать своего нового друга, потому что тот и так выглядел очень подавленно, и её слова могли сделать только хуже, и она прекрасно это понимала.       — …Если надо, то ты с нами ходи. Рома к тебе не полезет в школе. Давай завучу расскажем. Он прислушается!       Антон слабо улыбнулся, словно Морозова сморозила какую-то глупость, совсем как Оля.       — Чтобы я за девочками стал прятаться? Так мне чести в его глазах не прибавится. — Антон отвёл взгляд, проверяя время на телефоне. — Не надо никому об этом рассказывать.       — А ты мне скажи: молчать лучше? Ты ведь в первый день с половины уроков пропал, и Рома куда-то делся. Он потом с синяками неделю ходил, а ты через эту же неделю в зелёнке. Думаешь, этого никто не заметил? Думаешь, что я дурочка?       — Я не думаю, что ты дурочка, Полин, — вздохнул блондин.       — Ну, а что тогда? — Девушка чуть склонилась к его парте, стараясь поймать чужой взгляд.       Петров помолчал какое-то время, глядя куда-то перед собой. Полина продолжала недовольно сверлить его взглядом, и Антон всё не понимал, почему ей не всё равно. Неприятные мысли о том, что Полина лишь притворяется такой неравнодушной только ради какой-то выгоды, не покидали. Они ведь знакомы всего ничего! Однако, эти дни выдались для Антона по-настоящему трудными.        Он никак не мог освоиться в новом доме, в непривычных устоях деревенской жизни. Злоба на родителей всё ещё не утихла, а уж про фотографию с Тихоновым и говорить не приходилось. К тому же, предстояло влиться в новый коллектив, где он чувствовал себя пока что чужим, и куда боялся не вписаться. А Полина… Её искренность, открытость и дружелюбие были столь обезоруживающими, что уставший от навалившихся проблем Антон буквально таял перед её очарованием, словно пломбир на палящем солнце. И ведь только она, Полина, в конце сегодняшнего дня поинтересовалась, как он себя чувствует. И тут уж не на банальную вежливость спишешь — слишком уж по-настоящему она волновалась, опасаясь неверным словом задеть его, а потом злилась, если Антон юлил.       — Не знаю я, за что он так со мной. Скорее, не знаю, с чего всё началось, — сломался под чужим взглядом Антон, и личико Полины чуть разгладилось. — Если я его чем-то задел или насолил, то пути мне его неисповедимы. Да и расправу — если он захочет что-то, хоть с вами, хоть без вас — устроит.       Губки девушки поджались, а взгляд такой жалостливый стал, словно Полинка на бедного котёнка глядела. И так тошно стало Антону с самого себя… Смотрит она так… Как на такого маленького, одинокого, забытого в обувной коробке. И если эта же Полинка его тут оставит, то он и сгинет. От голода, холода или чего хуже — от рук местных живодёров. И живодёром был, очевидно, Рома.       — Вот именно, что устроит! — Девушка сложила руки на груди, и так уверенно это брякнула, что блондин чуть растерялся и вжал голову в плечи. — Нет, Антон. Я так этого не оставлю. Не ты, так я поговорю с ним. Я его давно знаю. Он меня послушает.       — Полина! — Антон едва со стула не подскочил.       Брюнетка испуганно вздрогнула, не ожидав такую реакцию. Поэтому даже не успела среагировать, когда её усадили на стул рядом. Голубые глаза, такие полусонные и усталые, взглянули прямо на неё.        — Я тебя прошу. Просто прошу по-человечески: не надо с ним ни о чём говорить. Я хочу, чтобы он отстал. Да, сам стерпеть не могу, отвечаю ему, но я правда просто… Просто хочу, чтобы он уже забыл обо мне как о страшном сне, и всё.       Во взгляде девушки стало теплиться желание высказать Антону всё то, что она думала насчет его безнадёжного плана, и одновременно с этим желание поддержать.       Она осторожно завела прядку тёмных волос за ухо, мягко говоря:       — Но я просто не понимаю: почему? Почему ты не хочешь? Думаешь, что другие начнут приставать? Из-за учителей? Из-за родителей?       В глазах Антона вдруг защипало. На мгновение он почувствовал, как горло сжалось, а на глаза вот-вот могла навернуться влага, но он сдержал этот порыв и отвёл взгляд в сторону.       Полина, поражённая такой внезапной переменой в его поведении, замерла. Она с удивлением смотрела на его напряжённую спину, на то, как он пытается справиться с эмоциями. Затем взгляд, морозный, колючий, с которым она говорила о Роме, растаял. Она подсела ближе, подёргав парня за рукав.       — Антон… — тихо проговорила она. — Ты чего так…?       Антон медленно потёр щёку. Его в конец лицо раскраснелось.       — Прости, — голос дрогнул. — Я… я просто устал. Ты права.              — По поводу?       — Что глупо всё это. — Антон стал говорить тише. — И что это из-за родителей.       Ну, вот. Он сказал, но почему-то облегчения это не принесло, как обычно бывает, когда расскажешь то, что давно тебя гложило. Может, одного лишь упоминания просто достаточно не было?       Поля вздохнула и помотала головой.       — Нет, это ты меня прости… Не стоило, наверное, так давить. Странно это всё… Заставлять тебя мне душу изливать. Сама ведь тебя совсем не знаю.       — Ты вовсе не давила.       — Давила! — Антон вновь вздрогнул. — Просто понимаешь, не могу я так — смотреть, как хорошим людям плохо делают. Да любым. Просто ты, Антон, хороший.       — Так вот какие ты выводы обо мне сделала? Что я хороший? Красноречиво, — хмыкнул Петров, отсылая на их диалог в столовой.       — Да иди ты! — рассмеялась девушка, хлопнув соседа по плечу. — Я серьёзно, между прочим. Так посмотришь тут на других — все такие серые. Говоришь словно с манекенами, которым ничего не интересно. Нет, что-то им интересно, но слушаешь — и так плохо становится, что сам ты не такой. Всё сплетни какие-то, кто с кем там мутит, а что кто кому сказал…       — Что-то ты меня перехваливаешь. — Антон неловко улыбнулся. — Я посплетничать тоже люблю.       — Кошмар какой… — Девушка хихикнула, а после заговорила вновь. — И ещё, когда ты перед Колей извинился, когда он сам к тебе полез, то мне сразу показалось, что ты немного другой. Тебе признать легко, что ты неправ. …По-моему, это очень хорошо.       — Боюсь, что в глазах Ромы я, скорее, похож на хлюпика.       — Да какая разница, что там Рома думает? Тебя так это волнует, словно тебе с ним детей крестить.       — Я просто хочу, чтобы он своё внимание обратил на что-нибудь другое, — прыснул Петров.       — Чем дольше ты будешь думать о том, как бы ему понравиться, тем сильнее он будет внимание обращать.       — Да не хочу я ему нравиться!       — А так озабочен тем, почему он тебя недолюбливает, что будто хочешь.       — Я просто первопричину устранить хочу, но и разговаривать совсем не получается. Стрёмно как-то… Это я всё виноват. Сразу волноваться начинаю и нести какой-то бред.       Морозова вновь насупилась и возмутилась, словно весь их приятный разговор только что смыли в унитаз лишь одной фразой.       — Ни в чём ты не виноват! Ты весь день вымотанный такой ходишь. Смотреть трудно. — Полина закусила губу, явно чувствуя вину за то, что полезла куда-то гораздо глубже, чем ей было дозволено. — …И я думала, что если спрошу, настаивать буду, то ты расскажешь. Теперь жалею.       Антон слегка проморгался, приходя в себя, и заулыбался, уже совсем не так натянуто и вяло, как в начале разговора. Теперь он попытался немного приободрить Полину.       — Ну, чего ты такая грустная теперь сидишь? Да ладно, Полин, всё в порядке. Я понимаю. — Антон сложил локти на парту и прищурился с той же улыбкой. — Тебе ведь интересно по поводу родителей?       Поля сложила бровки домиком, не зная даже, как ответить, чтобы не расстраивать Антона сильнее. Как она могла дальше его расспрашивать? Вот что точно было не по-человечески.       — Не… Не очень.       Антон улыбнулся шире.       — Полин, знаю же, что это неправда.       Девушка фыркнула и в шутку потрясла Антона за рукав, словно тряпичную куклу, будто это он мучил её своими расспросами, а не она его последние пять минут.       — Спрашивает он! Конечно, мне интересно. Я ведь не понимаю, что с тобой! Но ты не хотел говорить об этом.       Петров рассмеялся, стараясь её утихомирить:       — Да не переживай ты так. Всё равно же рано или поздно спросишь. Просто я разволновался. Обычно я себя так не веду. — Губы блондина дрогнули в полуулыбке, и он отвёл взгляд, оказываясь будто где-то не здесь. — Просто у нас в семье… разногласия. Если дело дойдёт до взрослых, то не избежать разборок. А у меня мама такая, что за меня убить готова, и Рому сама скорее поколотит.       — И ты её реакции боишься? Тош, это нормально. Любой так за своего ребёнка вступится.       Это её мягкое «Тош», такое ласковое и нежное, вдруг окатило Антона волной неловкости. Так его называли только дома, а с уст Полины, такой чуткой и взволнованной, это звучало даже слишком смущающе.       Антон потёр щёку, старательно пытаясь отогнать жар от лица:       — Нет, боюсь, что наши семейные проблемы всплывут, а они обязательно это сделают.       — Как… Как это? Не совсем понимаю. — Девушка слегка нахмурилась.       — Просто поверь мне.       — Но ведь это, наверное, проблемы родителей? — осторожно уточнила она. — Не твои.       — Да, но это дела не меняет.       — Меняет. Ещё как меняет, Антон. Тебе что? Правда лучше, чтобы Рома тебя за каждым углом поджидал?       — Нет. Но я хочу разобраться сам.       — Ага, только потом получается, что всё равно опять виноваты родители. — Девушка резко замолчала, насупилась, но после неожиданно хлопнула парня по плечу.       Антон слегка дрогнул, когда его стали гладить, словно утешали младшего братика.       — Я сам не знаю, на что надеюсь. — Блондин снял очки и протёр краешком жилета. — То ли пытаться из кожи вон лезть, чтобы уважение какое-то получить, хотя мне оно откровенно не нужно. Или забиться куда-нибудь и сидеть тихо, пока Рома сам не отстанет.       Полина медленно опустила руку на спинку стула. Она натянуто улыбнулась ради Антона и кивнула. Видимо, смирилась.       — Ладно, я поняла... Я не буду пока с ним говорить. Если ты так хочешь, то не буду. Но это только пока.       Она немного подождала, давая Антону собраться с мыслями.        Вряд ли Полина в самом деле бы оставила эту ситуацию, особенно если бы действительно знала, что произошло с ним после урока английского. Совсем не в её характере это было — оставлять нуждающегося в беде. Однако, сейчас ей просто хотелось немного успокоить Антона.       — Но знаешь что? — добавила она, её голос стал решительнее. — Сегодня ты точно пойдёшь домой со мной. Прогуляемся, а я тебе взаправду экскурсию устрою!       Антон поднял на неё взгляд, в котором ещё читалась растерянность, но был и проблеск благодарности. Он лишь кивнул, чувствуя, как от чужой улыбки на душе стало чуточку легче. Какая же всё-таки Морозова была замечательная! И с этой благодарностью и надеждой Антон и прождал весь последний урок. Разговор и обещание встретиться после школы отгоняли какое-то время дурные мысли, но доносившийся с первых парт гонор разъедал это приятное чувство всё сильнее. Под конец урока Антон даже писать перестал, хоть бы унять свою тревогу. Руки слегка тряслись.       Казалось, что теперь угроза Ромы о расправе была куда реальнее и ближе, чем раньше. Совсем не храбрился он теперь от потасовки в подвале. Если бы не звонок, если бы не Игорь, Рома бы точно его мог до состояния овоща избить. У него ведь что ни день, то костяшки перебиты, нос этот погнутый. Все признаки налицо, что драться Рома умел гораздо лучше, чем Антон с опытом в минут десять, и не на ринге, а около каморки электрика.       А Рома тем временем и правда строил на него планы. Пока Антон пытался справиться с собственными эмоциями, хулиган, сидя на своей парте, лениво перелистывал страницы учебника. Его взгляд, однако, не был прикован к строчкам. Он думал. Думал о том, как Антон сегодня выглядел — жалкий, почти плачущий. Это зрелище само по себе вызывало у Ромы странное удовлетворение.       Звонок с последнего урока прозвенел, словно освобождение, но облегчение было недолгим. Сердце Петрова глухо забилось, как на смертном одре. Едва Антон успел собрать учебники, как классная руководительница, Лилия Павловна, хлопнула в ладоши, привлекая внимание.              — Так, не расходимся! — сказала она твёрдым голосом. — Сегодня у нас внеплановый классный час. Пожалуйста, останьтесь на своих местах.              В классе поднялся тихий ропот. Недовольные вздохи и шёпот перекатывались от парты к парте. Антон вздохнул. Только было настроился побыстрее уйти, чтобы не пересекаться с Пятифановым и его дружком, как вдруг их оставляют ещё на час ютиться в этом классе, подобно сайре в тесной консервной банке.              — У нас сегодня уважаемый гость, — Лилия Павловна обернулась к двери, — прошу, Константин Владимирович.              В класс вошёл мужчина в милицейской форме. Сердце Антона заколошматило о грудную клетку как бешеное, а Пятифанов, сидящий на первой парте, замолк на полуслове.              Лицо непроницаемое, строгое, во взгляде — внимательность. Совсем не похоже на того приветливого дядю Костю, с которым болтала совсем недавно Оля за кружкой чая с печеньем.              Он окинул класс внимательным взглядом, заставляя некоторых учеников напрячься, но, наткнувшись на Антона, черты его лица смягчились.              Тихонов кивнул Лилии Павловне и встал перед классом.              — Здравствуйте, ребята, — сказал он ровным, хорошо поставленным голосом. — Извините, что вам пришлось немного задержаться. …Меня зовут Тихонов Константин Владимирович, я участковый инспектор милиции нашего с вами ПГТ. Сегодня я пришёл к вам, чтобы поговорить о профилактике правонарушений среди несовершеннолетних.              Антон неровно вздохнул, тут же пряча лицо в руках. Очки съехали на лоб, а сквозь ладони он уже чувствовал прожигающий взгляд с первых парт. Он быстро выпрямился. Нельзя было показывать, что Тихонов здесь из-за него, но тот факт, что он пришёл, однозначно создаст Антону ещё больше проблем. Проблем с Ромой.              Парень вдруг осёкся, вспоминая о ссадинах на лице. Антон вжался в стул, стараясь стать незаметным. Что, если он здесь из-за него? Что, если мама что-то рассказала?              Тихонов обвёл класс внимательным взглядом, словно прощупывая каждого ученика. Затем облокотился на стол и начал говорить:              — Начнём с того, что в вашем возрасте вы уже не дети, но ещё и не взрослые. И у вас появляется всё больше соблазнов, возможностей, но и, к сожалению, рисков. Моя задача, как представителя закона — не наказывать вас, а помочь сделать правильный выбор.              Он сделал паузу, чтобы слова дошли до каждого.              — Основные проблемы, с которыми мы сталкиваемся среди подростков — это кражи, хулиганство, употребление алкоголя и наркотиков, и, к сожалению, рост подростковой преступности.              Он перечислил несколько конкретных примеров из их района: кража велосипеда из подъезда, драка во дворе соседнего дома, надписи на стенах школы. Антон почувствовал, как холодок пробежал по спине. Только бы он не сказал о…              — Совсем недавно произошла кража в магазине неподалёку от школы. Я понимаю, что вам хочется казаться крутыми, взрослыми, но помните, что любое правонарушение — это не просто баловство, это нарушение закона, за которое придётся отвечать. И отвечать будете не только вы, но и ваши родители. — Он выдержал многозначительную паузу, глядя прямо в глаза нескольким ученикам. Среди них был и Рома.              — Алкоголь и наркотики — это отдельная тема. Поверьте, они не сделают вас круче, они просто разрушат вашу жизнь. Зависимость — это страшная вещь, и выбраться из неё очень трудно. И помните, что распространение наркотиков — это уголовное преступление.              Он говорил спокойно, без нотаций, но в каждом его слове чувствовалась серьёзность.              — И последнее, что я хотел бы сказать, — Тихонов посмотрел на класс особенно внимательно. — Если у вас есть какие-то проблемы, если вы стали свидетелями правонарушения, если вам нужна помощь — не бойтесь обращаться ко мне или к своим родителям, учителям. Мы всегда готовы вам помочь. Мой кабинет находится в отделе милиции, вы все знаете, где.              Он замолчал, обводя класс взглядом.              Тишина после слов Тихонова повисла в классе, словно натянутая струна. Казалось, даже воздух стал плотнее. Потом вдруг, как выстрел, прозвучал голос:              — Константин Владимирович, — произнесла девушка с белокурой косой, перекинутой через плечо.              Антон не удивился, что первой заговорила именно она. Катя — отличница, староста и, по совместительству, главная стерва класса. Полина успела про неё рассказать. Всегда в курсе событий, всегда готовая задать неудобный вопрос, всегда стремящаяся быть в центре внимания.              — Вы думаете, что это… — она сделала паузу, подбирая слова, — …что это сделал кто-то из нас? Кто-то из нашего класса причастен к этим кражам и хулиганству, о которых вы говорили?              В классе зашептались. Антон почувствовал, как напряжение возросло многократно. Теперь все взгляды были прикованы к Тихонову и Кате. Константин внимательно посмотрел на девушку, не выдавая никаких эмоций. Он явно ожидал подобного вопроса.              — Я не говорил, что кто-то из вас причастен, — спокойно ответил он. — Я лишь констатировал факты. Цель моего визита — предостеречь вас от возможных ошибок, напомнить об ответственности. Но если у кого-то из вас есть информация о каких-либо правонарушениях, я настоятельно рекомендую сообщить об этом.              Интересно, что она задумала?              — Конечно, очень хорошо, что вы нас предупреждаете. Но ведь, согласитесь, не все тут совсем уж невинные овечки. Наверняка, среди нас уже есть люди, которые… ну, как бы это сказать… уже успели подмочить репутацию. Может, даже получить выговор какой-нибудь… или характеристику не очень хорошую, да-да.              Она выдержала паузу и добавила с ехидной улыбкой:              — Да и вообще, есть тут у нас те, кто любит задирать новеньких. Кто промышляет… ну, непонятно чем, скажем так, да-да. А если однажды у нас самих начнут вещи пропадать?              Рома, до этого сидевший, словно каменный, процедил сквозь зубы: «Сучка».              Тихонов же, напротив, оставался совершенно спокойным. Он внимательно наблюдал за Ромой, словно изучая его реакцию.              — Подогревать слухи не в моей компетенции. Можете оставить это дело милым дамам на лавочках во дворах, Екатерина. Я вам уже всё сказал. — Тихонов снял шапку.              Её положили на парту, прямо перед Полиной, но та не шелохнулась. Шапка была похожа на ту, что украл Рома — меховая ушанка с кокардой. Только цвет меха отличался, хотя, приглядевшись, Антон отметил, что отличался не только цвет. У Тихонова — аккуратная, скромная овчина серого цвета. А вот у Ромки… Антон на мгновение обратился к своим воспоминаниям. Шерсть была какая-то другая, будто сбитая, неоднородная, с проглядывающими пятнами разных оттенков, местами мягкая, местами жёсткая.       «Точно, собачья», — мелькнуло у Антона.       В этой пёстрой, чуть лохматой шапке Ромка и вправду казался чем-то вроде местной дворняжки, на которую глянуть страшно было — сразу искусает.       — Есть ещё одна тема, о которой я хотел бы с вами поговорить. Она более серьёзная и, к сожалению, касается нашего района. Речь идёт о пропаже детей.       В классе снова воцарилась тишина, но на этот раз — тревожная. Даже Катя, казалось, умерила свой пыл, а Антон вдруг прислушался к его словам. Кто-то пропал?              — Как вы, наверное, знаете, ещё зимой у нас пропал мальчик, Вова Матюхин, — продолжил Тихонов. — Он любил ходить в лес… К сожалению, до сих пор весомых улик или следов обнаружено не было. Но мы не оставляем надежды, и поиски всё ещё ведутся.              Он вздохнул и прочистил горло.              — Сейчас весна, хочется гулять, общаться с друзьями, но сейчас я настоятельно рекомендую вам быть осторожными. Старайтесь не заходить далеко в лес, особенно в одиночку, особенно это касается прогулок вблизи лесных массивов. Как я уже сказал, сейчас весна, дикие животные просыпаются, и… к сожалению, есть версия, что Вова мог стать жертвой нападения волков.              Он сделал паузу, давая ученикам время осознать услышанное.              — И, если вдруг вы что-то узнаете о Вове, увидите какие-то следы, какие-то вещи, которые ему принадлежали — немедленно сообщите в милицию. Понимаю, неприятно думать о таком, но лучше перестраховаться. Беда может случиться с каждым.              Он замолчал, и в классе стало настолько тихо, что, казалось, можно было услышать, как хлопают крылышки надоедливой мухи, залетевшей сегодня в класс. Вопрос Кати и вспышка Ромы будто бы забылись, оставив после себя тягостное молчание.              — На этом всё. Берегите себя. — Закончив, Тихонов обратился к классной руководительнице, а потом покинул класс, а вместе с ним и густой пласт тревоги.              Класс снова ожил и зашумел, стоило классной руководительнице закрыть свой журнал. Стулья заскрипели, зашуршали тетрадные листы и забегали молнии рюкзаков. Антон первым выскочил из кабинета, хлопнув дверью, и направился в сторону туалета. Ему нужно было умыться, прийти в себя. Срочно.              Зайдя в туалет, он плеснул в лицо холодной водой и посмотрел в зеркало. В отражении он увидел бледного подростка с небольшими синяками под глазами. Лёгкая тянущая боль пробила виски.              Голубая кафельная плитка туалета уныло поблёскивала от тусклого света единственной лампочки под потолком. Запах — смесь хлорки, затхлости и чего-то ещё, неопределённо неприятного. Две кабинки с обшарпанными дверями и сломанными замками. Ржавые трубы, опоясывающие стены. В маленькую форточку под потолком задувал ледяной ветер, пронизывая насквозь.       Не успел он толком надеть очки, как дверь с шумом распахнулась, и в туалет вошёл Рома. Ну вот, сейчас начнётся.              — Слышь, ты… — Рома шагнул к нему. — Говоришь, ты ничего ментам…              — Я правда ничего не говорил. — Антон закончил предложение первым, а после повернулся к однокласснику.              — Ты меня за дебила-то не держи. Я видел, как он на тебя смотрел. Как будто…              — Как будто знает? Конечно, он меня знает. Я тебе говорил, что он был у нас.              Рома насупился.              — И захера он у вас был, а потом заявляется к нам с лекцией о наркоте?              — Почему был, я сказать не могу. А вот почему он в ваш класс именно с таким манифестом заявился — я тем более понятия не имею. — Антон зажмурился, потирая виски. Так сказывался недосып за последние дни.              Антон хотел бы просто взвыть прямо здесь из-за этого чертового Тихонова. Антону и до этого хватало проблем, а сейчас Ромка точно не отстанет. Антон бы сам не смог списать подобное на совпадение. Нужно было ему именно сейчас прийти и начать вести лекцию о наркотиках!              Постойте, наркотиках?              Антон проморгался, обращаясь к своим воспоминаниям. Об этом Тихонов вещал, но почти в самом конце. Уже после того, как сказал о краже в магазине.              Антон опустил взгляд на Рому. Глаза, налитые густым зелёным цветом, были подобны гуаши, растекающейся в сознании Антона. Они окутывали его с головы до ног, вызывая лишь вопрос из-за этой странной несостыковки.              Утомлённый взгляд скользил по лицу Пятифанова — чётко очерченные брови, тёмные волосы, упавшие на лоб, лохматые и взмокшие, а ещё рана на губе, оставленная собственными руками Антона.       И в этот момент, где-то на грани усталости и напряжения, в сознании Антона промелькнула странная, едва уловимая мысль. Он встал вспоминать того странного парня на зелёной легковушке, и вспомнил заодно, как выглядел Рома, как он смеётся. Кто бы мог подумать, что за таким фасадом и правда может скрываться что-то не столь грубое и противное? И эта мысль совсем не вязалась с тем взглядом, с которым Рома смотрел на него сейчас.              Антон встряхнул головой, отгоняя эти странные мысли. Сейчас ему нужно было выбраться из этого туалета, а не строить воздушные замки.              Вопрос оставался открытым:              — Почему о наркотиках? — Антон прищурился. — Тихонов говорил не только о них.              В туалете повисла тишина, нарушаемая лишь редкими каплями, падающими из плохо закрытого крана.              Рома, до этого буравивший блондина злобным взглядом, вдруг замер. Его лицо, ещё недавно искаженное злостью, теперь выражало какое-то замешательство.              — Что? — спросил он.              Рома, не отрывая взгляда, ждал ответа. Но в голове Антона бушевал вихрь воспоминаний. Вдруг, словно вспышка, в памяти возникла та самая ночь, когда он встретил Рому и Игоря на одной из улиц посёлка в свете уличного фонаря.              Темнота. Холодный ветер. Он идёт по дороге, надеясь поскорее добраться до дома. И вот — силуэт машины на обочине. Возле багажника стоит Рома, а рядом с ним брацковатый парнишка.              Он помнит, как Рома достаёт из багажника ушанку, вертит её с довольной улыбкой, а его друг вытаскивает какой-то свёрток. Небольшой, замотанный в тёмный пакет. Что это было? Тогда он не придал этому значения, думал… Он даже не думал об этом. Но сейчас… Сейчас, после слов Тихонова о наркотиках, картина поменялась.              Он вспомнил, как Игорь, взяв свёрток, быстро ушёл в сторону какого-то дома.              Теперь пазл начинал складываться воедино. Вот почему вся эта ситуация казалась Антону слишком абсурдной. Какой нормальный человек будет дубасить одноклассника как свидетеля какой-то мелкой кражи? Да никакой! Теперь понятно почему Рома вёл себя так, как вёл. Он испугался. Он не просто воровал. Он занимался чем-то гораздо более серьёзным. И он уверен, что Антон видел это.       — Так ты не из-за шапки.       Во взгляде Пятифанова что-то переменилось. Раздражение сменилось сначала недоверием, а потом… Удивлением. Он, кажется, понял. Он понял, что Антон действительно догадался. И всё благодаря самому Роме.       Брови Пятифанова чуть приподнялись, уголки губ слегка дрогнули, словно пытаясь скрыть растерянность.       — Вы… — Антон попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Он прокашлялся. — Вы что, сбытом занимаетесь?       Рома тут же насупился, становясь в защитную, но всё такую же агрессивную позицию:              — Ты чё несёшь? — прошипел он сквозь зубы. — Какой сбыт? Я не барыга, понял?              — А что тогда? — осторожно спросил Антон. — Что это было в ту ночь? Ты ведь из-за того пакета на меня так взъелся?              Рома застыл. Его рука, ещё секунду назад сжатая в кулак, медленно разжалась. Губы слегка дрогнули, но он будто заставил их скривиться в привычную насмешку. Похоже, Пятифанов стал понимать, какую же кашу он с новеньким заварил.              — Ты мне предъяву кидаешь? Это я тебе вопрос первым задал, ещё в подвале, а ты смолчал как ссыкло последнее и до сих пор ответить нормально не можешь. — Рома всё не мог ответить на вопрос прямо.              В этот раз Антон не отступил. Поведение его собеседника стало бесить. Рома всегда говорил по сути, внятно и чётко, а если сейчас увиливал, то, значит, Антон давил на больное место.       Внутри всё начинало закипать — от обиды, от несправедливости, от осознания, которое билось в висках. Он терпел избиение, издёвки, думал, что попался на грёбанного садиста, а оказалось всё гораздо проще.              — Не переводи тему. Это я ссыкло? Я видел, как ты и твой дружок тогда что-то прятали. А через пару дней ты затащил меня под лестницу, — голос Антона дрожал, но он не замолкал. — Ты нифига не разобрался и просто пошёл дубасить меня! И по итогу выясняется, что всё это из-за вашего дерьма, которым вы накидываетесь здесь?              — Завали. Ничем я не накидываюсь, — пригвоздил его Рома стеклянным взглядом. Но в его голосе не было прежней уверенности. — У тебя буквально в хате менты были. Я что ещё подумать могу?! Да меня повяжут тут же!              Антона будто прорвало.              — Да ты избивал меня просто так! Потому что я что-то там где-то там увидел! Мельком! Почти в полной темноте! Потому что ты боялся, что я понял, что ты закладки дебильные делаешь! Да если бы ты так боялся попасться милиции, то давно бы это дело бросил!               Он впервые повысил голос.              — Ты… ты мне жизнь испортил из-за своей паранойи! А я даже не знал, за что! Да если бы я в тот день раньше домой вернулся...              Последние слова сорвались в полушепот. Антон вдруг понял, как это нелепо. Было странно винить Пятифанова в том, что фото мамы и Тихонова нашлось в антресоли из-за него. И всё же именно из-за опоздания накануне мама дала ему на следующий день задание убраться в гостиной, после чего Антон и нашёл то фото и всё пошло наперекосяк.              — Да какую жизнь…?! — Рома вскинул брови. — Ты так мелешь, словно из гроба со мной дискуссию ведёшь. Живой ведь стоишь!              — Да какая разница! — рявкнул Антон, на мгновение закрыв глаза руками.              — Я ещё раз повторяю! Ты сам, блять, молчал, с хера ли Тихонов у вас дома ошивался! — Рома сунул руки в карманы олимпийки, повторяя тоже самое. — Любой бы подумал, что ты на меня донёс!              — Боже мой… — Антон вздохнул, убирая влажные от волнения волосы от лица.              В какой же цирк он успел ввязаться, едва сюда приехал...              — …И правда ведь сбытом занимаешься, — также чётко и громко проговорил парень с укором в своём тоне.       Антон посмотрел на Рому таким проникновенным взглядом, что последний даже как-то подмялся и забегал глазами. В то мгновение ему показалось, что в Пятифанове заиграли совесть и стыд, и отчасти это было правдой. Однако одновременно с этим в Роме стали распаляться опасения, что их кто-то услышит. Коридоры за эти пару минут уже успели опустеть. Все спешили поскорее домой, стараясь не задерживаться, и это не особо играло на руку. Если Петров захочет, его с другого конца коридора услышат. Слова Антона про сбыт едва ли не эхом отдавались от плитки!       На блондина недовольно зыркнули, делая шаг в сторону, чтобы проверить кабинки за углом и наличие людей в них, но Антон вновь заговорил, не давая удостовериться, что их никто не подслушивал:       — Господи, на что я напоролся… Тебя что, не учили, что «чужая душа — потёмки»?              — Какие нахуй «потёмки»?! — Рома тут же перестал метаться и выпучил глаза, начиная передразнивать манеру Антона. — Да в такой бред только отбитый и поверит! Я что, на кружке по литературе, чтобы выяснять, что там у нашего драматичного и не такого как все Петрова приключилось? Ало, гараж, поменьше бы мне пиздел, так ни хрена бы и не случилось.              — Да ты сути не видишь: ты избил человека! И я тебе ни разу не соврал! И никогда не лез в твои дела, не выказывал никакого любопытства к тебе, чтобы во мне как-то сомневаться. Как у вас говорится?.. — Антон язвительно выкрикнул последние слова, тоже передразнивая Ромину манеру. — «По-пацански себя вёл». А ты… Думал, я твой секрет разоблачу? Да мне похуй! Ты мне кто? Брат? Сват? Да ты хоть сдохни, я тебя не вспомню!              Рома стиснул челюсти, но не ответил. Его кулаки сжались, но ударить он не решался. Антон продолжил, шагнув в сторону, загибая пальцы на руках:              — Моя семья, мои проблемы к тебе не имеют никакого отношения. Ты избивал меня не из-за того, что я реально знал. Ты ведь даже уверен не был в этом, да? Ты бил, потому реально трус. Мутузил, чтоб наверняка?!              Рома резко цыкнул:              — Нет, ты реально нихрена не понимаешь.              — Понимаю! — Антон хохотнул. — Понимаю, что ты обычный пацан, раздающий одноклассникам шмаль или что вы там курите, и ты так ментов пересрался, что кулаками без разбору махать пошел. Вот и всё.              Рома резко отшатнулся, словно слова Антона ударили его. Стало видно, какой Пятифанов сразу сделался взвинченный. Губы плотно сжались в тонкую линию, брови нахмурились, а взгляд стал острым. Он застыл на месте, слегка выпрямив спину, пальцы непроизвольно то сжимались, то разжимались, но к груди Антона он не потянулся. Вместо этого Рома резко провёл ладонью по подбородку, будто стирая с лица навязчивую мысль, и фыркнул:              — Ты реально такой? — голос его был неестественно ровным, но в уголках глаз подрагивали едва заметные морщинки напряжения.              Он отвернулся, сделал шаг назад, словно дистанцируясь от ситуации, и нервно дёрнул плечом. Всё в его позе кричало: «Не трогай меня». Рома пытался не сорваться.              Спустя пару секунд Пятифанов всё-таки повернулся обратно, глядя на Антона широко раскрытыми глазами:              — Ты мне вот что скажи, очконавт, ты правда так о людях думаешь? — Рома помотал рукой между собой и Антоном. — Что люди этой хренью занимаются от жизни хорошей? Что я это для собственного удовольствия?       Рома не был любителем вести долгие диалоги на философские темы, если, конечно, вопрос о выборе работы, связанной с распространением шмали, был философским. Однако, не один Петров в текущую минуту был отягощен семейными интригами и конфликтом с одноклассником. Роме в прошлую ночь чуть не всекли, за ним висит куча косяков, с которыми он всё никак не может разобраться. У него мать не в курсе, и её удар хватит, если она хоть толику из всего этого узнает. У него отец скоро вернётся, и разгребать говно времени не будет. А ещё, на худой конец, Роме после уроков надо ремонтировать водопровод. Ну, это так, к слову.              Антон помолчал, видимо, думая над ответом, а после лишь кратко бросил:              — Я не поверю, что тот, кто барыжит, ничего не принимает. Нам про вас на уроках рассказывали сотню раз.              — Господи, какой же ты, блять... А-а! Даже слово, кроме как «дебил», подобрать не могу. — Рома закатил глаза. — Вроде дохуя знаешь, а элементарного не понимаешь. Срать мне на ваши уроки. Если до тебя реально не доходит, куда ты приехал, то походи по району и погляди на людей здесь, и порадуйся, что у тебя крыша над головой есть, еда на столе, и родаки последнюю мобилу купили.              Взгляд Антона потупился. Он и вправду был очень далёк от всего того, что успел увидеть в этом месте за пару недель. Короткие каникулы у бабушки в детстве воспринимались, скорее, как какое-то приключение, после которого как можно скорее хотелось вернуться в родной город. Одно лишь наличие бани вместо ванной раздражало, что говорить о полноценной жизни в посёлке в не столь благоустроенном доме.              — Всё равно… — тихо пробубнил Антон.               — Чего? — Рома насупился и чуть наклонил голову набок, словно глухая бабка.              — Всё равно ты полез на меня ни за что. — Антон потёр висок. — Я тут ни в чем не виноват. Это ты занимаешься этой мутью. Это ты в тот вечер своровал из универсама. И это ты в ту ночь делал закладки. А если тебе так интересно, что у меня там такое приключилось, то не у одного тебя «проблемы» с законом. Мне просто говорить об этом самому плохо.       Да, Антон немного соврал. Впервые, ради справедливости. Однако, эта ложь была во благо. Роме ни к чему знать, что у него за семейные страсти, а так Пятифанов хотя бы мог одуматься. Подумает, что раз у Антона тоже «проблемы с законом», то примет за своего, а своих мутузить нельзя. Не по-пацански.       — В смысле «самому плохо»? Если тебе вопрос задают, то надо по существу отвечать. Не в том ты положении, чтобы я тебя уламывал всё рассказать. Да ты ведь буквально следил за нами!       — Когда это? — Блондин вопросительно приподнял бровь.              — В тот вечер! Стоял у забора этого как отшибленный будто, ей-Богу! Ты в курсе, какой ты стрёмный на своих двоих ходулях и глазюками немигающими в темноте?       Антон завис, не понимая, почему воспоминания о том вечере у них так сильно разнятся. Это Антон был стрёмный? Это Антон тревогу в Роме вызывал? Да Антон как осиновый лист трясся, пока пытался спрятаться за тремя веточками кустов и краем забора! А Рома на него так пялился безмолвно, словно был готов кинуться в любое мгновение!              — Я не следил. …Я пройти мимо побоялся, — понуро протянул Антон, а Рома глянул на него так, словно тот издевался, смотря при этом на Пятифанова сверху вниз.       — …Ну, хотя по тебе видно, что ты тот ещё ссыкун. — Рома отмахнулся, а после окинул своего одноклассника оценивающим взглядом, под которым парнишке напротив было всё также неуютно. — И чё, ты мне всё равно не скажешь, чё за херня происходит? Я ж тебя по-хорошему спрашиваю.       Возмущение тут же взбурлило в Антоне, как убежавший бульон на печке. Отрешённость и смута в голубых глазах в мгновение ока сменились на былую злость.       — Ах, вот оно как, значит, да? — наседающие заговорил Петров, словно по учебнику. — «По-хорошему». Меня избил ни за что, а ещё и твоей доброте должен быть благодарен? Думаешь, что я это для собственного удовольствия? По-моему, это ты радоваться должен, что я всё ещё не хочу прямо сейчас пойти и настучать на тебя.       Хулиган замолчал, напрягаясь в плечах. Петров говорил так, будто Рома сам подставился, да ещё и благодарен должен быть. Рома, который весь день чувствовал себя хозяином положения, задирая Антона, теперь стоял перед ним будто маленький, пристыженный мальчишка. И складывалось ощущение, что самого Петрова эта картина со стороны ни капельки не смущала. И вот проблема: возразить так яро, как прежде, Рома не мог. Он ведь и правда провинился, и как бы он ни пытался съехать с темы — он понимал это. А ещё Антон сам произнес кое-что важное, что он всё ещё не хочет ничего рассказывать, даже когда всё узнал. И Роме бы правда не хотелось, чтобы он захотел.       Рома осёкся, вновь понимая, что уж больно долго и громко они ведут дискуссию на весь туалет.       — Я понимаю, что тебе я сам по себе не нравлюсь. — Оливковые глаза поднялись на Антона, а их обладатель наконец стал вслушиваться в пламенную речь. — Но ненормально же это — так себя вести! В самом деле, собачиться каждый раз, хотя, по сути, сам не виноват ни в чём.       И в этот момент голубые глаза как-то странно посерели, потеряли краски, но смотрели на Ромку безотрывно. Возможно, Антон сам не понимал, как выглядел со стороны в ту минуту, но вот Рома видел. И, в отличие от Петрова, почувствовал, как странное палящее чувство заполнило его грудь. И как стало от обречённости в чужом взгляде не по себе. Стало так тепло. Нет, даже жарко.              Рома стал переминаться с ноги на ногу, после чего вынул одну руку из кармана и сжал в кулак.       «Ладно, будь в этот раз по-твоему», — подумал хулиган.       Он заговорил, прерывая Петрова на полуслове:              — Ну, есть косяк, — пробормотал Рома сдавленно, будто слова застревали в горле. — Не по понятиям вышло. — Он резко дернул плечом, как будто отмахиваясь от собственных мыслей. — Ну, щас… типа… — Рома резко выдохнул через нос, неловко потрогал мочку уха.              Антон успел немного запыхаться после своего длинного монолога, большую часть которого его собеседник, увы, прослушал. Скептично приподняв брови от такой перемены в настроении одноклассника, он не сразу понял, что тот… да не может быть такого…              Антон медленно моргнул, вслушиваясь дальше:              — Пацанское слово. Не буду трогать… Э-э. Унижать там. Всё. Нормально всё. Но без ментов только. — Рома так и не посмотрел на Антона, уткнувшись взглядом в свои потёртые кроссовки, хотя поза оставалась всё такой же непринужденной.              Антон замолчал, изучая его. Впервые он видел, как Рома скомкан. Он разве вообще может таким быть? Да этот парень не стеснялся сигареты на стоянке около школы о кроссовки тушить или стрелять те же сиги у каждого парня, заходящего в туалет. Какие заслуги ещё были у Ромы? Грязнословил он, воровал, принимал… Ладно, это Антон сам додумал, но со сбытом он был связан напрямую. А тут он…? Невнятно извинялся? Перед Антоном? Ну, разрыв шаблона по всем фронтам. Ему даже показалось, что его снимает скрытая камера или от усталости у него уже крыша едет.              — И что, всё? — наконец спросил он холодно. — Ты думаешь, словом пацана это замажешь?              Рома резко поднял голову. Глаза сверкнули, хоть и не со злостью, но с гневным возмущением.              — Я же сказал! — прорычал он, но тут же сдался, голос снова стал тише. — Не трону я тебя. Чего тебе ещё?              Антон всё так же вглядывался в Рому, словно пытаясь разгадать подвох. А потом, неожиданно для себя, усмехнулся. Слабо, нервно, но усмехнулся.              — Оставь извинения себе, — сказал он. — Мне не надо.              Лицо, усыпанное веснушками с прошлого лета, вдруг разгладилось в искреннем непонимании того, что только сказал Антон. Рома будто всем своим видом спрашивал: «А что тебе надо?». И это глупое выражение лица так смешило, что блондин вновь нервно улыбнулся.              — Как же у тебя всё просто. — Антон снял очки и потер глаза. — Я поражаюсь, правда.              — Ну, а что я сделать-то ещё могу?       Рома проследил за тем, как блондин аккуратно протирает свои очки о жилетку. Каждое движение было выверено: лёгкое движение ткани, поправление оправы, и вот очки снова на своём месте. Рома приметил, что до этого момента взгляд Антона был словно в расфокусе — мутный, нечёткий, будто смотрел сквозь Рому, а не на него.       — А у вас разве не остаются должными или типа того?              — Охуел? Фраерам я ничего не должен. — Но Рома быстро стих и задумался, и Антон понял, почему. — Мир? И ты, типа, не злишься?       Петров закусил губу и, приподняв брови, пожал плечами, следом чуть более оживленно говоря:              — Я прощать тебя не собираюсь, но и жить спокойно хочется. Не хочу, чтобы до родителей наша драка дошла. И не хочу, чтобы дошла тем более до Тихонова.              — Так тебя сам Тихонов парит, или чё? — Рома почесал щёку.              — Не суть дела. Но Тихонов тот ещё…              Во взгляде Ромки вдруг вспыхнуло понимание, а в воздухе повисло какое-то приятное чувство сплочённости. Кажется, что они нашли точку соприкосновения.              — Да сука он.              — Ага. — Антон хмыкнул, спрашивая тише. — Это же он, наверное, характеристики заполняет?              Рома задержал взгляд на Антоне дольше обычного, и в его глазах, всегда колючих и насмешливых, вдруг промелькнуло что-то такое приветливое и задорное. Уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки.              — Да, ебать, он мне всё личное дело своими автографами расписал. За всё про всё на свете. Мусор, блять, непереработанный.              Антон посмеялся, хотя прекрасно знал, что не будь он вымотан этим самым комиком, то точно бы счёл его высказывание оскорбительным. Теперь, когда они, кажется, услышали друг друга, Антон в самом деле почувствовал себя по-настоящему усталым.       Он осёкся и вдруг посмотрел на Рому как-то по-другому.       А ведь и правда… Зачем он с этим маргиналом беседы светские ведёт? Разве ему не пора?              — Хорошо, что хоть отстал, когда Матюхин зимой пропал.              Упоминание пропавшего ребёнка как-то окончательно убило в Антоне желание и дальше возиться с Ромой. Он вдруг так чётко вспомнил лесной массив, стоящий почти на пороге его дома, что желание вернуться побыстрее домой, до темноты, победило в нём. А ещё теплилось в нём желание нырнуть под одеяло и забыться в сладком сне, перед этим выпив кружечку горячего чая. Рому он больше не слушал, и интересен он ему уже особо не был.              — Надо же… — шепнул он, внезапно ощутив противный холодок под лопатками. Рука сама потянулась к телефону, проверить, не слала ли мать сообщений.              Рома, всё ещё топтавшийся в стороне, что-то пробормотал про «менты работу делать не хотят». Мысли метались между образом пропавшего мальчишки и своей младшей сестрой, которая последние несколько дней ужасно истосковалась по улице, пока болела.              — Я пойду, — перебил он Рому, резко вскинув голову. — Меня там ждут.       — Кто? — по инерции спросил Рома, но, судя по взгляду, ему не было реально интересно.       — Полина.