Темиртау

      Поначалу Антону казалось, что для Ромы перебитое лицо — обычное дело, но, видимо, избитый Пятифанов оказался слишком уж необычным зрелищем для большинства одноклассников. Да, речь шла о тех днях после их драки в подвале. За пару дней после возвращения в школу Петров успел заметить: если на Роме и появлялись новые раны, то они не выглядели как побои — никаких разбитых губ или желтоватых синяков под глазами, поэтому глазели на Ромку часто.       Но, что интересно, у самого Антона лицо пострадало не так сильно, как торс. И хотя мама молчала, но зашуганный вид собственного сына не мог не нарушить её душевный покой окончательно. До того, как Антон вновь вернулся в школу, она с него взгляда не спускала и стала строже, чем прежде. Скрывать остальные побои стало в разы сложнее. Метаясь от безысходности и страха быть пойманным во время переодевания или в бане, Антон запирался в их скромной умывальной комнате с рукомойником и зеркалом на пару. Он обречённо осматривал своё отражение, а то неприветливо глядело в ответ.       Сняв майку, он рассмотрел получше фиолетовые и желтоватые пятна, боясь лишний раз даже прикоснуться к ним. Любой резкий вдох отдавался тупой болью, поэтому держать лицо за столом во время ужина было так сложно.              Тогда он решил прибегнуть к крайним мерам. Антон впервые взял в руки мамину косметичку и там, среди старых тюбиков и пудрениц, он нашёл спасительный тональный крем. Плотный, стойкий, словно краска, а ещё совсем не подходящий к бледному лицу Антона, но делать было нечего. Антон осторожно растер его по самым заметным синякам, стараясь не надавливать лишний раз. Надежда была на то, что мама не будет приглядываться слишком внимательно.              Так, вечерние проверки состояния живота стали рутиной, а вот к редким выходам в магазин, всегда с оглядкой, Антону было привыкнуть сложно. Пускай он храбрился своей победе в драке, но после того, как Ромка сказал ему на поле, что мира между ними ему не видать, Петров подсознательно стал опасаться Пятифанова в любом его проявлении. Храбрился-храбрился, а как увидит знакомый силуэт — так сразу всё нутро напрягается.       А когда Антон вернулся в школу… Казалось, будто все вокруг знали, что произошло, и смотрели на него с жалостью или пренебрежением, особенно когда полились Ромины издевки. Этот страх быть объектом чьих-то насмешек, быть жертвой, терзал. Но что странно, так это то, что в поведении Ромы не читалось напряжения от нахождения в классе. Рома легко находил общий язык почти со всеми: крепко жал руки парням, обнимался при встрече, вместе курил на переменах и дурачился во время уроков.              У Антона начало складываться ощущение, что мало кто в самом деле опасался Пятифанова или обходил его стороной. Ведь никого, кроме Антона, Рома не запугивал, не издевался и будто бы не питал интереса. Все знали, что Рома вспыльчивый, но ему было лениво порой даже оторваться от парты на перемене, а караулить кого-то так тем более. С этого момента что-то начало не складываться. Да, он уже понял, что Рома на самом не всесильный, но сейчас, стоя с ним один на один в туалете, ни хрена это осознание не помогало.              Пару раз мигнувшая лампочка над головой пустила неприятную рябь по линзам очков. Антон и Рома стояли в том же туалете, где только что собачились последние полчаса, пока вроде бы даже не сошлись на общей неприязни к Тихонову.       Антон рассеянно нажимал на кнопки телефона, стараясь отыскать нужный контакт в своей телефонной книжке. Неприятный сквозняк студил запястья, и словно нарочно, чтобы припугнуть, он захлопнул приоткрытую форточку туалета. Однако, Антон не обращал внимания ни на игры ветра, ни на воцарившуюся тишину после своего ответа. Он уже вот-вот хотел уходить, но навязчивое желание дозвониться до мамы одолевало его. Только со второго раза парень сумел найти нужный контакт, но тут его уже отвлёк кашель. Антон оторвал взгляд от маленького экранчика и понял, что его одноклассник всё ещё стоит рядом и, кажется, уходить не собирается.              Антон молча посмотрел на Рому и нажал зелёную кнопку, тут же поднося трубку к уху. В ответ раздались гудки и роботизированный голос девушки-автоответчика. Что ж, мама не впервые игнорировала звонки. Антон сбросил вызов и попробовал позвонить ещё раз.              Пока шли гудки, он кивнул Роме:              — Что ты сказал? — Антон опустил взгляд, вслушиваясь в телефонную трель, пока Ромкин голос, поскрипывающий и низковатый, в конец не заглушил её.              — Куда с Полинкой намылился? — Пятифанов произнёс это вроде бы безмятежно, но он расправил плечи и выкатил грудь. Теперь Рома до боли походил на расхохлившегося петуха, готового гордо отстаивать территорию и свою ничтожную честь.              Он метнул на Антона взгляд с ноткой вызова. В ответ же его оглядели с явным скепсисом и вздохнули, продолжая пытаться дозвониться. Однако толку не было, как и от дальнейшего диалога с Ромой. Антон сбросил вызов, отвернулся и набрал номер вновь.              — Она хочет провести мне экскурсию по посёлку. Я тут не помню уже ничего. — после очередного гудка Антон кинул телефон в карман брюк и неохотно уточнил: — А что?              — Да просто интересно, куда ты с нашей первой скрипкой школы решил свалить. Ты ж не на свиданку с ней собрался? — Рома натянул лыбу, и Антон слегка сморщился от того, с какой ехидной интонацией это было произнесено.              — Мне это неинтересно, — бесцветно отозвался он.              Антон старался держаться отстраненно. Пускай их диалог был беззлобный, но нельзя было забывать, что именно из-за Ромы его живот рвало и метало, а привкус желчи не сходил с языка около суток. С таким, как Рома, нельзя было общаться. Нет, это было бы до ужаса глупо. Неважно, какие у него были обстоятельства. Нужно мыслить здраво!              Но даже так Пятифанов был забавен в своей манере выражения мыслей, и Антону, не привыкшему к деревенскому говору или такой колоритной манере, было странно и одновременно забавно слушать его. Тихонов был той ещё занозой, и это правда, но Антона уже вовсю одолевал стыд из-за собственного смешка над ним. Это ощущалось так, словно он опустился до его уровня, уровня Ромы. И хоть в реальности он посмеялся практически беззвучно, но внутренний голос твердил обратное: это было очень громко и неприемлемо.              Антон вновь засобирался. Он уже разворачивался, чтобы подобрать рюкзак и уйти, но тут Рома, словно почувствовав, что упустит момент, заговорил снова.              С лёгким прищуром он вскинул брови:              — Неинтересно ему, — хохотнул Пятифанов. — А тебе вообще что-нибудь интересно, как всем нормальным людям?              — Нормальные люди — это как ты? — спокойно произнёс блондин, его голос был ровным, но с явной ноткой сомнения.              Удивительно. Едва они успели поднять белые флаги, как уже начинали цепляться за слова друг друга.              Рома в ответ скривился, словно от неприятного вкуса.              — Ага. — Он окинул Антона взглядом, и в его глазах блеснуло что-то странное. — А то ты с каждым разом реально на гребня всё сильнее смахиваешь.              Вот же подонок!              Петров почувствовал, как его рубашка под жилетом совсем взмокла, а холод обморозил кожу. В ту секунду, он ощутил себя старой сморщенной губкой, которую бросили на дно раковины с застоялой водой. Такой маслянистой с жирными каплями, что даже руки отмыть было сложно. Отвращение пропитало Антона.              У Ромы явно был талант вывернуть любое слово так, что у него скручивало живот. То, как «осторожно» Рома выдвигал свои предположения об Антоне совсем не говорило о том, что он шутил. От таких, как Рома, подобное услышать было просто отвратительно.       Антон сразу отбросил мысли о двоякой натуре Ромы, представив, какие гадкие картинки могли замелькать у такого отбитого перед глазами, а может и нет. Но даже так речь Ромы часто бывала пошлой. Грязной, особенно когда он действительно хотел задеть. Например, сейчас. Если честно, в такие моменты Антону хотелось вымыть его поганый рот с мылом и вручить книжку для детсадовцев, чтобы обучить хотя бы толике элементарных манер.              Да и что это за логика такая? Антону неинтересна самая красивая девочка в классе и нет желания кулаками помахать? С ним явно что-то не так!              И снова провокация.              — Как девка. — Рома усмехнулся. — Тебе бы на физкультуру почаще ходить. Мышцы подкачать, а то ведь нихера сдачи дать не можешь. — Он сделал паузу, наблюдая за реакцией Антона. — …А ты, кстати, получается, у нас раньше бывал?              Слова вылетели раньше, чем Антон успел их остановить, продиктованные тем самым странным, неприятным чувством, которое Рома вызывал.              — Я буду лучше голову качать, — тихонько промолвил он и слегка поправил очки на переносице, делая это медленно, нарочито, чтобы показать, что его не задели, хотя голос всё-таки выдавал. — Приезжал. К бабушке пару раз. До класса четвёртого. Мы не общались с тобой никогда, если ты к этому.              Взгляд Пятифанова охолодел в конец, а приятная улыбка сошла с губ так быстро, словно её никогда и не было.              — Н-да? Не шибко тебе это помогает. До хрена читаешь, а мямлишь хлеще нашего Рыбкина. Только вот по нему логопед плачет. А ты? Чё? С меня так ссышься?              И где же был тот самый парень, высмеивающий Тихонова с горячей улыбкой? Неужели стоило Антону обмолвиться о Полине, как из Пятифанова как, из колотой раны, желчь потекла фонтаном? У них ведь поначалу даже получилось, как показалось Антону, выйти в диалоге на приятную ноту без наездов и обещаний Ромы ему врезать. Хотя то, что Рома принижал Константина Владимировича, уже говорило о нём как о человеке. Грош цена уважению и дружбе этого парня, когда любая соринка могла качнуть Рому в противоположное русло. Самый настоящий ребёнок.              Решив всё-таки не пускать ситуацию вновь на самотёк, как сегодня утром, Антон заговорил:              — Послушай, — он смягчил свой тон, и будто бы это даже подействовало, ибо напряженность в лице Ромы поубавилась. — Мне не нравится, куда это всё опять идёт. Полина правда хорошая. Я не знаю, что между вами…              — Между нами всё нормально, — твердо вставил парень.              Антон помолчал, сверля одноклассника взглядом. Похоже, что всё-таки что-то в их отношениях в порядке не было.              — Я знаю. — Он кивнул. — Я знаю, что вы друг друга давно знаете. Но Полина моя первая подруга здесь. Я ей очень благодарен, — он сделал небольшую паузу, подбирая слова, которые звучали бы искренне и без наигранности, — если у тебя есть твои… пацаны, то я пока не могу подобным похвастаться.              — Да тебя хуй кто из пацанов захочет к себе брать, снегурка. — Хулиган ухмыльнулся, а Антон изо всех сил постарался сохранить спокойный вид, сдерживая подступающее раздражение.              — Я один. Она мне помогла, когда мне было тяжело, ибо я не одному тебе тут не нравлюсь. — На этих словах Петров опустил взгляд, не приметив, как ехидная усмешка Ромы плавно испарилась с лица. — И я не хочу, чтобы она чувствовала себя ещё и неловко из-за меня. Или из-за нас. Я просто хочу дружить, а не сходить с ума от одиночества здесь.              Антон старался говорить предельно ясно, избегая в этот раз каких-либо двусмысленных фраз, чтобы Рома не смог вспылить даже из-за мелкой ерунды. Парень вновь посмотрел на него и оторопел, когда Пятифанов глядел на него так — пристально, внимательно и без эмоций. У Антона складывалось ощущение, что за этим взглядом таилась неминуемая угроза. Он думал, что безмолвное выражение лица — это лишь лёгкая пауза перед взрывом Ромкиных эмоций. Его пристальный взгляд смущал и загонял в угол, спутывая мысли, поэтому Петров быстро опустил взгляд на свои лакированные туфли.              — Если ты что-то там… имеешь к ней, или она к тебе, или ещё что-то, — он поднял руки в успокаивающем жесте, — это ваше дело.              Он взглянул на Рому, ожидая реакции, но уже совсем поник, увидев ещё раз то затишье в его взоре. Ох, как же Антона мучили эти два зыбких люцерника. Прямо-таки бездушные бескрайние поля под Темиртау, стелящиеся ковром после мартовской оттепели.              И, говоря вновь о Ромином взгляде — Антон не был в курсе, что так Пятифанов слушал. Правда. Только так он действительно внимал чужим словам, и неразрывный зрительный контакт был его привычкой, даже можно сказать, жестом вежливости.              Рома выслушал. Сложно было понять, какие точно мысли скрывались по ту сторону, ибо взгляд его был таким же непроницаемым. И всё же он не перебивал, не усмехался. Когда Антон закончил, то парень неохотно кивнул, словно сделал ему одолжение.              — Ясно. Понятно, — произнёс Рома. Его голос был преисполнен какой-то жуткой неохотой говорить с Антоном.              И последний не понимал, с чем было связано то, почему Рома так быстро прекратил этот спор, но жизнь его уже научила не задавать лишних вопросов. Лучшее поскорее разойтись на мирной ноте, чем дождаться очередной дурной идеи от Пятифанова.              Рома сделал паузу, словно обдумывая, стоит ли говорить что-то ещё. Затем в его глазах снова что-то мелькнуло, и на Антона глянули особенно пристально.              — Ты можешь с ней дружить, можешь с ней болтать, — добавил он, следом говоря уже с нажимом. — Только без всякого «сюсю-мусю». Понял?              Антон опешил, но не показал этого. Смысл то Антон понял, только в глазах ревнивого Пятифанова могло сойти что угодно за эти «сюсю-мусю». Это была та самая туманная формулировка, как и остальные, которые Рома любил использовать, оставляя поле для интерпретаций и возможных будущих нападок.              — Понял, — устало ответил Антон.              — Ты точно, блять, понял? А то будет как в прошлый раз, — вновь взъелся Рома, но его быстро успокоили.              — Да-да, я понял. — Он взглянул на свои наручные часы. Время поджимало.              Как же теперь наиболее вежливо отцепиться от Пятифанова и уйти? Хотя что важнее — их конфликт был наконец-то исчерпан. Теперь у Ромы не будет причин его донимать. Так ведь?              Тут Антон почувствовал, как напряжение в плечах немного спало, особенно когда Рома перестал так пристально смотреть. Этот диалог оставил ощущение, что за ним ещё будут наблюдать, однако это был идеальный момент, чтобы побыстрее выйти из этой затянувшейся беседы.              Рома слегка замешкался, и тут встрял Антон:              — Всё, — добавил Антон, делая шаг назад, чтобы начать отдаляться. — Пока.              Он не стал ждать ответа. Повернувшись, Антон почти бегом направился прочь. Его шаги были быстрыми, почти суетливыми. В душе стало теплиться приятное чувство облегчения. Оно грело грудь, но холодило пальцы рук из-за остатков страха после этой перепалки с Ромой. Но, слава Господу, они поговорили! Больше никаких бессонниц на почве страха получить затрещину от Ромы, никаких перебранок и вредительства.              Шаг стал лёгким, настолько, что Антону показалось, что ещё немного, и он взлетит. Последний пролёт лестницы Антон преодолел практически вприпрыжку, тут же оказываясь перед раздевалками. Он снял свою куртку с крючка и быстро повязал шарф, глядя на себя в небольшое зеркальце в раздевалке. Шапку вынули из рукава пуховика и наспех нацепили на голову, после сразу бросаясь наутёк и застегивая молнию по дороге.              И именно в эту минуту к Антону пришло сознание того, что, если их конфликт исчерпан, то придется вернуться в рутину. Он ведь хотел отвлечься от мамы с отцом любым способом, и, по своей сути, его желание исполнилось, но недолго музыка играла. Пока он чувствовал мнимую победу над Ромой после потасовки в подвале или взволнованный взгляд Полины на себе, то все эти события дома слегка, лишь на толику, казались Антону не столь ужасными. Не то чтобы Антон взаправду будет скучать по Роминым издевкам, но теперь предстояло найти себе новый объект внимания.              Антон решил, что, пускай, он даст себе фору насладиться этим чувством победы над Ромой. В любом случае, что-то подсказывало, что на спокойную жизнь в этом местечке сложно было рассчитывать.              Сидевшая на входе вахтёрша отвлеклась от судоку, когда услышала приближающийся топот ног. Она едва успела поднять глаза, как мимо тут же прошмыгнула долговязая фигура, сотрясающая железную перегородку на входе. Её лицо, покрытое морщинами, скуксилось подобно изюму.              — Молодой человек, не бегать! Взрослый лоб же! — недовольно проскрипела она.              — Извините! — крикнул Антон, перед тем как скрыться за парадной дверью.              Едва Антон приоткрыл вторую дверь тамбура, как лицо слегка обморозило, но так мягко, что он даже не сразу понял, что на улице вновь выпал снег. Он вздохнул полной грудью, замечая идущий изо рта пар.              Парень остановился на крыльце школы не в силах оторвать взгляда от неба. Он наконец-то слышал не свой беспокойный внутренний голос, а смех детворы с площадки, пение птиц и лёгкий, но приятный фоновый шум. Разве Темиртау не казался ему до этого момента бесцельно плывущим в рутине посёлком? Нет, жизнь в самом деле кипела! Кипела в этом самом посёлке, и больше он не казался таким уж безжизненным. Особенно таковым он больше не казался, когда взгляд Антона коснулся девушки, стоящей у крыльца школы.              Только что выпавший снег, пушистый и ещё совсем не тронутый, лежал на земле ровным белым покрывалом. Полина скромно ютилась под навесом, наблюдая за тем, как он тает в лужах. Хлопья были такие большие, что напоминали, скорее, мягкое перьевое одеяло или облако, в которых хотелось зарыться с головой. Это был тот самый снег, от которого не морозило руки и из которого выходили самые лучшие снежки. Младшие, решившие не упускать такую возможность, уже вовсю визжали на площадке, загребая снег друг другу в капюшоны.              Заметив Антона, девушка расплылась в улыбке и тут же тронулась с места. Не успел парень поднять руку в приветственном жесте и поздороваться, как ему тут же вручили футляр со скрипкой, а самого взяли под руку. Как своевольно!              — Извините, Антон Борисович. Я сегодня в весенней обуви, и чувствую я, что по дороге точно где-то навернусь. Гололёд жуткий. — Одноклассница хмыкнула, трогаясь в сторону калитки и цокая каблучками по льду.              Антон, немного растерявшийся от Полининого настроя, не сразу смог как-то среагировать и пошутить в ответ. После стольких месяцев скитаний вести непринужденный диалог было иногда сложно и волнительно, особенно, когда искренне хотелось подружиться. Подружиться с таким человеком, как Полина. Хотелось ощутить себя понятым, принятым, а главное — поговорить о чём угодно. Даже о жутком гололёде.              Слегка нервничая, он прокрутил последние события в школе из их повседневной жизни и вспомнил их уроки литературы. Нет (Антон мысленно перекрестился), не то совместное задание с Ромой. Он вспомнил их учительницу, которая гнусавила и выглядела очень карикатурно из-за орлиного носа, маленьких очков и зубов навыкат. Напоминала мышку, которая зарывалась в своих книгах, а потом с излишним восхищением отзывалась о глубине каждого прочитанного произведения. Антон в целом был удивлен, как такая, как она, ему с Ромой поставила хорошие оценки.              Решив, что изобразить пародию будет неплохой идеей, Антон тихонько и неуверенно посмеялся, тут же привлекая Полинино внимание. Набравшись сил, он заговорил, стараясь звучать как можно более непринужденно:              — Ну-у-у, Полина Олеговна, — протянул Антон, сдвигая очки на кончик носа, — вы совершенно правы. Это — аллегория! Вы, в своей весенней обуви, как символ надежды. А гололёд — символ всех наших врагов, которые пытаются сбить нас с ног! Вам пытаются помешать, чтобы вы не смогли со мной прогуляться! Но вы же умная. Вы же анализируете эту ситуацию. Прямо как в том произведении, где герой… ну, там, где он тоже падает, но потом встаёт. Только вот у вас, кажется, и вставать нечем будет, если вы навернётесь и ноги переломаете! Ты зачем уже туфли с каблуком надела?              Он закончил, слегка смущённо улыбнувшись, и ожидая, что скажет Полина.              Повисло секундное молчание, во время которого они смотрели друг на друга чуть удивлёнными взглядами. Полина словно во времени застыла с какой-то полуулыбкой на губах. Тут Антон уже начал волноваться, что оплошал, что его шутка была не просто глуповатой, а просто-напросто плохой, но девушка прыснула в кулак, отвернувшись.              — Тогда будем красться до нормальной дороги под ручку, — промолвила она.              У Антона аж от сердца отлегло!              — Падать тоже будем вместе? — он обхватил запястье девушки, чтобы та смогла пройти по луже, уже успевшей заледенеть.              — Да! Знаешь, этой зимой я ещё не разу не поскользнулась. Думаю, что надо закрывать традицию. — После этих слов Полина так громко взвизгнула, поскальзываясь и хватаясь за Антона с такой силой, что тот сам едва устоял на ногах.              — Боже, а можно не со мной традиции закрывать?! — крикнул Антон, ибо в ушах зазвенело от чужого вскрика.              Со стороны парочки раздался смех, потонувший в визгах младшей школы. Калитка громко звякнула позади, стукаясь о забор и сбрасывая с него часть налетевшего снега. Антон остановился на развилке и обратил взор на своего экскурсовода.              — И куда мы пойдём?              Полина тоже остановилась, прищурившись и оглядывая окрестности. Помпон на шапке покачивался из стороны в сторону. Её брови слегка сошлись на переносице.              — Хм… — задумчиво протянула она, — я… я не знаю.              — Вот же ж! А ещё экскурсоводом назвалась! — Антон слегка толкнул девушку в плечо. — Не стыдно?              — Эй, я себя так не называла! — Парня толкнули в ответ. — Это ты меня сам так назвал! Дай подумаю немного…               В её голосе промелькнула тень сомнения. Погода для прогулки будто бы располагала, особенно когда лицо совсем не морозило от холода, но перспектива промоченных ног была не очень приятной. Кроме того, порывы ледяного ветра периодически пробирали до костей. Не хотелось, чтобы их экскурсия переросла в сопли, кашель или часовые паровые бани под одеялом.              Взгляд скользнул по белоснежному полю, затем остановился на небольшом ларьке, или скорее магазинчике, приютившемся у самого края от школьной территории. Голубая вывеска и теплый свет, пробивавшийся сквозь мутное стекло и извилистую белую решетку, обещали что-то уютное и, главное, сухое.              — Знаешь, что? — её лицо прояснилось, и уголки губ приподнялись в едва заметной улыбке. — Может, для начала зайдём туда? Начнём с чего-то поближе. Там продают очень вкусные тарочки. Может, попробуешь? Ты ведь совсем не поел сегодня на обеде.              Антон с любопытством перевёл взгляд туда, куда указывала Полина. Лёгкое разочарование тут же сменилось интересом. Звучало заманчиво. Желудок и правда уже совсем изнылся за целый день и прилип к позвоночнику.              — А что такое «тарочка»? — поинтересовался Антон.              — Это булочка с вареньем из черёмухи.              Во время обеда, когда Рома облил его киселём, у него не осталось желания и дальше делать вид, что всё в порядке и продолжать есть. Тогда он соскочил с места как ошпаренный, кинул тарелку с толчёнкой на сдачу и сбежал молча в туалет. К сожалению, оттереть пятна так и не вышло.              — Ну, тогда давай, — кивнул парень. — На первый раз я прощу ваш непрофессионализм, как экскурсовода.              Полина, слегка прищурившись, показушно похлопала ресницами, стараясь продемонстрировать своё полное равнодушие к чужим словам.              — Если вы будете и дальше акцентировать внимание на мнимой некомпетенции моих услуг, — её голос стал чуть твёрже, но всё ещё звучал вежливо, — то вы можете покинуть нашу экскурсию в любой момент. Мы не держим неблагодарных слушателей.              — Деньги возвращаются? — тут же с азартом парировал парень.              — Нет, — ответила Полина, и в её голосе появилась явная нотка веселья, — они взимаются в виде дополнительной платы. В качестве компенсации за потраченное время на столь неблагодарных туристов.              Они одновременно повернули к яркому свету ларька, оставив позади их привычную тропу до дома. Как оказалось, Антон и Полина жили в одной стороне, а значит, их общение могло не закончиться на пороге класса. Возможно, им даже удастся немного поболтать, пока они не дойдут до ближайшей развилки между домов.              Подходя всё ближе к магазинчику, Антон стал ощущать навязчивый запах выпечки и жаренного масла. Что ж, несмотря на его стойкость, пахло и впрямь аппетитно.              Антон оглядел здание. Киоск пережил немало нападок местных школьников, судя по оторванным дощечкам и кучи надписей, обрамляющей его периметр. На фасаде — выцветшая вывеска с названием, написанным простыми, но четкими буквами: «Журавушка», а рядом — окошечко, в котором мелькали силуэты упаковок и бутылок. Оно было закрыто, но ещё утром идущие в школу дети толпились рядом, чтобы купить что-нибудь перекусить перед первым уроком. Сейчас же сбоку от ларька была открыта дверь, через которую каждое утро попадала вовнутрь продавщица, и через которую намеревались пройти Антон и Полина. Темная металлическая дверь встречала гостей слегка оборванным плакатом местной дискотеки в ДК и кучей бумажек с отрывными номерами, авторы которых вечно что-то продавали.              Китайский колокольчик, висевший на входе, запел. Пара зашла вовнутрь, и Антона сразу привлекла эта мягкая мелодия, раздавшаяся едва ли не у самого уха. Девушка прошла дальше, пока Антон нерасторопно обтирал ноги о тряпку на входе. Она была грязной, хлюпающей и явно не исполняла поставленную задачу, но менять её как-то особо не спешили.              Пространство внутри было небольшим. Вдоль стен располагались стеллажи. На них рядами выстроились продукты: утренний хлеб, упаковки макарон, пакеты с разнообразными печенюшками, яркие упаковки жвачек и мелких шоколадок; бутылки с алкоголем, отражающие тусклый свет. Где-то рядом виднелись сигареты, аккуратными рядами.              Видеть табак прямо на прилавке было обычным делом для детей того времени. Никто и подумать не мог, что демонстрация сигарет на витрине или курение в общественных местах станут незаконными. Поэтому пока каждый желающий — от взрослого до ребёнка — мог спокойно разглядывать пачки, не отягощённые в своём дизайне гадкими изображениями болезней, сопутствующих курению, и кричащими названиями этих заболеваний. Всё было беззлобно и цивильно.              Воздух стоял густой, пропитанный смесью ароматов: терпкий запах чёрного чая, сладковатый аромат конфет и песочного печенья, легкий привкус сигаретного дыма. На полке за прилавком Антон сразу приметил источник табачного амбре в виде пустой банки с бычками, и крышки, в которой тушили эти самые сигареты. На прилавке рядом с кассой возвышались торговые весы с круглым циферблатом и красной стрелкой. В углу, на холодильнике, прилепился небольшой телевизор, показывающий тусклое изображение — скорее всего, какой-то местный канал. От него исходило тихое гудение, а из колонок периодически раздавался наигранный смех.              Вскоре всё-таки показалась тучная женщина, вынырнувшая откуда-то из полумрака. Ей было, пожалуй, за пятьдесят, а может, и ближе к шестидесяти. Лицо её было морщинистым, а взгляд — усталым. На ней был видавший виды рабочий синий фартук и махровая шаль.              Женщина неспешно окинула взглядом двух зашедших, но в частности Антона. Прямо впилась своими тусклыми голубыми глазками, явно удивлённая столь необычной внешностью.              — Здравствуй, Полина. — Она кивнула девушке. — А что за мальчик с тобой?              — Здравствуйте. Это мой одноклассник. — Полина отошла в сторону, рыская в поисках чего-то вкусного. Она слегка покачивалась на носочках вперёд-назад.              Продавщица привалилась к своей стойке, после чего с прищуром поинтересовалась:              — Молодой человек, вы ведь приезжий? — её лицо разгладилось, а руки поправили шаль на плечах.              — Да, приехал не так давно. — Антон кивнул, после снимая очки, чтобы протереть запотевшие стёкла.              — А-а, ну, ясно-ясно. А то смотрю я, что-то лицо совсем незнакомое. — Женщина заулыбалась. — Вы у нас впервые или к родственникам заглянули?              — У меня бабушка раньше тут жила, и мы переехали в её дом. — Антон взглянул на Полину, присевшую около застекленной витрины и разглядывающей шоколадки. — Вот недельки три тут уже.              — А чегось переехали? Как бабушку звать?              — Просто так сложилось. А бабушку звали Наталья Сидорова.              — Сидорова? — лицо продавщицы вытянулось, а она сама наклонилась чуть ближе, разглядывая Антона повнимательнее. — Так у неё же дочка! Каринка звать. Она в Москву жить уехала. Приехала обратно, что ли? А ты что? Сынишка её, выходит?              — Выходит, что так. — смущенно улыбнулся Антон.              — Ох, вот это встреча! А высокий какой! Ты в папу, наверное, такой? — женщина покачала головой. — Надо же… Беленький весь ещё такой. А я помню, вы когда-то летом приезжали, то соседки ваши говорили, что мальчишка у Карины такой светленький-светленький. А Каринка-то сама темноволосая, да и глазки темные. У тебя папа тоже блондин?              — Ростом в папу, ага. — Антон взялся руками за лямки рюкзака. — А волосы такие от альбинизма.              — Чего-чего?              — Альбинизм. Болезнь такая, когда пигмента не хватает.              — О-ох, батюшки. Болезнь даже! Бедняжка. Это всё из-за загазованности в Москве, наверное. Экология там всё-таки ужасная. Грязный город. — Рот в удивлении прикрыли рукой. — И что? Не лечится совсем никак?              Антон не сдержал усмешки от столь наивной фразы:              — Нет, это навсегда так.              — Н-да, вот дела! Чего только не бывает. — Она помотала головой. — Надо Полинке взять тебя в театральный кружок на Новый год.              Антон нервно улыбнулся, предчувствуя, какая роль будет ждать его в постановке. Не в первые в жизни его приглашали сыграть в выступлении от класса под новый год.              — «Снежную королеву» поставите. — Парень хотел уже возразить, но вовремя смолк, услышав не то, что ожидал. — Тебя ведь под Кая гримировать даже не надо! А дочурка Смирновой Герду сыграет.              — …Вы о Кате? — Антон чуть чаще заморгал, явно удивленный таким предложением. — Она в театральный кружок ходит?              — Да, частенько потом выступает у вас. На линейках там, или в Доме культуры.              — Мама её заставляет, — шепнула с усмешкой Полина откуда-то снизу.              — А тебя, Полин, папа не заставлял? — с ноткой строгости отозвалась продавщица, а девушка тут же захихикала, видимо, рассчитывая, что её не услышат. Женщина помотала головой и вновь взглянула на Антона. — Ну, симпатичный ты парнишка, ничего не скажешь. Но так ведь и не сразу поймёт мужик — от него сынишка или нет. Папка если темноволосый и мама тоже, а ребенок совсем непохожий. Как тебя хоть звать-то, Кай ты наш?              — Спасибо. — Ощущение от беседы под конец как-то смазалось. — Антон. Антон Петров.              — Хорошее имя. — Тётенька взглянула на Полину, которая всё ещё разглядывала витрину. — Тяжело после такого города в маленький посёлок переезжать. Красиво там, наверное, в Москве? Мало у кого получается жить остаться, особенно-то в столице. Говорили, что вернётся твоя мама рано или поздно... Тяжело женщине там одной, а особенно с ребёнком.              Неприятное чувство в груди разрослось лишь сильнее. Как-то странно говорила это бабушка сейчас. Вроде бы и не оскорбляла, ничего не утверждала, но с каждой фразой, лёгкий флёр иронии начинал пропитывать её речь. Она что, думает, что их папа бросил? Поэтому мама в отчий дом вернулась?              За маму стало обидно, и намного понятнее, почему она твердила Антону не рассказывать посторонним о их проблемах дома. Такой бабушке расскажи чего лишнего — сразу весь посёлок прознает и шушукаться будет. Возможно, в больших городах спор из избы вынести можно было — людей много, времени сплетничать нет, но не здесь. А люди в таких местах обиженные настолько, что подгадить другому приносило отдельное удовольствие.              — Мы с папой приехали, — серо отозвался Антон, перебив тётеньку на полуслове.              — Чегось? — собеседница захлопала невинно глазами.              — Просто родителям жить надоело в городе.              Полина выпрямилась и взглянула на Антона в немом вопросе.              — Ох, вот оно как. Ну, на этот случай и присказка есть. Где родился — там и пригодился. — На мгновение голос дамы смолк, но тут она вдруг что-то вспомнила и заговорила с тем же запалом. — Слушай, а ты ведь не знал, наверное, но до того, как мама твоя в Москву уехала, то у неё тут такой жених завидный был! Ох, сколько же за ней мальчишек бегало!              Антон, услышав последнюю часть, инстинктивно опустил взгляд вниз. Запертый в дальний угол рой мыслей тут же взбаламутился, зашумел, закричал, а оборона Антона начала сдавать. Его бросило сначала в холод, а потом в жар. Былое раздражение и уверенность отстоять маму в разговоре тут же утонули под гнётом назойливых мыслей.              Пусть эта тётка замолчит. Не нужно ему ничего рассказывать. Не хочет он ничего слушать про долбанного Тихонова. Ну, хотя бы не при Полине!              Пальцы сами собой начали находить мелкие неровности на коже. Антон машинально принялся ковырять ногтем заусенец на большом пальце, ощущая, как кожа под ногтем неприятно царапается. Потом перешел к указательному. Все это происходило неосознанно, пока он пытался подобрать слова, чтобы ответить.              Полина, чей интерес до этой минуты был полностью во власти сладостей, теперь с недоумением разглядывала чужие руки. Реакция Антона показалась ей странной. Это какая-то его особая манера думать? Уголки её губ совсем опустились, когда царапающий кожу ноготь вдруг окрасился в алый цвет. Алая бусинка, выскочившая на месте заусенца, размазалась, окрашивая пальцы в тот же цвет.              Антон чувствовал, что его стали раздевать против воли и раскатисто хохотать, прямо перед толпой. И это чувство было знакомым, противным. Прямо как с потешающимся над ним Ромой.              Но тут звонкой голос вдруг разгладил шум мыслей:              — Тёть Шур, мы торопимся! Не продадите нам по пирожку с черёмухой, и мы побежим? — Полина вскочила на ноги и бесцеремонно, но так уверено вклинилась в разговор, что парень даже чуть распахнул глаза, поглядывая то на неё, то на эту тётю Шуру.              — Ой, прости, Полин, заболталась. Давайте, конечно! — женщина махнула рукой. — А ты с Антоном дружишь? Это дело хорошее! Надо такого мальчишку рядышком держать.              — Вы мне про Розовского точно также говорили, — с иронией проговорила брюнетка.              — Ой, мало ли, что я там говорила! Этот то вон какой! — тетя Шура кинула взгляд на паренька, а Антон стоял весь румяный, будто после сна под температурой. — Румяный какой весь сразу сделался!              Антон пощупал свое заалевшее лицо, и тут же стал тушить этот пожар ладонями, но вдруг заметил рану на пальце. Неровно вздыхая, он стёр кровь и сунул руки в карманы. Глупо он, наверное, со стороны выглядел. Компания Полины всегда его немного смущала, а теперь всё выглядело уж слишком странно. Совсем не из-за сравнения с Розовским его в друг бросило в жар, а от вернувшихся переживаний, которые успели позабыться за время перепалки с Ромой. Но не начать же ему объяснятся прямо сейчас?              Два пирожка аккуратно сложили в пакет. И, к счастью Антона, без лишней болтовни. Он протянул мелочь, старательно отсчитывая. Чуть погодя, Полина добавила свою долю, тоже кладя пару рублей в монетницу.              — Приятного аппетита, — бросила женщина, перед тем как её фигура растворилась за входной дверью.       Парочка отошла на пару шагов от киоска, начиная возиться с пакетом. Полина отдала пирожок парню и надкусила свой, после чего тронулась дальше вдоль дорожки, петляющей вокруг киоска и ведущей куда-то вглубь посёлка. Они шли какое-то время молча, и это молчание начало немного корёжить Антона.              — Всё нормально? — бросил он, практически расправившись с пирожком за укуса три и засовывая руки в карманы куртки.              Дойдя до конца улицы, ребята завернули за угол, и перед ними открылась небольшая площадь. На одной её стороне мрачно возвышался старый памятник. На другой — Дом культуры, который в прошлый раз Антон не сумел толком поразглядывать, когда позорно сбежал с места преступления около клумбы.              — Тётя Шура сказала что-то не то? Ты не злись на неё слишком сильно. Больше себе нервы попортишь, — тихо промолвила девушка, явно намекая на его руки. — Она сплетница похуже Кати. Ей бы только такое и пообсуждать.              Они оба посмотрели друг на друга, после чего, юноша робко промолвил:              — …Извини. — Антон помотал головой. — Если я сильно нервничаю, то постоянно что-то в руках перебираю. …Неприятное зрелище.              Полина остановилась и, неловко улыбаясь, вытащила из кармана сумки платок и протянула Антону, который тут же его взял. Он с волнением осматривал чужое лицо, не понимая, что последует после этого любезного жеста, но Полина продолжала просто смотреть на него без намёка на какую-то брезгливость. Голубые глаза с интересом оглядели цветастый платочек с хризантемами в лиловых и розовых оттенках, но тут девушка подала голос.              — Я тебе руки вытирать не буду. — Полина приподняла бровь, после чего парнишка, тут же спохватившись, принялся стирать кровь с пальцев. Чуть погодя он послюнявил ткань, старательно стирая разводы на ногтях.              — Мне вовсе не противно.              Антон похлопал глазами, на мгновение останавливаясь.              — Возможно, это немного странно. — девушка пожала плечами. — Но не настолько, чтобы я перестала общаться с единственным одноклассником, который цитирует мне Марью Ивановну, когда хочет отругать меня за каблуки.              Петров поджал губы в неловкой улыбке. Полина подвела Антона ближе к себе, становясь с ним ровно напротив ДК.              — Это — наш ДК, — девушка обвела рукой здание, следом забирая платок. — Летом здесь бравенько. Столько кружков открывается — на любой вкус. Танцы, рисование, театральные… — Она подмигнула Антону. — А вечерами — дискотеки. Зимой они тоже были, но пореже.              Антон, всё ещё ощущая неприятный осадок, позволил себе лёгкую, уставшую улыбку. Он кивнул на ДК, а затем перевёл взгляд на Полину, решив продолжить их игру в расспросы.              — Дискотеки? Звучит… интересно. Удалось потанцевать там с Колей? — Антон хитро улыбнулся, лишая их разговор былого напряжения.              Когда Полина говорила о дискотеках, в голове Антона промелькнула лишь общая картина: музыка, шум, толпа людей. Сам он никогда не был на них. Если не считать каких-то совсем ранних, детских праздников в начальной школе, где он скорее стеснялся, чем веселился, — всё остальное было для него неведомой территорией. Обилие секций — спортивные, музыкальные, языковые, — плюс обязательные подготовительные кружки для поступления, да ещё и младшая сестра, требующая внимания… Времени на подобные развлечения просто не оставалось. Да и родители, люди строгих нравов, всегда говорили, что такие мероприятия — пустая трата времени, отвлекающая от учёбы. Особенно на это сетовал папа. Поэтому все эти истории про дискотеки, походы в кино с друзьями после уроков или просто бесцельные гуляния были для него скорее чем-то из чужой жизни.              — Да что же вы с этим Розовским ко мне пристали?! — Полина хоть и пыталась сделать вид, что злится, но между строк то и дело проскальзывали смешки.              — Ну, когда мне из ревности куртку на берёзу закидывают — сложно не поинтересоваться. — Полина вопросительно посмотрела на Антона. — В тот день, когда мы познакомились, он мою куртку украл и повесил туда.              Морозова оторопела, и её задор тут же испарился.              — Правда? Ох, Антон… Прости, пожалуйста! — лицо девушки застыло в эмоции стыда. — Ты почему о таких ситуациях сразу-то не говоришь? Мы бы с ним поговорили сегодня же! Боже, это же надо было додуматься! Ну, я ему устрою!              Антон с лёгким вопросом оглядел её, а после захихикал.               Полина так открыто обсуждала проблемы, чем вызывала у него восхищение. Сам же Антон, привыкший умалчивать, предпочитал всегда незаметно решать проблемы, как и в случае с Ромой. И ситуация с Колей была похожа. Антон сомневался, что тот снова захочет издеваться, если не будет причин для ревности. Он не выглядел мстительным хулиганом, как Рома, поэтому открытая конфронтация казалась бессмысленной. Зачем мусолить прошлое, если подобное вряд ли повторится? Его вспышка перед буфетом была разовой, и Антон не собирался больше пересекаться с Розовским.       Хотя в чём-то отбитый Пятифанов был прав: иногда, чтобы донести свои чувства до собеседника, если тот слишком глуп, кулак казался более эффективным способом, чем слова. Сейчас Антону сложно это было не признать, но это касалось лишь Ромы, возможно, Коли и других «недалёких» людей, с которыми говорить было пыткой. Но Антон был слишком хорошо воспитан, чтобы мутузить каждого идиота в своём окружении.              — Но как же! Тебе ведь было неприятно! — продолжала нагнетать Морозова. — Антон, мы же обсуждали это уже сегодня с тобой. Если будешь прятать всё в себе, то взорвешься рано или поздно. Проблемами надо иногда делиться. Для этого и нужны друзья. Всему тебя учить надо. Ты что? Из деревни приехал?              — Откуда? — Петров едва сдержал смешок.              Вновь приятное тепло обожгло лицо, а парень расплылся в глуповатой улыбке. Друзья Антона в Москве — приятели по классу или с секций — теперь казались почему-то на фоне Морозовой не столь хорошими друзьями. Хотя, возможно, и сам Антон не был столь хорошим другом. Его выдрессированная дотошность и занудность иногда так сильно били по его отношениям с одноклассниками, что под конец девятого класса пытаться их исправить не было смысла. Однако, сейчас у него появился шанс начать дружбу с хорошей ноты, быть не таким унылым, пробовать, ошибаться. И Полина позволяла ему это.              Зайдя внутрь ДК, Антон стал разглядывать всё с неподдельным интересом, каждый раз поправляя съезжающие с носа очки. В воздухе чувствовался запах старой древесины и чего-то сладковатого. Возможно, так пахли цветы, приютившиеся на подоконниках то тут, то там. Часть ютилась на этих самых подоконниках, а особенно большие представители занимали всё пространство на полу, не давая даже толком из окна на улицу выглянуть.              — Мы сюда по делу какому-то пришли? — Антон снял шапку и потёр раскрасневшийся нос.       — Не совсем. Честно, я немного замерзла. Всё-таки я погорячилась. Ещё слишком холодно для весенней куртки. — Полина шмыгнула, хотела заговорить дальше, но шмыгнула опять. — Ветрюга ледяной. Но в ДК тоже есть что посмотреть. Вдруг тебе клуб какой-нибудь понравится?              Тут Антона привлёк небольшой цветок, стоявший среди остальных на окне, но выделяющийся своими розоватыми цветочками, жухловатыми, но всё такими же яркими. Он подошёл чуть ближе, разглядывая его, как тут из-за его же плеча высунулась Поля.              — Нравится? Это герань.              — Да я вижу. Только завяла совсем. Да и земля сухая. — Антон подцепил кончиками пальцев осыпавшиеся лепестки. — Нравятся цветы?              — Можем сходить за водой и полить. — Полина отошла на шажок в сторону, когда Антон выпрямился. — А про цветы — смотря в каком плане. Выращивать я ничего не люблю, но язык цветов мне очень нравится.              — А что это? — Антон кивнул. — Давай сходим.              Пара скинула куртки на диванчик, хотя Антон и очень настаивал, чтобы они сдали куртки в гардероб как цивилизованные люди. Он сунул шапку в куртку, выглядя совсем взъерошенным и помятым. Полина уже делала неспешные шаги, отдаляясь от приятеля, словно поторапливала, но Антону это никак не помогало. Он каждый раз замирал, раздумывая над чем-то и поглядывая то на девушку, то на их вещи.              — Ты уверена, что их можно так оставить? — Петров резко сунул шарф в другой рукав.              — Боже, Антон! Конечно, я уверена. Меня тут все знают. — Девушка вздохнула, складывая руки на груди. — Мир не разрушится, если мы оставим куртки здесь на пару минут.              — А если кто-то украдет?              — Антон! — с нажимом проговорила Поля, улыбаясь шире.              — Ладно-ладно-ладно. — Антон заторопился, сворачивая куртку, застегивая рюкзак покрепче и бросая к остальным вещам.              Едва они отошли от входа, как Антон подбежал обратно, сунул рюкзак поглубже под куртки и пошел быстрым шагом за Полиной. Минуя центральный холл, они свернули в узкий коридор, где воздух был гораздо прохладнее и пахло пылью. Вскоре парочка оказались перед приоткрытой дверью какой-то пустующей коморки с кучей шкафов, старых книг и скромным столиком с кружками, чайником и старыми мятными конфетками.               — Тут, кажется, как раз я видела посуду, — сказала она, заглядывая внутрь. — Хочу стаканчик найти.              Полина легко прошла внутрь, будто была частым гостем, а вот Антон скукоживался с каждым её шагом. Его плечи были поджаты, взгляд блуждал по стенам, разглядывая какие-то детские плакаты. Где-то виднелись поделки с прошедшей масленицы — вязанные чучела, куколки из соломы в косынках, солнца из картона. Было даже жаль, что Антон не застал ярмарку в их школе по этому случаю. Полина говорила, что она была красивая, а ещё в этом году у всех были самые вкусные блины.              Девушка подобрала один из стаканов, осмотрела его на предмет трещин, а затем нашла и старую лейку, тоже покрытую слоем пыли. Судя по всему, та пролежала тут со времен лета и совсем уже никому не была не нужна. Полина слегка подула на неё, поднимая клубок пыли в воздух, и тут же чихнула.              Антон выглянул в пустующий коридор, в который раз поражаясь полным отсутствием народа. Из-за этого казалось, каждый шорох, каждый скрип доски под ногами выдавал их присутствие. Он, редкостный бояка получить нагоняй от взрослых, до жути боялся, что вот-вот появится кто-то — охранник, уборщица, или кто-то из сотрудников ДК — и спросит, что они тут делают. И что Антону отвечать на это? Он ведь тут впервые! В его представлении, ни он, ни Полина не имели права здесь находиться, ведь они не были ни посетителями, ни сотрудниками этого места, а самое главное, никого не оповестили!              — Полина, подожди, — Антон, всё ещё съёжившись, неловко привлёк её внимание. — Ты уверена... Ну, что можно просто так брать вещи? Стакан, лейку… Вдруг это… чьё-то? Мы ведь даже никому не сказали.              Полина обернулась со вздохом, в её глазах мелькнул лёгкий скепсис.              — Антон. Это же просто стакан. Цветы вон, засохнут скоро, если не полить. Сам же говорил. Нет ничего страшного, что мы их польём. Мы же не грабим тут никого, — она пожала плечами. — Потом помоем, и всё. Кто это заметит? Думаешь, что его кто-то хватиться?              Девушка демонстративно повела рукой по окружающему её пространству, где вещи хранились за ненадобностью, если и вовсе не были с концами забыты и похоронены до очередной генеральной уборки. Антон тоже осмотрел кладовку и издал какой-то тихий звук, похожий на мычание. Полинино спокойствие было настолько разительным на фоне его беспокойства, что Петров сразу почувствовал, как глупо выглядел со стороны. Он ведь всё ещё стоял у порога, словно на страже и не смея пересекать черту порога, в то время как Полина уже вовсю копалась в вещах.              — Да, наверное, ты права… — Антон потёр шею, подпирая косяк двери, выкрашенной белой краской на сотый раз. — Просто… ты так уверенно всё берёшь. Я, наверное, не привык своевольничать. Чувствую себя как нарушитель какой-то. Ты часто здесь бываешь?              Антон встрепенулся.              — Ой, точно, та женщина говорила что-то такое. Театральный кружок?       Полина слегка улыбнулась, составляя кружки на столе, чтобы придать этому месту хоть какой-то порядок. Она кивнула.              — Да, верно. Папа мой настоял на нём. Говорит, надо развиваться в плане искусства, как мама. Мама на скрипке играет. Я тоже в музыкальную школу хожу, но папе как-то больше театр приглянулся. Вот и записал меня сюда. Мы, кстати, по дороге обратно увидим музыкальную школу.              Антон покачал головой в знак поддержки. Было сложно даже представить, чтобы кто-то из его родителей тоже увлекался чем-то подобным.              — Здорово. Я хоть и ходил на кружки разные, но сами родители совсем не любят искусство или… что-то в этом роде. Папа вовсе спортом горит, — кивнул Антон, чувствуя, как его теперь немного отпускает напряжение. — И часто тут приходится оставаться после уроков?              — Не то чтобы прям часто, — Полина поправила стакан в руке, — когда есть время и желание. В основном, конечно, репетиции, когда спектакль готовим. Или просто прихожу, когда настроение такое. А ты в музыкальную школу ходил?              Антон чуть чаще заморгал, отводя немного взгляд.              — Вроде того. Я занимался там, но не долго, потом на частные уроки ходил. — Антон пожал плечами. — Теперь могу немного побренчать на гитаре.              Полина взглянула на заходящее солнце позади Антона, рвущееся в коморку тонкой линией света.       Всё же ставить Антона с Колей в одну линию было по-настоящему кощунством со стороны тети Шуры. Антон звучал совсем по-другому, что по-началу даже разобрать было сложно. Он казался ей мелодией очень тихой, которую можно было услышать, только если по-настоящему прислушаться. И пока что Морозовой очень нравилось, как за каждой неловкой фразой или шуткой, она постепенно узнавала Антона.       Всё-таки интерес Полины во многом был вызван именно новым лицом, появившимся в классе. Однако сейчас интерес вызывал уже сам Антон. Ей было очень чуждо видеть столичного парня, такого карикатурного в своём поведении, но в то же время настолько неловкого, что это полностью выбивалось из образа москвичей, который Полина видела в кино. Тем не менее, тот факт, что Антон разбирался хотя бы немного в музыке, много читал, был очень вежлив, уступчив и мягок, вызывал у Морозовой приятную улыбку. Полине всегда было ужасно грустно и даже порой совестно от того, что она не могла быть такой, как все, словно ей самой хотелось быть такой же выскочкой. А когда появился Антон, её надежда на то, что за пределами Темиртау существуют такие же единомышленники, немедленно воспряла.       Девушка с усмешкой поинтересовалась:              — А «Районы-кварталы» сыграть сможешь?              Антон слегка нахмурился, пытаясь вспомнить нечто подобное, но на ум даже мотив не приходил. Похоже, что этой песни он не знал.              — Если надо, то разучу. — Парень уверенно закивал, а Морозова лишь усмехнулась и помотала головой. Ну, сама наивность!              Возможно, Полина ещё не видела многих сторон Антона, но то, что он даже сейчас искренне порывался разучить песню, чей жанр, наверняка ему не откликался от слова совсем, в очередной раз доказывало, что она и Антон были очень похожи.              — Ну что, пойдём? А то ведь твоя драгоценная герань совсем завянет, если мы тут задержимся.              Полина, направившись к выходу, призывно махнула ему рукой.              — Держи, — она протянула Антону лейку. — Поможешь донести?              — Ох, ну, надеюсь справлюсь с такой-то махиной. — с сарказмом отозвались в ответ.              Антон взял лейку, и они вышли из коморки, оставив позади пыльный полумрак. Парень всё также плелся за болтающей Морозовой, размахивая по пути той самой лейкой, пока узкий коридор не оборвался аркой, ведущей в вестибюль.       Просторный холл, хоть и помнил лучшие времена — паркетный пол кое-где потёрся, а барельеф на потолке местами осыпался, — всё равно производил впечатление. Широкая лестница, ведущая на второй этаж, казалась будто совсем как из сказки, с её резными перилами, на которых так и хотелось прокатиться.              — Ты так и не рассказала про язык цветов, — промолвил Антон, стоя уже в общем туалете и наблюдая, как Поля набирает воду.              — Ну, это такие выдуманные правила, что означает каждый цветок. Иногда они образованы от их названия, иногда из-за свойств или истории. Мне очень нравится, что букетам можно смысл придавать, или украшать открытки цветами. По-моему, это очень интересно. — Она отдала парню лейку.              — Наверное, в эпоху романтизма это было популярно. — Антон придержал для девушки дверь и вышел следом, стараясь не расплескать воду, налитую практически через край.              — Почему же?              — Ну, как? — Антон надул губы, словно пытаясь подобрать слово. — Если люди не могли прямо сказать о своих чувствах или придать им глубину, то могли просто отправлять друг другу открытки с определёнными цветами. Поставил роспись — и вот, целое признание в любви.              Девушка остановилась напротив высокого окна, и свет, льющийся из него, сделал её силуэт резким, отчетливым, почти вырезанным из бумаги. Антон же тем временем принялся за один из фикусов.              — Да уж, а теперь даже об обыкновенной открытке мечтать сложно. — Она вдруг резко вылила воду в горшок и поставила стакан рядом, следом отряхивая руки. Похоже эта тема у Морозовой была больная.              Антон взглянул на стоящую воду в горшке с геранью. Сначала она ложилась небольшими лужицами, но потом, просачиваясь глубже, постепенно собиралась в нижнем дне горшка.               — А что означает герань на языке цветов? — Антон приблизился к цветку, замечая чуть более ожившее растение.              Носик лейки направили в соседний горшок, наливая воды почти что до краёв, пока к Петрову не пришло осознание, что так на всех не хватит. Тогда носик стал стремительно петлять между цветами, давая им лишь пару спасительных капель, а когда очередь дошла до кактуса, то ему и вовсе ничего не досталось.              — Герань-то? — Полина на мгновение задумалась. — Не помню даже. Обычно букеты из герани я не видела.              Не успели они договорить, как снаружи донесся шум. Взгляд Антона упал сначала на окно, но тут хлопнули входные двери ДК. Предбанник наполнили голоса, вперемешку со смехом и топотом ног. Сначала негромкие, затем нарастающие, вскоре превратившиеся в настоящий гул, когда распахнулись и вторые двери. Вскоре в холл, будто волна, накатила компания парней. Их было около дюжины — громких с типичной для подростков бравадой.              — Так, харе орать! — крикнул рослый мужчина, зашедший самым последним. — Мы не на дискотеку сюда зашли! Быстро дуйте в гардероб!              Парни начали двигаться вглубь ДК, по ходу дела всё более растормаживаясь. Кто-то из них запрыгнул на широкий постамент, где раньше, вероятно, стоял памятник, и попытался изобразить что-то вроде сценки, другие подхватывали.              — Что это за армия? — прошептал Антон, слегка толкая Полину плечом, чтобы она тоже посмотрела на происходящее.              Полина обернулась, но её интерес был куда более спокойным.              — Наша хоккейная команда. Видимо тренировались на улице, а тут собрание. Может, замёрзли, и тренер сюда согнал.       — Не знал, что у вас есть целая команда! И что? На соревнования ездят даже?              — Вроде да, но чаще устраивают просто товарищеские матчи с казовской командой. — Антон с вопросом взглянул на Полину. — Это команда из соседнего села Каз. Поэтому и «казовские».              — А, ну, ясно. — Антон оглядел команду парней с лёгким любопытством, которое Полина не смогла не подметить.              Покончив с цветами, они обошли почти все доступные уголки ДК. Заглянули в класс рисования, где в углу стояла кучка сложенных мольбертов, в количестве штук десяти. Антон даже замер на секунду, рассматривая краски, когда увидел среди этих скромных пожитков, акварель «Белые ночи» от Невской палитры. Похоже, что тот, кто их купил и правда любил живопись, если не поскупился на подобные краски для своих учеников.              Полина показала ему зал, где проходили репетиции танцев — пусть и небольшое помещение, но с зеркалами во всю стену и деревянным полом, отполированным до блеска. Создавалось ощущение, что раньше это место совсем не предназначалось для танцев, но кто-то переделал целый кабинет.              — А это, — Полина провела его к двери, ведущей в большой зал со сценой, — наша главная сцена. Здесь мы ставим спектакли, — начала было она, но тут же осеклась. Они лишь заглянули в проем, как вдруг девушка замерла.              Не было той тишины и пустоты, которую Антон ожидал увидеть в пустом зале со сценой. Вместо этого там стояли рядами убранные стулья, сложенные штабелями, а прямо перед сценой, в центре зала, собралась плотная группа. Это была та самая хоккейная команда, слушающая своего тренера с очень серьёзными лицами. Однако, когда дверь скрипнула, около десятка голов тут же обернулось в сторону звука, глядя на парочку, побеспокоившую их.              — Ой! — Полина поджала губы и тут же прикрыла дверь. — Я забыла уже, что они тут. Ну, стыдоба.              Она отошла чуть в сторону, обращаясь к Антону:              — ...Обычно, когда нет спектаклей, стулья убирают, и здесь устраивают дискотеки. Но сегодня, видимо, у них и правда какое-то собрание.       — Ха, ничего страшного. Я примерно понял, как всё выглядит, — Антон улыбнулся. — Спасибо за эту экскурсию, мой дорогой экскурсовод. Я очень рад, нет, премного благодарен, что вы выкроили для меня время, чтобы рассказать такому неучу, как я, как тут обстоят дела. Скажите, где же я могу…!       — Ах ты подлиза! — Морозова стукнула уже вовсю хихикающего одноклассника в бок.       — Ай-яй! — Антон отбежал в сторону, но Полинка метнулась следом. — Караул, Морозова бьёт своих же клиентов!       — Каких клиентов?! Ты мне ни копейки не заплатил! — Антона потрясли за жилет. — Нахлебник!       Сделав полный круг по всему ДК, они пришли к тому с чего начинали — входа и кучки цветов на подоконнике — но тут Полина повела Антона чуть дальше, к гардеробной. Дверь в неё была приоткрыта, и оттуда доносился тихий, мелодичный смех.              — А здесь можно выпросить всегда чего-то вкусного, — прошептала Полина, слегка улыбнувшись. — Сострой самую милую рожицу, ладно?              — Чего? — растерянно шепнул Антон, когда она двинулась дальше.              Они осторожно заглянули внутрь. За стойкой сидели две пожилые женщины, в форменных блузках, и что-то оживленно обсуждали. Увидев Полину, одна из них, с морщинками у глаз, тут же приветливо ей улыбнулась, забавно щурясь.              — Полиночка, здравствуй! Давно тебя не видать! — воскликнула другая, поправляя очки.              Полина, уже забыв об аккуратности, легко вошла внутрь. Антон, как обычно, немного смущённо следовал за ней. Женщины тут же подхватили разговор, расспрашивая Полину о её делах, о маме, о уроках, и, конечно, с любопытством разглядывая Антона, которого они, видимо, видели впервые.              — А это кто у нас такой тихий? — спросила одна, обращаясь к Полине, но с явным интересом глядя на Антона.              — Это Антон, — Полина взглянула на него, а затем гордо задрала нос. — Мой одноклассник. Он переехал сюда недавно, и он попросил меня экскурсию провести. Сам.              — Надо же. Прямо-таки попросил? В самом ДК? Я думала, что мальчишкам сейчас интереснее в ледовом дворце ошиваться. — вторая женщина поправила очки, приятно удивленная. — Или вы на собрание пришли?              — Нет, мы случайно так попали. — Поля помотала головой. — Антон не играет в хоккей.              Антон тут же сложил губы бантиком, поправил очки и выпрямился, стреляя глазками в сторону девушки.              — Ну…. — подал голос Петров, тут же привлекая внимание всех. — Я играл. Правда, давно. Ещё когда… ну, когда ещё в средней школе был.              — Правда? — Полина чаще заморгала, её интерес был искренним. — По тебе так и не скажешь. Так ты у нас, значит, Антон — тёмная лошадка?              Антон криво улыбнулся, пытаясь сдержать эту самую улыбку и смущение, от которого подрумянилось его лицо, когда женщины рядом тепло посмеялись.              Гардеробщицы практически сразу предложили им чаю. В мгновение ока на столе появилась пара старых чашек с золотистой окантовкой и розовыми цветочками, заваренный ароматный чай и, к полному изумлению Антона, целая вазочка печений. Женщины рассказывали смешные истории из жизни, работы, вспоминали прежние времена, а Полина, увлеченная беседой, смеялась вместе с ними. Время летело совершенно незаметно. Антон, который ещё недавно томился от тревоги, теперь чувствовал себя совершенно спокойно, уютно устроившись рядом с Полиной на мягком старом кресле и слушая неспешные рассказы. Ему даже не было интересно самому что-то говорить, ибо рассказывать из прошлой жизни было толком нечего, кроме как всяких конкурсов. Но вот истории из жизни этих дам было слушать одно удовольствие. У кого-то внучка в первый класс пошла, у кого-то кот мышку на чердаке поймал, а у кого-то вчера наконец-то поднялся пирог в печи.       Казалось, что здесь, в этом гардеробе, где пахло старыми вещами и бабушкинскими духами, было куда спокойнее, чем дома. Антону этот момент напомнил те времена, когда его бабушка ещё была жива. Грубая, но уютная ткань старого пледа, которым он укрылся от холода, приятно грела, а мягкое, податливое кресло, казалось, обнимало его. А ещё голос. Голос Полины, мягко звучавший под ухом сглаживал тревожные мысли. Он прикрыл глаза, наслаждаясь этим моментом спокойствия, и не хотел, чтобы он быстро закончился.       — Антон, ты не спишь? — промолвила вдруг девушка, обращаясь к Антону и заставляя приоткрыть глаза и выпрямиться. Морозова хихикнула. — Уснул?       Антон помотал головой, потирая глаза и улыбаясь.       — Вовсе нет. — кружку с чаем, которая успела уютно пристроится на его коленях, он переставил на стол, перед этим решив хлебнуть остатки чая, но тот оказался через чур горьким. Лицо Антона скуксилось. Он не глядя подвинул кружку и зажмурился, пытаясь проглотить этот ядреный чайный жмых.       — Пф, ну, у тебя и лицо. — Полина подвинула кружку дальше от края стола, вытащила откуда-то из кармана рубашки конфетку в фантике с изображением алых ягодок барбариса, и положила её на острую коленку Петрова.       Когда они наконец поднялись, чтобы уйти, день, который казался только начавшимся, уже клонился к вечеру. Парочка чашек с горячим чаем разморили Петрова, делая его взгляд полусонным, а проскакивающие зевки трубили о том, что уже пора в кровать.              Солнце, которое ещё недавно освещало холл, теперь сменилось мягкими тенями. За окном уже стемнело, и тусклые фонари начинали зажигаться на улице. Они вышли из ДК, с удивлением осознав, как незаметно пролетело несколько часов. Полусонные, но умиротворенные, Антон и Полина направились в сторону школы. Снова взявшись под руки, они шли молча, каждый погруженный в свои мысли. Притомились они, кажется, не столько от ходьбы, сколько от прошедшего дня и от всего, что они успели увидеть и обсудить. Они обошли ДК, чтобы выйти на центральную улицу, и в этот момент взгляду открылось новое для Антона здание.              Пройдя всего пару домов от школы, они остановились перед голубоватым фасадом. Оно резко контрастировало на фоне обычных двух-трёхэтажных построек и серых хрущевок. Это была старинная двухэтажная музыкальная школа, окрашенная в нежный, выгоревший на солнце голубой цвет. Её высокие, узкие окна, словно глаза, смотрели на улицу, а под каждым из них, величественно застыв, располагались лица статуй.              — Это моя alma mater, — с наигранной гордостью произнесла Полина.              — Давно здесь учишься? — не мог сдержать своего любопытства Антон.              — С детства, — ответила она. — Мучаюсь который год.              Она быстро сменила тему.              — Пройдем дальше, — предложила она, вновь обретая лёгкость в голосе.              Неспешно идя по утоптанной тропинке, идущей вдоль школьного двора, они не заметили, как цветастый зелёный забор кончился, и вместо школы их взору открылась хоккейная площадка. Хотя это было скорее простое, расчищенное от снега поле, чем настоящее поле для хоккея. По бокам стояли самодельные, сколоченные из досок бортики, низкие и неровные. Посредине — пара грубых, тоже самодельных ворот с уже порядком износившейся сеткой. Снег вокруг был притоптан, местами превратившись в ледяную кашу, где-то ещё виднелись нетронутые сугробы.              Именно в тот момент, когда Полина рассказывала о каком-то смешном случае перед приездом нового одноклассника, Антон вдруг замер. Его взгляд, до этого сосредоточенный на её лице, скользнул в сторону. Среди мельтешащей толпы мальчишек, которые носились по полю в теплом свете уличных фонарей, очерчивая круги и бросая шайбу, одна фигура вдруг стала отчетливо знакомой из-за своей синей олимпийки.              Воздух звенел от скрипа коньков, от звонких ударов клюшек о шайбу, от резких, отрывистых команд. И, конечно, от криков. Рома сорвал зубами перчатку, а после, вставив два пальца в рот, пронзительно засвистел.              — Слева! Слева обходи! — он махнул рукой, хмуро вглядываясь в другой конец поля и следя за игрой их нападающих.              Антон, приглядевшись, сразу заметил висевшую на бортике кожаную куртку, которую Пятифанов стянул с плеч во время игры. Рома стоял без шапки, с растрёпанными волосами, а одна лишь ветровка, казалось, совсем не спасала от холода, но он будто не замечал этого. И как же ему не холодно? На улице точно не меньше минус пяти! А от Ромы, наоборот, пар так и валил, словно от печи!              Тут Петров услышал звонкий удар шайбы о клюшку, отвлекший его от профиля полузащитника, а затем — как та самая шайба со всей дури врезалась в стенку за воротами противника. Антон аж вздрогнул. Команда Ромы взревела в победном крике, съезжаясь на своей половине в кучу-малу. Вся эта картина до боли сильно напоминала Антону о временах, когда он и сам числился в хоккейном клубе. Он действительно занимался хоккеем, пока папа не оставил надежды привить единственному сыну свою страсть к спорту.              По хоккею Антон не скучал, но всё же были приятные проблески: он делал удачные передачи или даже умудрялся забивать. Особенно сильно ему помнилась каждая похвала от тренера. Пётр Александрович просто не мог не отметить старания такого хлипкого для хоккея мальчишки, как Антон.              — Вспомнишь солнце — вот и лучик, — с иронией проговорила Полина, заметив, куда именно обращён взгляд друга. — Сыграть не хочешь? — в шутку спросила она.              Антон сначала хотел было отказаться, но слова застряли в горле. Играть с Ромой? Никогда.              — Я… — он запнулся, но Полина, будто прочитав его немой протест, перебила с улыбкой, в которой читалась шутка:              — А без Ромы, конечно, сыграл бы? — её глаза блеснули озорством.              Именно в этот момент раздался глухой, отрывистый звук. Рома, который, видимо, слишком резко тормозил или не рассчитал траекторию, неловко врезался в низкий деревянный бортик, отчего доски жалобно скрипнули. Потирая плечо, он тяжело вздохнул, обращаясь к девушке с задорной улыбкой. Антон даже чуть отпрянул, впервые видя в чужих глазах такой неподдельный интерес.              — О, Поль! О чём лалакаете? — спросил он, тяжело дыша, и его взгляд тут же скользнул к Антону. — А, это ты… — уже совсем без задора отозвался Рома, и тут же перевёл взгляд обратно на одноклассницу. — Поль, с нами не хочешь?              Полина приподняла брови и наигранно улыбнулась.              — Пятифанов, ты что, совсем мозги отморозил?              — Есть такое.              Рома вытер нос перчаткой и шмыгнул, пока Антон, отведя взгляд на поле, всё ещё слушал чужой разговор.              — Мне на занятия через час. Или я тут скрипкой в футляре помахаю, шайбы поотбиваю, а потом играть на ней побегу? — Полина скрестила руки на груди.       — А чё нет-то? — Рома снял вторую перчатку, стирая ею пот со лба. Его взгляд на мгновение остановился на Антоне, но опять вернулся к Полине. — Ну, чего ты так хмуришься? Вы же сейчас как раз Шумахера своего разучиваете.              — Шумана. Шу-ма-на! — вкрадчиво, но настойчиво пыталась донести Полина, делая акцент на последнем слоге.              — А я чё сказал? — Рома улыбнулся, заставив девушку поджать губы, как вновь заметил Антона, видимо мозолящего ему глаз. Тот всё также стоял рядом, сжимая в руках футляр со скрипкой и грея уши.              Пятифанов как-то хитро заулыбался, забегав глазами туда-сюда. Он так бросал взгляд на Петрова, словно намекал, что ему стоило бы раствориться, и поскорее бы, но Антон лишь хмурился в ответ. Ну, уж нет! Не собирается он после их зарытого топора войны играть в Роминого подпевалу. То, что ему сделали, о, боже, одолжение и разрешили общаться с Полиной, совсем не давало власти Роме.              Особенно у него не было права цокать языком и закатывать глаза, прямо как сейчас:               — Чего ты с этим Петровым возишься? Отправь его лучше на скрипку. Ему вон как идет. А с нами айда играть!              Антон скуксился, всё ещё держа скрипку в руках и чувствуя себя совершенно не в своей тарелке. Было странно спустя пару часов после их разноса полётов и целого дня нападок стоять вот так перед шумным полем местной шпаны, играющей в хоккей.              — Чтобы вы ноги все попереломали? — подметил Антон. — Днем всё таяло, лёд весь поплыл, да и поле у вас нечищеное. Всё в снегу.              Рома оторвал взгляд от девушки и глянул на Антона с явным лукавством, словно говоря: «Да чего ты вообще рот открыл, очконавт недоделанный? Погулял с девочкой вечер и вали».              — А ты типа дохера в хоккее сечёшь, Петров? — парень ударил коньком об бортик, стряхивая снег и заставляя Антона дрогнуть от неожиданности. — По тебе не сказать.              — Антон в спортивном разряде, между прочим, — хмуро произнесла Полина, видимо, желая поставить парня на место.              Сам Антон мысленно застонал. Чёрт, Полина! Она же совсем не в курсе, что у них перемирие! Он понимал, что так подруга хотела представить его в лучшем свете в глазах обидчика и приструнить чужое навязчивое желание принизить его. Однако, Антону не хотелось ничего доказывать Роме. Хотелось, чтобы этот недалекий паренёк и дальше бездумно метал шайбу по полю, а не начал мериться с ним заслугами.              Рома, казалось, на секунду замер, потом повернулся к Антону. Он отъехал чуть в сторону, чтобы не мешаться остальным ребятам. Скептически окинув щуплого парнишку взглядом от макушки до весенних туфель, оценив его неспортивную комплекцию, Рома, похоже, не поверил. И слава богу!              — И в каком же это? — спросил Рома.              — Во втором, — Полина улыбнулась, явно довольная тем, как дрогнула Ромина приподнятая бровь.              — Ха, и с какого же возраста? — взгляд зелёных глаз метнулся в этот раз к Антону.              Антон же неохотно посмотрел в ответ, явно не желая отвечать.              — Чё? Забыл? Или заврался, чтоб не как ботан выглядеть? — Рома вновь лукаво заулыбался. — Или у тебя опять какие-то особые причины на это?              По тонкому льду любил ходить Пятифанов. Ещё пару часов назад распинался перед Антоном, а сейчас той робости ни в одном глазу. Едва его простили, так сразу нарываться полез. Наглёж полный. Похоже Полина, и правда поперёк горла у него стояла. И пустоголовый Пятифанов, видимо, всё ещё не мог принять тот факт, что по его правилам ничего работать не будет. Очевидно, на что именно намекал Рома, но если Антон сейчас не ответит, то это будет означать, что он и дальше позволит Роме его тыкать, пускай и не так сильно, как раньше.              — С тринадцати лет, — выплюнул Антон, заранее предвидя чужую реакцию.              — Пф, филькина грамота его разряд! — Рома тут же разулыбался победно. — Разряд два года действует. Хотя если наш Петров — малявка-переросток, то я тогда молчу.              — Так говоришь, будто у самого хоть какие-то заслуги есть, — Полина закатила глаза, умолкая и начиная идти дальше вдоль поля, а Антон следом. Снег начал поскрипывать под их шагом и слегка искрить от света фонарей у площадки.              — Ну, Поль, обижаешь. Меня ведь берут к казаковским даже на товарищеские матчи, — Рома катнулся чуть дальше и оперся локтями на бортик.              — Вот именно, что только туда. В состав команды тебя записывать не хотят, — парировала Морозова, резко остановившись.              — Так у меня и денег нет, чтоб в ледовом катать, как некоторые. Да, и мы ведь с твоим Антоном — птицы разного полёта, — Рома задорно хмыкнул, и в его голосе прозвучала привычная насмешка, но с какой-то новой, почти снисходительной ноткой. — Он же у нас не мышцы, а голову качает. Мне до такого, как он, далеко. Боюсь, не потяну.              Антон, старающийся молчать всё это время, не выдержал. Нет, он совсем обнаглел!              — Нам на секции тренер говорил, что в хоккее большую роль играют стратегическое мышление и внимание, — ровно и почти что буднично проговорил Антон, тут же привлекая внимание двоих собеседников. — Ты ведь сам через всё поле кричал «слева обходить», потому что у вратаря слепая зона там была. Будь ты хоть триста раз перекаченным амбалом, но без ума вся эта сила бесполезна.              Рома не ответил. Он не стал сразу что-то доказывать. Он просто посмотрел на Антона, пристально изучая, словно впервые видя в нём что-то помимо занудного ботаника с задней парты. На фоне воцарившейся тишины между ними раздавалось лишь цоканье коньков, и безмолвный взгляд Пятифанова на секунду даже поднапряг Антона.              Наконец, Рома чуть заметно кивнул и состроил такие глазки, словно это замечание было будничным и неважным. После он оперся на клюшку и отставил бедро в сторону, давая отдохнуть гудящим ногам. Он покачался туда-сюда, смотря на Антона, который с прищуром глядел в ответ, всё ещё не понимая чужую манеру вот так смотреть.              — Надо же. Не человек, а прям Юлий Цезарь… Что, получается, всё-всё умеешь? — как-то слишком приветливо отозвался Пятифанов, что Антону даже стало неуютно, ещё больше, чем от его взгляда.              В этот момент с поля донёсся крик: «Рома! Твоя смена, давай!»              — Да щас! — крикнул Рома в ответ, не отводя взгляда от Антона.              Антон мельком глянул за спину хулигана, после чего его вновь пригвоздили своим зеленоватым взглядом. Петров успел подметить то, как же удивительно дружелюбен был Рома в присутствии Полины, да и не только. Прямо компанейский парень. Казалось, что и на поле у него с ребятами проблем не возникало. Наоборот, с ним в пару вставали только так. И Полина говорила, что с Ромой лучше не дружить, и Антон и не собирался, но действительность совершенно не вязалась с той картиной, которую он себе выстроил.              У Ромы ведь были друзья. Может, и не такие близкие, как его закадычный дружок Игорь, но они были. Рома не был изгоем, точащим заточку в углу класса, и в его говоре не всегда звучали угрозы и оскорбления. При первой встрече Антон увидел в нём что-то диковатое, неприятное глазу, грубое и злое. И Рома таким, безусловно, мог быть. Он всё это отлично демонстрировал, задирая Антона сегодня, но вот с другими он за Ромой такого не замечал, и это раздражало.              — Рома! Давай уже! — снова раздался крик с поля.              Рома махнул рукой в сторону:              — Да слышу я, слышу! Раздайте без меня!              С Пятифановым здоровались в рукопожатии, стреляли сигареты, брали играть в хоккей. Его уважали и вовсе не сторонились. Такая разница обескураживала, а ещё и пугала. Антон не понимал, как реагировать. Дразнилки Ромы подстёгивали отвечать, и пока они не выходили на угрозу, пока Рома не менял тон на железный, пока не хмурился в порыве гнева и не сквернословил, Антон вёлся. А присутствие Полины здесь не помогало. С ней он начинал чувствовать себя увереннее, даже после столь выматывающего дня.              — Научиться несложно, — ответил Антон, чувствуя, как напряжение немного отпускает. — Главное — упорство.              Едва он вышел из школы, он был готов поклясться, что в жизни больше и словом не обмолвится с Ромой. Однако, сейчас они на равных. Верно? Они оба притворяются, что никогда не видели друг друга в тот злополучный вечер, а значит и никакой драки не было. Теперь между ними была лишь взаимная неприязнь, подпитываемая вынужденным договором и желанием поставить друг друга на место.              Рому бесил Антон, начинающий храбреть с каждым днём. Его раздражали его повадки, внешность, правильность, на которые у Ромки была будто бы аллергия. Возможно, Рома даже завидовал, что Петров может быть таким, а он сам нет. Да, он знатно провинился. Очень провинился, двинув Петрову ни за что, но тот ведь даже не пытался поставить себя на его место. Он даже не мог представить, что в его идеальном мирке есть место тем, кто привык отстаивать себя кулаками, ведь разговоры никогда толком не работали. Ты либо держишь всех в ежовых рукавицах, либо двинут тебе, если ещё повезет, и ты не окажешься на смертном одре перед участковым. Антон даже представить себе не мог, насколько сильно он боялся, что в один из вечеров, когда мама ещё будет дома, к ним заявится наряд милиции и скрутит его, как последнего преступника. Рому вдавят лицом в их старый, колючий ковер, а мама будет смотреть на него из коридора испуганными глазами, совсем как тогда, когда арестовали отца, пока на его руки надевают наручники.              Антона бесил безнравственный характер Пятифанова. Ну, и что что он его не понимает? Это неважно! Как Рома вообще может поднимать руку на других, а изъясняться так, что уши в трубочку хотят свернуться? Никакого минимального уважения! Все эти его разговоры о людях, об этом месте и его жизни лишь отмазки, чтобы не брать ответственность за свой проступок. И ведь Роме реально ничего не будет за то, чего успел натерпеться сам Антон!              Пускай у них перемирие, но Рома вовсе не собирался вести себя дружелюбно или хотя бы быть ему как обычный одноклассник. Гордость и какая-то предвзятость не позволяли Роме перестать, и Антон не мог понять почему же так сильно бесил его. Неужели так не нравилось, что даже не смотря на свой страх и робость, у Антона всё ещё было чувство достоинства?              — И чего? Вы тут за тем и стоите, что ты сыграть хочешь? — Рома наклонил голову набок.              — А?... — Антону показалось, что он ослышался. Он опешил. — Да я как-то…              — Думаешь, что без подружки продуешь? — хмыкнул Рома, нарочно подстегивая одноклассника. — Ты ведь без моральной поддержки только в крысу можешь.              Рома был такой же, как и прежде. Эту дурость из него не вытравить.       — А ты боишься, что я тебе и на поле двинуть могу? — промолвил блондин, чувствуя, как сам начинает закипать.              Лицо Ромы насупилось, и он цокнул языком, а Полина нахмурилась, бегая взглядом от одного к другому.              — Мальчики, может хватит уже? Вы, что драться тут…!              В тот же миг, словно по сигналу, с поля, откуда-то сбоку, раздался резкий свист и глухой удар. Антон даже не успел понять, что произошло. В глазах потемнело. Что-то тяжёлое ударило его в нос с такой силой, что перед глазами поплыли звёзды.              Шайба.              Когда её свист оборвал размышления, Антон услышал не столько звук, сколько резкий, пронзительный удар. Секунда неверия, и тут же — острая, пульсирующая боль, которая мгновенно захватила всё его сознание. Он отшатнулся, хватаясь за лицо, и почувствовал, как по коже растекается что-то влажное и липкое. Пальцы мгновенно окрасились в бордовый цвет, а когда он попытался прижать их сильнее, кровь начала просачиваться сквозь неплотно сомкнутые пальцы, стекая по подбородку.              Полина инстинктивно отшатнулась, но, потеряв равновесие на заледеневшем льду, неуклюже шлепнулась на землю, приземлившись прямо на пятую точку. Её взгляд застыл, превращая голубые глаза словно в два заледеневших озерца, пока с губ неспешно срывались облачка пара.              — Ай! — крикнул Антон, падая на землю и скукоживаясь лицом в снегу. Он чувствовал, как по щеке стекает что-то липкое, как кровь затекает в рот, оставляя после себя терпкий, металлический привкус.              С поля донёсся возглас: «Я случайно!»              Рома, который всё ещё стоял на коньках, опешив, уставился на Антона и побледнел, а потом перевёл взгляд на поле.              — Да твою ж… — выругался он.              

***

песня (минус):

Буерак — Культ тела (Instrumental)

      

      Холод в жилах и шок были первым, что ощутил Рома, когда в его сознании всплыли столь яркие, но пугающе знакомые картинки. Боль. Хруст хрящей. Боль сначала резкая, обжигающая, потом тупая, долбящая не только по всему лицу, но и отдающая в затылок. Кашель Антона. Его невнятное бормотание, в котором он, казалось, готов был захлебнуться от обилия льющейся крови, будто вплавляя лезвие коньков в неровный лед.              Шайба просвистела мимо лица Ромы стремительно и оглушающе. Его глаза, до этого полные азарта, широко распахнулись. Коньки неловко скользнули по льду, а он сам рефлекторно поднял решетку своего шлема. По спине пробежал холодок. Товарищи, ещё не успевшие понять, куда именно отлетела шайба, продолжали игру, но Рома видел только Антона, который отшатнулся, хватаясь за лицо и падая на землю. Он ожидал крика боли, может быть, пары ругательств, но не этого. Не этой тишины, нарушаемой лишь невнятным бормотанием и влажным хлюпаньем.              Взгляд упал на бледное запястье Антона, на его маленькие квадратные позолоченные часы с тонким кожаным ремешком. Да, Петров был похож на того, кто вечно спешил, сверяясь с наручными часами, которые он судорожно подносил к лицу. Сейчас их стекло было в алых разводах, но острая секундная стрелка без передышки продолжала отсчитывать время, и сердце Пятифанова вдруг забилось в том же ритме. Хотя нет. Даже быстрее.        Сжавшийся в снегу Антон напомнил Роме мучающегося в конвульсиях зайца с ещё белой, не успевшей посереть после зимы шубкой. Это напомнило ему детские охоты с отцом, те редкие, но всегда пропитанные тревогой моменты, когда нужно было переступить черту, чтобы закончить мучения подранка.       Антон прижимал локти к телу, скручивался от припадка боли, стараясь зарыться лицом глубже в снег, пока башмаки царапали его. Темные брюки школьной формы мокли, обрастая комками снега. Рома чувствовал, что время утекает сквозь пальцы, но ноги его словно приросли ко льду, а к горлу подступил ком.       — Да твою ж… — вырвалось наконец-то из Пятифанова, но уже не как гневный возглас, а скорее, как выдох удивления. Он позабыл про игру, про филькину грамоту, про всё.              В голове промелькнула мысль, ледяная и ужасающая: «От такого и помереть можно». Почему шайба прилетела в него, а не в Рому в шлеме?              Весь их спор, казалось бы, уже не имел такого значения, и всё же раздражение продолжало скапливаться и бурлить где-то в районе груди. Оно рвалось наружу, но не находило выхода из-за шока. Рома лишь слегка приоткрыл рот, смотря с неверием на своих сокомандников и хлопая глазами. Он даже махнул рукой, чтобы привлечь их внимание, но те, не найдя шайбу стали резвиться между собой.              Это то уже заставило голос Ромы прорезаться в крике и бросить клюшку:              — Вы что охренели, идиоты?! — Рома встрепенулся, поняв, что может двигаться и, не раздумывая, развернулся, чтобы переступить через порог площадки. Голос звучал напряжённо, с нотками паники. — Какого хрена вы так бросаете?! Вы хоть видели, куда?! Договаривались же вверх не херачить!              Из-за того, что поле было обустроено силами одного из местных жителей, о безопасности здесь никто особо не задумывался. Большинство предполагало, что площадкой будут пользоваться для обычного катания на коньках, пока её не облюбовала местная шпана и старшеклассники. На агрессивную игру никто не рассчитывал, поэтому и перегородок, как в ледовом дворце, не было. Шайба могла свободно вылететь за пределы, и короткие перебежки за ней были привычным, но неблагодарным делом. Существовало негласное правило — бить так, чтобы шайба не летела верхом, но получалось это не всегда.              Парни на поле, недоуменно уставившиеся на Рому, который внезапно остановил игру, начали переглядываться.              — Что случилось? — спросил кто-то.              Рома хотел крикнуть что-то ещё, но увидел Полину, которая, словно молния, бросилась к Антону. Её лицо побледнело, глаза стали такими большими и испуганными, а руки задрожали, боясь прикоснуться к парню. Её темные волосы, локоны, поглаживали хлопья снега, когда она склонялась к лицу Антона особенно сильно, иногда касаясь алых пятен, что заставило Пятифанова поморщиться.              — Антон! Антон, очень больно?! — голос периодически срывался на шёпот, пока снег, в который утыкался Антон, постепенно начинал менять свой цвет. — Убери руку, пожалуйста. Дай посмотрю. Антон, слышишь?              Её паника была заразительна. Рома почувствовал, как раздражение начало утихать и сжиматься в противный комок волнения от вида испуганной девушки. Он и сам прекрасно понимал, что удар от шайбы — это не удар от случайно отскочившего баскетбольного мяча. Нет, это совсем другое. Не зря у каждого из них были шлемы с решётками, и то у некоторых погнутые оттого насколько сильно могло им вдарить от неловкого удара товарища по команде.              — Антон, — проговорил Рома, падая рядом на колени и пытаясь звучать как обычно, но голос его дрогнул. — Это просто шайба, ничего страшного. Показывай.              Пиздит как дышит. Пускай у него у самого нос погнутый, но ему прилетело совсем не так, не наживую. Для Антона, который, казалось, даже на ноги подняться не мог, это было как раз-таки страшно. Мощный удар мог вызвать сотрясение или даже раздробить кость, или спровоцировать кровоизлияние. Нужно было быстрее убедиться, что Петров хотя бы живой, а потом решать — вызывать скорую или катафалк.              Но Антон не двигался, лишь ёрзал, отчего его шапка сползла с макушки и ошметки снега начали путаться в волосах. Из-под руки, которую он прижимал к лицу, донеслось невнятное бормотание:              — Не… не чувствую… — прошептал он, и по его щекам, смешиваясь с кровью, покатились слезы, вид которых вызвал в Пятифанове ещё более жуткий дискомфорт. Он не то чтобы не переносил слёзы, как явление, но привык видеть их только у девчонок. — Лица не чувствую…              Эти слова окончательно вышибли из Ромы всю уверенность в том, что его долбанный одноклассник не сыграет в ящик.              — Ты чё, серьёзно? — с придыханием произнёс Пятифанов и заозирался, не зная, за что первым делом взяться. Он неловко попытался положить руку на плечо Антона, но тот лишь вздрогнул, когда его попытались перевернуть.              Взгляд упал на Полину, сидящую если не в трансе, но в ужасе. А она вообще вид крови переносит? Не грохнется ли следом, если увидит перекошенное лицо Петрова? Потом ещё и её тащить до больнички?              — Полин. Полина, — Рома потряс её за плечо. — Принеси мне кроссы.              — Что? — она испуганно вздрогнула, переводя взгляд на парня, а потом на его коньки на ногах. — Чего?              — Кроссы с курткой мне принеси. Они около борта на другой стороне. — Полину взяли за плечо, поднимая, и толкнули в сторону. — Давай, бегом.              — Ага… — она обернулась, слегка запинаясь, а после побежала вокруг поля, когда рядом с ними на льду уже столпились мальчишки.              — Офигеть ему прилетело! — отозвался кто-то из шпаны, пока остальные стояли, неловко подпирая ограждение катка, и разевали рты.              — А вы чё уставились? — протрещал Пятифанов, зыркая на них. — Уже не мелочь, а херачите будто у вас рука лёгкая. Кто её пульнул?              Мальчишки тут же прикусили языки и стали переглядываться, стреляя глазками, словно переговариваясь. Выдавать ли виновника или смолчать? Нехорошо было выдавать своего же, пускай даже если их спрашивал парень из старших классов.              В этот момент Рома понял, что произошедшее было не просто несчастным случаем, а результатом его собственной слепоты и недальновидности. На кой чёрт он вообще решил говорить с Антоном и Полиной вблизи их поля? Знал, что эта скорлупа становится как стадо бешенных баранов, когда разыграется.       — Быстро сказали: кто хуйнул эту ёбанную шайбу?! — Рома тоже забегал глазами, пытаясь отыскать среди дюжины глаз самые подозрительные, но тут среди толпы вытянулась рука в алой варежке со снежинкой. Толпа обернулась на голос.              — Я! — крикнул парнишка на год или два младше самого Ромы. Он зажмурился со всей силы, словно его готовили на расстрел. Его голос, когда он признался, прозвучал звонко, но в нём буквально сквозил испуг.              — Как звать? Какой класс? — Рома поднялся, оставляя Петрова.              — Лев Курагин! Класс… — парнишка со страху растерялся. — …Восьмой «А».              — Тогда, слушай, Лев Курагин. — Пятифанов, на удивление спокойно, но с ледяным оттенком в голосе, подошёл ближе. Он ловко снял с головы шлем, отдавая его парню, и следом бросил перчатки. — Он помрёт — ты чёрную кассу родакам его пополнять будешь. Усёк?       

      

«Кто узнает, что это я шапку спиздил, то я тебя перед походом в малолетку прихлопну, понял? И ты не ссы, меня лишний годик там не напугает, я и так на учётке. И это тебе не зелёный свет ментам жаловаться, а намёк, что я слово сдержу. Усёк?»

      

      

«Слово сдержу. Усёк?»

      

      Рома осёкся, и вдруг стало страшно от собственных слов. Он никогда особо не вникал в то, какие именно угрозы вылетают из его же рта, но говорил, оказывается, он всегда одинаково. Менял обертку, но суть оставалась той же — выяснить имя, чтобы оппонент испугался, а затем следовала преувеличенная угроза или скорее байка, чтобы тот растерялся и не знал куда деться. Каждый раз Рома выдумывал что-нибудь новое, но теперь всё это не было похоже на байку. Разве не казалось теперь со стороны, что он вовсе не шутил?              — К-какую кассу? — Лев нервно сглотнул, в его глазах мелькнул ужас. — Н-но я же сказал… Но я же случайно! Он же не…!              — А чё, мало за непреднамеренное сидят, а? — Рома нахмурился ещё сильнее, его голос стал глубже. — Ты башкой думал, когда так бил? Или чё, покрасоваться тебе дороже? Мы когда вас сюда пускали, то с каждого слово брали, что вы не как дебилы тут играть будете. И что я вижу? Ты в курсе вообще, что бы было, если бы девочке какой-нибудь прилетело? Полине, например, а? Со мной бы пошёл потом разбираться?              Парнишку толкнули в плечо, и тот поджав губы, опустил взгляд. Рома навис над ним, почти что вдавливая взглядом в каток.              — Чё ты молчишь? Сказать нечего? — шикнул Рома.              — Прости, пожалуйста, — промямлил тот сразу же, но ему влепили оплеуху по макушке в ту же секунду.              — Не передо мной надо извиняться, дебил. Я с тебя еще спрошу за это. — Рома посмотрел на него ещё какое-то время, фыркнул и отвернулся, возвращаясь к Антону. — Разошлись все! Играть больше не будем. Скажите спасибо Курагину.              В толпе пронеслось недовольное бормотание. Шпана, ещё секунду назад шумевшая и переглядывающаяся, смолкла. Кто-то тихонько выругался, кто-то оглянулся на того самого Лёву, всё ещё стоящего с чужим шлемом и перчатками в руках. Но никто не посмел возразить. Они знали, что, если старшие говорят «разойтись», значит, разойтись. Медленно, неохотно, но толпа начала таять.              Рома аккуратно, насколько позволяли дрожащие пальцы, задубевшие от вечернего холода, убрал руку Антона от его лица. Слезы продолжали катиться по бледному лицу, и теперь Рома отчетливо видел, что нос Антона, похоже, действительно сломан.              Он закусил нижнюю губу и прищурился, явно недовольный его видом, а Петров, едва различив его взгляд, посмотрел куда-то в сторону, словно желая прямо тут испустить дух. Пятифанов прекрасно понимал, каково это. Он бы тоже не хотел оставаться с Петровым один на один в таком состоянии. Ему было бы до дрожи стыдно, что какой-то пацан, с которым он находился в тёрках, будет кудахтать над ним, как курица-мать, ни с того ни с сего.              Да и Роме, по правде, было странно. Он подстрекал Антона, старался доковыряться до раны, чтобы задеть поглубже, но стоило им отбросить все эти тявканья шпаны, как оба рты позакрывали. Нет, решать вопросы как старшие, как Валера, Рома не привык. Взгляд скользнул к воротнику белой рубашки, тоже окрашивающейся в алый цвет. Антон что-то прохрипел и его белёсые ресницы задрожали. Рома не мог.              — Ну-ка сядь, — тихо буркнул Пятифанов, помогая однокласснику сесть и замечая трещины, идущие по стеклам очков. Осколков стекла в глазах им ещё не хватало для полноты картины. Он рывком снял их и сунул в карман, и Антон не сопротивлялся.              — Нет. — Антон закачался, пятясь обратно. — Нет, дай я лягу… Я не могу. Правда, не могу. …Пусти. Пусти, пожалуйста.              Хватка Ромы чуть дрогнула на слове «пожалуйста». Он взглянул на Петрова, а тот уже смотрел в ответ своими голубыми, под стать Сухаринке, глазами. Что-то внутри натянулось, как струна скрипки, заставляя сбросить, содрать с кожи всю предвзятость к Антону. Рома помотал головой и дернул рукой.              — Ты еблан? — Рома потянул его обратно. — Если ложиться сейчас, то с концами. Ты кровью нахлебаешься и всё, очконавт.              — С-сука… — жалобно промолвил Петров, прерывисто вздыхая. Он замер на мгновение, после чего послушно, кажись, попытался сесть обратно.              — Приятно познакомиться, Роман. — Губы Ромы не дрогнули в улыбке. Он слегка побил Антона по плечу, смотря тем же прохладным взглядом. — Давай-давай, садись.              Когда Антон, опираясь на руки, кое-как уселся, из разбитого носа тут же закапала кровь. Сначала это были редкие, тёмные капли, будто маленькие чернильные пятна на белом снегу. Но потом, когда он попытался выдохнуть, из носа вытянулся длинный, густой сгусток крови, смешанный со слизью. Эта нить тянулась от его лица вниз, пока, наконец, не порвалась, шлепнувшись на землю. При виде этого отвратительного зрелища, Антон весь затрясся. Он инстинктивно потянулся руками к лицу, желая хоть как-то унять это кошмарное зрелище. Но Рома, заметив это, тут же крепко ухватил его за запястья, пресекая дальнейшие движения.              — Не трогай. И ртом дыши. — он напряженно продолжил рассматривать Антона, а потом едва ощутимо прикоснулся к его носу, проверяя есть ли перелом.              Когда он видел Антона в классе, то каждый раз невольно сравнивал его с каким-то напыщенным принцем. Петров был упрям, как баран, и всё же, сейчас в Роме не было приятного упоения от того, что ему прилетело этой шайбой. Он не садист и не убийца, а просто хвастун. Он даже подумать не мог, что предложение сыграть, чтобы просто утереть Антону нос, выльется вот в это. Не таким образом он нос хотел ему утирать!              Ему просто хотелось выпустить пар и доказать свою правоту. Да и Рому до дрожи бесило, когда кто-то смотрел на него свысока и судил, не разобравшись. Так всегда поступали Валера и его приятели, так поступали учителя, считая его тупым или шушукаясь с первых классов о проблемах в их семье, а ещё и он сам, когда полез на Антона. И было стыдно, будь неладен этот Петров. От излишнего волнения, он выбрал самый, как показалось, рабочий способ заставить Антона молчать, но он ошибся.              Рома почувствовал, как на его ладони оседает влага — пот? кровь? — и эта влага казалась ему отвратительно липкой.              Смотря на Антона сейчас, едва державшегося в сознании из-за пережитого шока, Рому вдруг очень напрягла мысль, что все их потасовки взаправду могли бы однажды кончится подобным. Не детской дракой во дворе, не ссорой за партой или синяком на щеке, а тем, что кто-то сыграет в ящик.              Он сколько угодно мог играть перед Антоном в «бандюгана», а тот доверчиво вестись, но игры кончились. Даже в драках были правила, если ты не собирался драться как крыса. Будь он младше, когда во всю носился с ножом-бабочкой по школе, то подобная картина его ничуть не удивила и не взволновала. Не напугала. Подумаешь, сдохнет Петров. И что такого?              Рома бы сразу пошел бахвалиться, потешался бы над Антоном до победного, но он был слишком взрослый, чтобы спокойно смотреть на то, как мучается, пускай и доставучий, но неповинный пацан. Сейчас на кону стояла не гордость Ромы, а чужое здоровье, и к такому он равнодушен не мог остаться. Он не был тем жестоким ребёнком, как раньше.              — Ничего страшного, слышишь? — Рома пригнулся ближе, пытаясь поймать чужой взгляд. — Нос только не трогай. И не выключайся, слышишь? Надо чтоб ты ртом дышал. Ртом!              —…А что с носом? — Антон, до этой секунды будто провалившийся куда-то в себя, резко поднял голову. Губы остались слегка приоткрыты, и Антон, кажется, неосознанно покусывал нижнюю, пытаясь совладать с болью. Возможно, она тоже была рассечена.              Нос, раньше прямой и острый, казалось, слишком тонкий для его лица, теперь был слегка приплюснут и сдвинут набок. Из-под этой деформированной переносицы струилась кровь, которую Рома без капли брезгливости тут же стер рукавом, а Антон будто бы даже с удивлением глянул на него, но поняв, что толком ничего не видит, отвёл взгляд.              — Сломали, наверное, — Рома задержал дыхание, пытаясь не выдать своего напряжения в голосе, но и врать не стал. И то, что Антон, переставал соображать — пугало. — Но может, всё не так херово. У меня тоже нос из-за шайбы косит. Не парься. До свадьбы заживёт.              Рома утешал других в своих глазах просто ужасно. Каждый раз хотелось вручить себе медаль за самое дебильное подбадривание. Ему ещё не хватало брякнуть что-то вроде: «Ничего, Петров! Будем вместе с перекошенными рожами. Мой будет косить влево, а твой вправо! Прямо братаны будем!»              Единственное, что мог Рома — это вести себя сдержанно, чтобы другой человек думал, что если уж Рома так спокоен, то и волноваться не о чем. Но Рома волновался. Он ужасно стремался смотреть на фарфорового Антона с перебитыми очками и погнутым носом. Честно говоря, не шло ему такое. Лучше бы он и дальше ходил вокруг поля с важным видом, чем так.              Антон чуть погодя вскинул брови.               «Нос от шайбы погнут?» — пронеслось в его голове, но тут раздался женский голос, откуда-то издали.              Полина.              Она подбежала, цокая сапогами, и кинула на землю вещи Ромы, который тут же отпрянув от Антона, принялся переобуваться и одеваться. Девушка рухнула на колени, сгибаясь в три погибели, чтобы оглядеть чужое лицо.              — Полин, ты нормально? — Рома скинул один из коньков, прыгая на одной ноге, чтобы вставить ногу с дырявым носком в кроссовки, но его проигнорировали.              — Антон, ты как? — девушка прикрыла рот рукой, оглядывая чужое лицо, а после шмыгнула, осторожно убирая грязь с щеки. Мельком глянув на Антона, Роме даже показалось, что тот улыбнулся через боль. Он отвернулся.              Смотреть на Полину такой было просто невыносимо. Ненавистно было от мысли, что она сейчас едва ли не плачет из-за того, что ему захотелось с Петровым помериться чем-нибудь. Роме вдруг стало так стыдно и неловко. Говорить давалось трудно, ибо строгий тон Полины, изменившийся за эти пару дней, очевидно говорил о том, что она, может и частично, но в курсе их конфликта.              Он нерешительно подал голос, теряя одновременно с этим всякую возможность говорить складно:        — Полина, ты это… не переживай так, — Рома бросил взгляд на бледную девушку, которая слегка наклонила Антона вперёд, чтобы кровь не стекала в горло. — Мы его щас поднимем. Тут просто… сотрясение, наверное. Главное — голова цела.              — Всего лишь сотрясение?! Ты что, смеёшься?! — прикрикнула девушка и выпучила глаза на Рому, а тот едва не выронил из рук второй кроссовок.              Едва воцарившееся спокойствие покинуло Пятифанова, а его желание продолжать строить из себя невозмутимую скалу кануло в небытие. Он ведь понятия не имел, что делать с этим Антоном, как помочь, как оказать первую помощь, но понимал, что ответственность сейчас висит на нём. Ведь никакая Полина не дотащит Антона до врача, а тут его ещё и дёргают!              Едва Рома сунул вторую ногу в кроссовок, то взмахнул руками, почти что спотыкаясь:              — Да! Всего лишь, блять, сотрясение! Или без лица ему лучше? — Рома накинул куртку, застопорился и сжал слегка кулаки, когда заметил, как начинал плыть взгляд Антона.              Под ложечкой засосало.              Ладно, будет действовать по ситуации. Это лучше, чем стоять и ждать, когда Полинка поседеет, прямо как Петров. Но даже так, когда Антон, до этого так упорно сопротивлявшийся боли, вдруг начал обмякать, Рома тут же ощутил, какой же дубак оказывается стоял на улице. Задор от хоккея спал, ноги приросли к липкому снегу, рука перемазана в чужой крови (и возможно соплях), а рядом Полина, ждущая каких-то действий от него.              Время шло, нагнетая.              — Так, щас, щас, — Рома попытался встать, упираясь руками в землю, и тянуть Антона за плечо. — Ну Антон, ёлки-палки, ногами шевели! — Рома, уже почти на грани, прохрипел.              Он зачерпнул полную горсть снега с земли. Полина, мгновенно уловив ход его мыслей, действовала будто на автомате: выхватила из кармашка платок с цветочками и ловко помогла завернуть снежок в ткань. Рома же тут же приложил этот импровизированный холодный компресс к чужому носу. Лицо Антона поморщилось — то ли от холода, то ли от внезапного возвращения боли, то ли от смутного осознания того, где он находится и что с ним только что произошло.              Бормоча что-то невнятное, словно пытаясь вытолкнуть из себя обрывки мыслей и ощущений, парень слабо отшатнулся от Роминой руки:              — Нет… не надо… — слабо прохрипел он, убирая руку.              — Да ты чё, сдурел?! — Рома уже почти кричал ему в ухо, прикладывая снег обратно.              — Давай в поликлинику его отведем! — Полина тут же возникла перед лицом одноклассника.              — Какую нахрен поликлинику в полседьмого?! — рявкнул Пятифанов, резко вставая на ноги и подтягивая одноклассника.              — Да не спорь ты! — крикнула девушка. — Там ещё должен быть дежурный врач!              Полина, не раздумывая, пристроилась с другого боку. Школьные рюкзаки, которые они бросили ранее на землю, Рома поспешно накинул себе на спину, чувствуя, как лямки врезаются в плечи. Слава богу, что ему еще скрипку в зубы не вручили.              Они втроём, словно неповоротливая, ковыляющая конструкция, двинулись по заснеженной тропинке. Антон, в полубессознательном состоянии, то провисал, то пытался сделать шаг, но в основном его ноги шли бессознательно, периодически спотыкаясь и шаркая башмаками. Рома, напрягая все силы, чувствуя, как гудят мышцы особенно после катка, старался поддерживать его, а Полина, прижимаясь к Антону, помогала ему не упасть.              — А скорая… В скорую почему не звоните? — пробормотал Антон, на мгновение прикрывая глаза, забываясь и тут же путаясь в ногах.              — Чтоб тебя к утру на этой скорой в морг повезли? — Рома хмыкнул, фыркая, когда влажная прядь волос пощекотала нос. Однако, его улыбочка тут же канула в лету, когда Полина осадила его строгим взглядом.              Потемнело быстро. Воздух стал морозным и колким, а снег под ногами, превратившийся в скользкую, подтаявшую корку, заставлял держаться внимательнее. Лунный свет, пробиваясь сквозь ветви голых деревьев, рисовал на снегу причудливые узоры. Полина шла чуть впереди, поддерживая Антона под руку, стараясь как можно мягче вести его по извилистым тропинкам между домами. Рома замыкал эту странную процессию, осторожно придерживая Антона с другой стороны.              — Полин, слушай, — Рома кинул взгляд на одноклассника, а следом на девушку. — Может, правда позвонишь? В скорую. У меня мобилы нет. …Очконавт, ты живой?              Рома склонился к окровавленному лицу, но Петров тут же зыкрнул в ответ, заставив его даже шугнуться. Видок-то у него сейчас был правда пугающий.              — Хватит меня так звать, — промямлил Антон, сжимая чужое плечо в ответ.              — О, живой, реально, — с задором брякнул Рома, но его вновь перебили.              — Сам же сказал, что долго ждать их. Тут поликлиника в трёх домах всего. Они хотя бы нашатырь ему дадут, если отключаться будет. …Да и дубак уже такой. — Полина зарылась носом в воротник куртки. — Замёрзнет же тут окончательно.              Впереди показалась заледеневшая колдобина, которую Морозова попыталась осторожно перешагнуть. Каблук её туфель скрипнул по льду.              — А если там никого не будет? Блять, — Рома резко остановился, хватая второй рукой и Полинку, поскользнувшуюся в ту же секунду на неровной дороге. Он тут же выругался. — Пиздец вы мне мозги запарили сегодня! Точно вас двоих нести придется.              — Придётся — понесешь. — Она вырвала руку, продолжая идти дальше.              По мере того, как они приближались к тускло освещённой поликлинике, Полина, почувствовав, что время поджимает и врач может уйти, ускорила шаг. Она рванула вперёд, цокая каблуками и оставляя Рому одного с Антоном, чья тяжесть теперь казалась неподъёмной. Пятифанов тут же стал крениться в бок, в панике начиная толкать Антона в противоположное русло.              — Ты куда?! — крикнул Рома и дернул головой, чтобы посадить ушанку на место и что-то видеть.              — Предупрежу врача! — донеслось в ответ, пока Рома едва справлялся с тем, чтобы идти ровно.              Пятифанов, уже почти выдохшись, подтягивал Антона к себе, чувствуя, как тяжелеет уже его собственное тело. Нет, после двух часов на льду, он уже был совсем не в форме! Он же катался от души, да так яро, что собирался завалиться домой без задних ног, а не тащить потом на себе Петрова! Слава богу, что мама и сегодня на смене. Хотя бы придет домой и отмоется хорошенько.       Пятифанов шагнул вперед, но нога соскользнула, и он едва удержал равновесие, но виду не подал.       А Петров нарочно молчит или в отключке? Странно, ногами-то перебирает. Рома взглянул на его белесую копну волос. Его взор застыл на бликах фонарных столбов, заставивших Рому усомниться в том, что он и сам в сознании, оттого насколько сильно чужие волосы напоминали сейчас снег. …А где, кстати, шапка Антона?              Рома остановился, оглядываясь, а после фыркнул. Похоже, что шапка осталась на поле.              И что с этим Петровым не так? Буквально магнит для неприятностей. Всё у него всегда не так, как у других. Сначала пялится на него как отбитый, потом умалчивает по поводу участкового, дерётся с ним до фингалов, а теперь Рома героически тащит его в поликлинику. Комедия, не иначе.              Полина, видимо, всё-таки добежала до поликлиники, ибо первый этаж пятиэтажки впереди вдруг загорелся. На желтом фоне окон, замелькало парочку темных силуэтов в халатах, после чего хлопнула железная дверь где-то с торца, а может и подъезда.              — «Чёрт, какой же ты, сука, тяжёлый», — пронеслось в голове у Пятифанова.              Он притормозил, переводя дыхание, и попытался заговорить с Антоном, надеясь удержать его в сознании, пока они шли. Если он сляжет тут, то Рома точно надорвётся и свалится следом.              — Ну, что? Врезал мне? — прохрипел с усмешкой Рома, стараясь, чтобы голос звучал как можно бодрее. — Скоро будем у медсестрички. Не спи. Ты ж у нас в хоккей гоняешь, да? Ты же пиздец выносливый должен быть. Чё ты едва ногами ковыляешь, а, снежок?              Антон вроде и был в сознании, но по его размытому взгляду сложно было понять — влияла ли так сильно на него боль или шок и страх от того, как же сильно ему врезало шайбой.              — Мне страшно. — Антон на мгновение как-то странно напрягся, будто сейчас лопнет. — А ещё тошнит.              Рома отвел взгляд с ноткой напряжения, подтягивая руку Антона и кидая к себе за плечо, после чего вновь глянул на него. Как бы на него не блеванули по дороге. Чуть-чуть ведь осталось! Он ведь только-только вещи все постирал…              — Не жрёшь ты нихрена, видимо. Вот и хлюпик полный. Блевать тебе всё равно сегодня нечем, — проворчал Рома. — Твоей матери бы втык от моей надо сделать, чтоб кормила нормально. На скелета, ух, сука… похож.              — Есть чем, — прохрипел Антон.              — Каво?              — Блевать. Есть чем. Тарочками. — Антон улыбнулся, а Рома даже удивлённо хмыкнул.              — Вот это да. Ты где нажраться успел? — Рома хохотнул следом, но как-то так устало, что его смех показался, скорее, наигранным, чем преисполненным искренним весельем, хотя шутка ему правда понравилась.              — Полина в магазин рядом со школой отвела.              — О, вот это правильно. У тёти Шуры всегда вкусно. Я только раза два траванулся за всю жизнь, и то, когда пирожки с яйцом захавал. А, ну, ещё когда шпроты по скидке брал, но их всегда по скидке беру. Они пиздец такие вкусные. Ох, щас бы захавать, да?              — Дебил ты. — Антон улыбнулся, смотря под ноги.              — Слышь, от дебила слышу. Не я на лёд собирался вставать. — Рома фыркнул, подавляя желание бросить Антона под очередным фонарём, хотя желание, конечно, было мимолётным. — А ты чё, реально второй разряд?              Антон, бормоча уже что-то невнятное, слабо кивнул, его взгляд был также затуманен. Губы задрожали.              — Да… — прошептал он, и в этом шепоте слышалась усталость. — Папа… он заставлял…              Антон запнулся, пытаясь сформулировать мысль. Рома напрягся, стараясь уловить каждое слово, цепляясь за них, как за спасательный круг, чтобы вытянуть из Антона ещё что-нибудь, но тут Петров заговорил дальше сам.              — Папа… — Антон повторил, и его брови слегка наморщились, словно он пытался вспомнить что-то важное, что-то, что ускользало. — Я… я маме должен был позвонить, — внезапно прохрипел Антон, его голос стал чуть более чётким, но всё ещё звучал слабо, срываясь. — Я ей сказал, что сразу после школы домой.              Его взгляд, до этого рассеянный, сразу собрался и стал испуганным, а сам он заметался. Рома даже опешил от подобной реакции.              — Чего ты там не сделал? — уточнил было он, но следом отмахнулся. — Да какая разница уже? Не фиолетово ли?              Антон поджал губы и замотал головой.              — Ты не понимаешь. Я не предупредил, что ушёл. — Антон не в силах идти быстрее чуть чаще завздыхал. Он, казалось, забыл обо всём, кроме этой одной, неотложной мысли.              — Ой, да подумаешь. — Рома цокнул языком, опять подтягивая Антона, а тот краем глаза взглянул на него. — Тебе что, пять? Ну, погулял чутка.              — До разбитого носа. Меня точно убьют. — Антон зажмурился и помотал головой, но почти сразу переключился на другую мысль и заозирался, будто ища что-то в ногах. — А очки? Очки мои где?              — Да хули ты так ожил-то, блять?! — Рома тряхнул его, заставляя идти прямо. — У меня твои очки. У меня они. Слышишь? Сука, ровно иди, блять. Ай, ты, сука!              В этой суматохе их ноги запутались. В тот же миг Пятифанова с силой впечатало в прохладный, шершавый фонарный столб. Снег, осевший на его верхушке, тут же посыпался на обе макушки — и на Ромину растрепанную в ушанке, и на Антона, который, повиснув на нем, инстинктивно поджал губы. Этот жест делал его подбородок похожим на персиковую косточку.              Антон, совсем потерявший всякую волю к спорам и сопротивлению, посмотрел на Рому жалобным, почти молящим взглядом. Он явно был перепуган, и это было видно по тому, как он сжался, по тому, как замерли его плечи.              — Извини, — тихо, почти шепотом, вымолвил он. — Пошли быстрее.              — Блин, лучше молчи. — Пятифанов фыркнул, но в его словах не было откровенной злости. Он вновь встал на ноги, отряхиваясь, и, не дожидаясь ответа, продолжил идти. — «Пошли быстрее». Тоже мне командир нашёлся. Сам бы себя потаскал. Шпала ёбанная.              Впереди наконец-то более явно замаячили горящие жёлтым окна поликлиники. Едва Рома, с трудом удерживая Антона, переступил её порог, как его тут же обдало горячим теплом и волной запахов, от которых немного закружилась голова. Первым делом ударила резкая, почти едкая смесь хлорки и спирта, а затем запах старых половых тряпок. Пока по вискам бежал пот, Рома уставился в пол — каменный, выложенный разноцветными квадратами, разной формой.              Коридоры были узкими, с обшарпанной краской, кое-где вздувшейся. Вдоль стен стояли лавки, видавшие лучшие времена, на которых днем сидели больные, но сейчас пустовали. Рома, с трудом переставляя ноги, почувствовал, как пол под ногами становится предательски скользким от влаги. Антон, привалившись к нему, чуть чаще заморгал, но поняв, что мыльность взгляда не следствие запотевших очков, расслабился.              Громко вздыхая, Рома усадил Петрова на скамейку, стараясь перевести дух, а после вручил Антону снег в платке, который держал всё это время у его лица, и приложил руку Антона к носу.              — Держи. — вздохнул парень, но рука Антона стала утекать вниз. Не в силах больше сдерживаться, ему крикнули прямо в ухо. — Держи, я тебе говорю!              Рома отошёл на шажок в сторону, а затем на ещё один, опасаясь отходить дальше — вдруг Антон и по лавке растечется. Но когда Пятифанов обернулся, то увидел его в сознании, хоть и тяжело вздыхающего. Он смотрел на него одним приоткрытым глазом, голубым и, казалось, таким синим, что напомнил в этот раз Роме голубые шарики с новогодней ёлки.              — Посиди чутка ровно. Будешь падать — группируйся. — Пятифанов медленно выставил перед собой руки, словно только что вытащил брусок из шаткой башни «Дженга», и бросился прочь в коридор. — Да где тут вообще дежурный врач, а? Свет повключали и слиняли? Ало, гараж?! Полина! Где все?! …Я не буду смотреть, как он в жмурика превращается!              Антон, глубоко и редко вздыхая, едва разлепил оба глаза. Сейчас будто каждое движение давалось ему с трудом, и это было намного хуже, чем от ударов Пятифанова. Его тошнило, не так, как раньше. Было откровенно плохо. Лицо опухало, платок неприятно холодил, снег таял, сбегая по руке, а свет трещащих флуоресцентных ламп над потолком слепил. Вся картинка была размыта, но кое-как Антон сумел различить взглядом закрытый гардероб, регистратуру и мельтешащую фигуру Ромы.              — Да вы где бегаете?! Он тут уже почти без сознания! Вы что, чай там гоняли?! — ругнулся Рома, не стесняясь в выражениях, когда где-то рядом послышались шаги.       Рядом с Ромой появилось белесое пятно, стремительно приблизившееся к Антону. Женщина-врач, видимо, привыкшая к подобным выпадам, лишь нахмурилась.              — Молодой человек, успокойтесь. Мы вас с торца ждали, там ближе, а вы к центральному входу поплелись, — сухо ответила она, присаживаясь на корточки у Антона и покрутила его голову. Её пальцы были теплыми и приятно грели кожу. — Так, что случилось? Сотрясение?              — Да, сотрясение, похоже, — мрачно подтвердил Рома. — И, кажется, нос сломан. Ему шайбой с катка прилетело случайно. С ног не сбило, но у него кровь хлестала через край. Не соображает нифига. Тошнит.              — Понятно, — женщина аккуратно прикоснулась к лицу Антона, прощупывая область носа.              — Больно! — дёрнулся тот, словно от удара и ощутив, как боль тут же пробила виски.              — Сейчас унесем его в кабинет, будем разбираться. Сделаем что-нибудь на первое время, но потом точно в больницу. — Врач поднялась, и, придерживая Антона под руку, вместе с Ромой, который теперь шёл рядом, немного отстав, двинулись вглубь коридора, в сторону кабинета хирурга.              У кабинета, в лавках трёх, сидела Полина. В руках она судорожно сжимала телефон, прижимая его к уху, и что-то быстро, но сбивчиво говорила. Её взгляд метался по коридору, словно она искала кого-то или что-то. Когда же она увидела, как Антона, поддерживаемого Ромой и врачом, медленно заводят в кабинет, то тут же вскочила со скамьи. Она хотела сначала подбежать, но опешила и быстрым шагом лишь подошла ближе, заглядывая теперь в помещение, но не смея переступить порог. Вскоре вышел и Рома. Антона усадили на кушетку, тут же давая нашатыря.       Кабинет хирурга выглядел так, как и ожидалось: стерильно, функционально и немного пугающе. Белые стены в извёстке, на которых висели схематичные изображения человеческой анатомии. Металлический блеск инструментов, аккуратно разложенных на стерильном лотке. Кушетка, на которую усадили Антона, была обтянута коричневым кожзаменителем.       Заткнув нос ватками, женщина с усталым лицом, начала куда-то звонить. Она строгим и монотонным тоном обрисовала картину происшествия, уточняя, сколько им ещё ждать, и прося передать информацию дежурному по стационару. Затем, повернувшись к Антону, она деловито сказала:       — Вам нужно будет лечь, голову держите ровно, чтобы ничего не мешало дыханию. Сейчас уже скорая приедет. И никаких резких движений, молодой человек. Понимаете?              Антон тихо угукнул, и затем фигура врача замаячила в коридоре. Она остановилась на пороге и оглядела парочку строгим взглядом, после чего спросила:              — Сколько компресс держит уже? — уточнила врач.              — Полчаса уже. Надо убирать, — ответил Рома, но его ответ не дослушали, почти сразу возвращаясь к Антону.              В коридоре повисла тишина, перебиваемая шумом настенных часов. Находиться вечером в поликлинике было странно, необычно и немного пугающе, особенно, когда буквально за стеной сидит Антон, едва соображающий, что происходит, и никто не спешит ему особо помогать.              — Кому звонила? — поинтересовался вдруг Рома, и Полина тут же дернулась. Они ведь теперь остались вдвоем в коридоре.              — А это важно так сейчас? — на Рому выразительно посмотрели, хмурясь. — Из-за тебя Антону сломали нос.              — Из-за меня? — Рома вытаращил глаза, не веря своим ушам. — Это я ему шайбой этой втащил? Ты чего, Полин?              — Да потому что если не ваши с Игорем нападки, то Антон бы даже не стоял у вашего хоккейного поля сегодня. — Она взмахнула рукой с телефоном. — Мало тебе было задирать других в средних классах, так ты сейчас решил полезть на кого-то? На того, кто сдачи дать не может? По второму кругу пошли?              — Как это вообще с друг другом связано? Без меня бы ему не прилетело?              Рома сглотнул, отведя взгляд и провел языком по едва зажившей губе. Вовсе всё не так было. Если бы он не убедился в том, что Антон не будет молчать, если бы тот проболтался, то Валера бы втащил ему намного хлеще, а там бы и Игорю досталось. Их бы вообще могли отшить с концами.              — Никого я не задираю.              — Ври больше. — Девушка поставила руки в боки. — Вы реально думаете, что я — дура? Ты весь день шпынял Антона. Шпынял и шпынял. Как у тебя совести хватило? А неделю назад? Вы же подрались, да?              — Полин, ты не понимаешь. Тут сложно всё. — Рома сунул руки в карманы, чувствуя влагу на ладонях. — Но мы всё решили. Мы поговорили с ним, перед тем как вы пошли туда… Ну, куда вы там пошли. Всё нормально.              — Хах! Так значит, подрались. — Полина вскинула брови с улыбкой. — Нормально у него всё. Это так называется, когда ты его на поле постоянно подстегивал?              — Ну, ладно, ладно. Сейчас погорячился, но правда договорились. Даже не смотрели бы друг на друга, но…              — «Но» что?              — Просто он тип мутный. Он мне на вопрос не отвечает, из-за которого мы сцепились, к тебе там что-то… — Полина прищурилась с явным неверием и Рома уже пожалел, что начал говорить. Он почесал затылок. — …Лез.              — Рома, ты что серьезно?! — Морозова вздохнула полной грудью.              — Но мы просто сыграли честно сейчас, чтобы порешать всё. Я не собирался мухлевать или типа того. — Рома безуспешно пытался достучаться до одноклассницы, но та будто сама едва сдерживалась, чтобы не ударить его.              Полина зажмурилась и топнула ногой, а подобная реакция от неё совсем выбила Рому из колеи. Когда последний раз он видел её настолько злой?              — Антон — мой друг! Я едва-едва хоть с кем-то похожим на себя смогла подружиться, так ты ему лицо несёшься набить?! Ты что, совсем?!              — Но он же парень! — парировал Рома, и прозвучало это так уверенно, но его тут же ткнули пальцем в грудь.              — Так значит, мы с тобой тоже друзьями не были? Ты по себе судишь, раз с девушками дружить не можешь?! — Полина злобно вздохнула, а затем шикнула. — Я тебе скажу прямо: если ты хоть раз ещё влезешь в мою личную жизнь, то я тебе если не скрипкой врежу, так пойду к нашему участковому и наговорю любую ахинею, только бы тебя от меня отвадили.              — Полин, ты что, смеёшься?! — Рома с не верящей улыбкой помотал головой. — Ты так не сделаешь.              — Нет, сделаю. То, что мы с тобой дружили, не означает, что я буду терпеть и дальше твои выходки. С меня хватит. — Она поубавила пыл, потирая глаза и говоря тише. — Хватит твоей компании. Если бросать не собираешься, то я не хочу и дальше вникать во всё это. Не по мне это.              Рома стоял, будто его ударили под дых. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но из него вырвался лишь сдавленный звук, похожий на скрип. Полина не шутит? Она правда перестанет с ним общаться окончательно? Его Полина ведь была милой, доброй, утончённой, а главное — понимающей, но не сейчас.              — Это всё из-за Петрова? — вздохнул Рома. — Пока он не приехал, то вроде тебя ничего особо не волновало во мне, а теперь со мной общаться нельзя? Что я? Наркоман?              Тёмные как смоль волосы совсем растрепались из-за хиуса, поднявшегося на улице и завывающего где-то на фоне, сглаживая молчание, вдруг повиснувшее между ними. Взгляд Ромы с вопросом и волнением метался по чужому лицу, но Полина не смотрела на него, пока она не решила поправить волосы. Темную прядку завели за ухо и посмотрели на Рому. В его взгляде промелькнула какая-то мысль.              — Это он тебе про меня наговорил, что я что-то там принимаю, или что?              — Нет. Это я ему сказала, что с тобой нельзя общаться, — перебила Полина, а Рома в недоумении уставился на неё. — А что? Антон в курсе?              Пятифанов поджал губы, отводя взгляд, и девушка вздохнула, словно уже получила ответ. Да и смысла скрывать нет. Полина бы всё равно его расколола рано или поздно.              — Можешь не отвечать. Ты мне скажи вот что: вы что не поделили? — она сложила руки на груди. — Хотя раз Антон в курсе, то могу предположить почему. Опять какая-нибудь дебильная причина. Не из-за меня же это. В первый день я с ним даже поговорить не успела.              — А ты не думаешь, что он, как московский богатенький мальчик, решил у меня что-нибудь купить?              — Ром. — Полина подняла на него свой морозный взгляд, и тот сразу же фыркнул. — А Антон что?              — В смысле?              — Ну, как я понимаю, вы договорились о чём-то. О драке вы молчите. Антон про тебя ни слова не сказал. У вас какой-то договор. Какой прок Антону? — она с прищуром оглядела Рому.              — Говорю же: шмаль у меня купить хотел, — отмахнулся тот, после чего стал снимать куртку.              — Рома! Нет, не увиливай! — Полина стала ходить вокруг него. — Говори быстро!              — С чего бы это? Ты же со мной не общаешься.              Где-то на другом конце коридора отчётливо застучали чьи-то каблуки. Этот звук, неожиданный и резкий, нарушил тишину коридоров и спор между Ромой и Полиной. Оба инстинктивно обернулись на звук.              В дверном, через который только что вошли Антон с Ромой, появилась женская фигура. На ней была дорогая, пышная шуба, а голову покрывал белоснежный платок, который она, казалось, отчаянно придерживала, чтобы тот не соскользнул. За ней, словно привязанная, семенила девочка, которую женщина, судя по всему, тащила за руку. Её лицо выражало смесь тревоги.              Она подбежала к кабинету, останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Её глаза, полные переживаний, быстро скользнули по Роме и Полине, остановились на двери кабинета, куда увели Антона, и на её лице отразилась нотка облегчения. Она тут же бросилась в кабинет.               Едва переступив порог, она тут же начала сыпать вопросами:              — Что случилось? Что с ним?! Как он? — она не давала врачу вставить ни слова.              Едва успев усадить младшую дочку, которая, испуганная и растерянная, прижалась к ней, женщина тут же переключила всё своё внимание на Антона. Её глаза, полные тревоги, жадно оглядывали сына.              Врач, которая только что закончила осмотр, сначала даже опешила от такого натиска. Она растерянно переводила взгляд с взволнованной матери на мальчика, лежащего на кушетке, а скорее лишь частично присутствующего.              Рома оперся на косяк, словно просовывая ухо в глубь кабинета, и слушая:              — Простите, а вы кто, гражданка? — спросила врач, пытаясь сохранить профессиональный тон, мельком наблюдая, как Антон неспешно садится.              — Я его мать, — отчеканила Карина, не сбавляя темпа и даже не моргнув глазом. — Мне из регистратуры звонили, сказали, что его с травмой привезли. Я тут же на машине мужа рванула, — добавила она между делом, после чего погладила Антона по волосам. — Сейчас врачи тебя осмотрят, и всё будет хорошо.              Рома взглянул на Антона. Он сидел тихо, не подавая не признаков боли или страха, словно не живой. Он не льнул к матери, не искал утешения, лишь сжал ручку маленькой девочки, которая тут же стала оглядывать его с навернувшимися на глаза слезами. Парень слабо улыбнулся, оглаживая чужую руку, и слегка вжал голову в плечи, начиная теребить платок с хризантемами на своих коленях.       Врач, не получив вразумительного ответа на свой вопрос, решила идти на прямое давление, пытаясь узнать предысторию.       — Скажите, а как так получилось, что ваш сын оказался без присмотра в такое время? И знали ли вы, что он ошивался с какой-то шпаной на хоккейной площадке?              Взгляд Карины резко изменился, что сразу напрягло Рому. Она медленно повернулась к Антону, который, казалось, только начал приходить в себя.              — Антон, — её голос стал тише, но приобрёл ледяной оттенок, контрастируя с предшествующей тревогой. — Ты мне объяснишь?              — Мам… — его перебили.              — Ты же знаешь, что я не терплю, когда ты ведёшь себя безответственно. Почему не позвонил? Ты же мне клялся, что больше не будешь так делать. Что именно ты там делал?              Антон, который до этого казался совсем сломленным, вздрогнул. Он поднял на мать взгляд, в котором смешались страх и обида.              — Мам, правда, — начал он, его голос был глухим от боли и растерянности. — Я… я не знаю, как так вышло. Я звонил тебе после школы. Ты не брала трубку. Я просто гулял, потом хотел поиграть.              — Поиграть?! — Карина резко вздернула брови, её тон стал ещё более язвительным. — Антон, ты серьезно?! Ты же этот хоккей терпеть не можешь! И ты называешь это игрой, когда тебя привозят сюда с такой травмой?! Ты хоть понимаешь, что могло случиться? Ты думаешь, я не знаю, с кем ты тут водиться можешь? Я же говорила тебе, Антон, говорила не раз. В следующий раз ты опять придешь со школы, но без глаза и скажешь мне, что опять на физ-ре упал?! Тебе матери врать не стыдно?!              — Но… — попытался возразить Антон, его голос снова срывался.              — Никаких «но»! — Карина перебила его, её пальцы сжали плечо сына. — Ты хоть подумал о том, через что я прошла, когда мне позвонили? Я думала, у меня сердце разорвётся! Это же надо было такое выкинуть прямо перед крестинами! Я столько денег потратила на лекарства Оле, а теперь ещё и это?! Мне что в лепешку с вами расшибиться, чтобы вы хоть немного о матери думали?! Ни ума, ни фантазии! Только и можешь, что врать!              Она замотала головой, начиная что-то рыскать в своей сумке — возможно искала медицинскую карточку или телефон. Девочка, ранее тянувшая ручку к Антону, встала и прошагав к брату, припала к его плечу.              — Антош, всё хорошо будет? Тебя вылечат? — лицо Оли обрамляла большая шапочка с завязками с белыми помпонами.              — Вылечат, вылечат. — тихо шепнул парень. — Только не прижимайся сильно. Больно.              — Через сколько скорая приедет? Я сейчас позвоню мужу, чтобы он всё донёс в больницу, а я с сыном поеду.              Слушая всё это, Рома пребывал в диком недоумении, как и Полина, сидевшая рядом на скамейке в коридоре. Их силуэты смягчал тусклый, желтоватый свет ламп, делая черты лиц не столь четкими, растворяя их в полумраке. Растаявший снег хлюпал под ногами, поэтому Полина инстинктивно сжимала в руках сумку, чтобы не ставить её на пол. Коридор выглядел как и все остальные здесь: стены, выкрашенные в унылый бледно-зеленый, кое-где украшали фигуристые плакаты, демонстрирующими мышцы, кости и внутренние органы, а также рекомендации при лечении ОРВИ у детей. От счастливых лиц матерей с их улыбающимися младенцами становилось как-то неуютно, наигранно и сыро.              Наверняка, в головах Полины и Ромы была одинаковая мысль: «Какая же строгая у Антона мать». Роме особенно странно было слышать подобное. Его собственная мама не ругала его никогда вот так. В её словах, даже если и проскальзывал упрёк, он таял каждый раз от волнения и радости, что с сыном всё хорошо, если это была какая-то травма. Но на лице Петровой не было и грамма сочувствия. Только упрёки и лишь разговоры о том, как она была взволнована. Да, и сам Антон будто бы её не ждал. Наоборот, он словно заранее готовился к тому, что никакой ласки после её прихода не получит.              

      

«Я… я маме должен был позвонить»

      

             Пятифанов слегка нахмурился. Возможно, именно поэтому Антон так неохотно хотел, чтобы его родители узнали о драке? Если у Антона действительно такие родители, то, узнай они об их конфликте, то ему точно не поздоровилось бы. И совершенно неясно, какие именно методы «воспитания» применялись в семье Петровых. Учитывая свой опыт, в мыслях Ромы сразу заиграли не самые приятные картинки.              Вдруг стук каблуков раздался на пороге кабинета, и Полина с Ромой мгновенно подняли взгляд, встречая профиль Карины. Она окинула их строгим взглядом, и тут Рома замер, когда заметил на себе взгляд побледневшего Антона. Антон будто бы был готов вскочить с койки в ту же секунду, лишь бы никто не успел подумать или сказать чего-то лишнего.              

«Меня точно убьют».

             Рома смотрел на него до последнего и сам, немного растерявшись, сдуру брякнул:       — Здрасте… Здравствуйте, — он вытянулся по струночке, когда цепкий взгляд Карины коснулся его профиля.              — Здравствуйте. А вы чего тут сидите? — Карина обратила внимание на Ромины руки, где красные разводы проступали на тёмной ткани олимпийки.              Шестеренки закрутились в голове Пятифанова. Взгляд Антона, не сходящий с их троицы в коридоре, давил не меньше. Он словно трубил о том, что им нельзя было говорить лишнего. Если Антон и захочет что-то рассказать матери, то сделает это сам.              — Мы Антона привели, — едва успела произнести Полина, как Рома перегородил её, на что та вопросительно вскинула брови.              — Да, в него шайба прилетела. Мы увидели и сразу его сюда привели, — Рома сжал руки в карманах куртки, его голос звучал ровно, но в нем проскальзывала едва уловимая нервозность. — С ним всё хорошо будет?              — Пока сложно сказать, — Карина смотрела на Полину подозрительно долго, а потом вновь перевела взгляд на Рому. — А вы до этого Антона видели с кем-то? Вы его одноклассники?              Полина тоже посмотрела на Рому, видимо, озадаченная тем, стоит ли говорить, что Антон гулял с ней. Складывалось ощущение, что узнай мама Антона сейчас, что причина отсутствия Антона дома — она, то Полине придется несладко.              Антон почувствовал, как что-то внутри задрожало, подобно натянутой ниточке. Рома поджал губы в недоумении и пожал плечами.              — Не знаю, — Рома улыбнулся, а Антон выдохнул. — А что?              — Ничего, — Карина отвела взгляд. — Вы молодцы. Как зовут?              — Полина и Рома, — тут уже заговорила Морозова, неловко улыбаясь.              — Не волнуйтесь, у нас врачи хорошие. Сразу его подлатают, — попытался соскочить с темы Рома.              — Я знаю. Сама там бывала. — Рома чуть опешил от этой фразы, следом вглядываясь в лицо Петровой с мелкими морщинками у краёв глаз и её бледные губы. Точно, Антон говорил уже сегодня, что они приезжали сюда ранее. Так значит, мама Антона была родом из Темиртау?       — А вы его одноклассники? — вдруг повторила вопрос Карина, и Рома, стоящий напротив неё, продолжил безмятежно улыбаться.              На улице полдевятого. Темно. Он и Полина, появились будто из неоткуда и повели Антона в поликлинику с поля около школы? Вопрос сам напрашивался: что они делали в такое время не дома, и как оказались рядом в такой час?              Иначе говоря, если они были одноклассниками, то при таком раскладе становилось ясно, что вероятнее всего причина отсутствия Антона дома буквально стояла перед Кариной в виде сомнительного парня в спортивном костюме и девчушки с растрёпанными волосами.              Антон, сидящий на кушетке, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Слова Карины, её подозрительный взгляд, Ромин невинный, но слишком натянутый ответ — всё это складывалось в жуткую картину. Он побледнел ещё сильнее, почти сливаясь с фарфоровой бледностью стен. Осознание того, что правда о той драке, о его проблемах на учёбе, о его друзьях, может выплыть наружу, а виной всему окажется он сам, словно подкосило его. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от страха и стыда.              Именно в этот момент, когда напряжение достигло своего пика, и казалось, ещё одно неосторожное слово могло разрушить все, врач, которая до этого молча наблюдала за развивающейся драмой, вдруг сказала:              — Так, давайте выходить. Карина, вам и Антону нужно уже идти. Чем раньше поедете, тем быстрее окажут помощь.              Она оглянулась в сторону двери, словно прислушиваясь. Где-то вдали послышались мигалки машины скорой помощи.              — Уже приехала скорая.              Карина, казалось, даже не услышала последних слов врача. Её взгляд, зацепившийся за Рому, всё ещё был полон вопросов. Но, видимо, понимая, что сейчас не время для выяснения отношений, она кивнула, оставив попытку выяснить, кто были эти ребята, отвернулась.              — Идём, Антон, — сказала она, её голос всё ещё звучал твёрдо, но в нем уже не было той ледяной остроты. Она подождала, пока сын, с трудом поднимаясь с кушетки, начнет одеваться. Младшая сестра помогла ему застегнуть куртку, а сама Карина всё-таки вернулась, снимая с головы платок и повязывая его на чужой голове. Она приткнула его волосы под ткань, получше закрывая уши.              Когда Антон, опираясь на мать, медленно проходил мимо Ромы, который всё ещё стоял, словно приросший к месту, их взгляды встретились. На мгновение в голубых глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение, смешанное с благодарностью. Он чуть заметно кивнул Роме, его губы беззвучно шевельнулись, и Пятифанов ничего не услышал, но его взгляд разгладился.       Он посмотрел Антону в след.       Когда силуэты девочки, матери и сына совсем растворились в темноте коридоров, между девушкой и парнем повисло тягучее молчание. Оба думали о том, какая же странная и напряженная была вся эта ситуация: от спора на льду до этой нелепой сцены в коридоре. За Антона было волнительно, и не только из-за полученной травмы, но и из-за того, какой допрос его ждал дома.              — Проводить тебя? — наконец, тихо спросил Рома, не зная, как ещё заполнить эту паузу.              — Да, давай. — Полина неохотно кивнула. Музыкалку она всё равно пропустила, а идти одной по темноте было как-то страшновато. Лучше с Ромой, чем одной.