Темиртау

      Пришёл в себя Антон постепенно, словно выныривая из глубокого сна. Темнота, пропитавшая стены и воздух, была столь плотной, что почти ощущалась на коже. Она щекотала шею и игриво кусала за пятки под байковым одеялом, таким стареньким, с узором из зелёных квадратиков. Петров попытался сдвинуться, почесать хотя бы ногу, но ломота в мышцах не дала ему сдвинуться даже на миллиметр.       Сначала Антону показалось, что он пьян или, возможно, надышался спирта от местных компрессов — картинка перед глазами была мутной и словно плавала на воде. В ту же секунду по голове пришёлся тупой удар боли, которая, казалось, никогда на самом деле не покидала Антона. Все ощущения до этого момента были притуплены, словно кто-то выкрутил ручку громкости боли на максимум. Черепная коробка словно затрещала: в виски вбивались невидимые гвозди, а стук собственного сердца стал оглушительно различим в ушах.        — О-ох… — сдавленно вздохнул парень, замычал, стискивая пальцами ног простыню и сжимаясь всем телом. Похоже, проснулся он не просто так. Обезболивающее переставало действовать, вот и пробудило ото сна.       Антон вновь прерывисто вздохнул и приоткрыл глаза, глотая воздух порциями. Он уставился в потолок. Свет луны, проходя сквозь голые ветви деревьев за окном, создавал на стенах движущиеся тени. И от этого казалось, что эти костлявые руки с такими же безобразными пальцами тянутся не только из-за окна к звёздам, но и прямо в воздухе, нависая над ним. Словно вот-вот доберутся, сожмут посильнее ослабшее тело, выдавливая остатки духа. Антон невольно закашлял.       Атмосфера здесь, в палате стационара, была отчасти пугающей, особенно из-за дыхания других людей по разным углам комнаты. Но Антон так устал после этого тяжёлого и безумного дня, что компания из кучки незнакомцев совсем не беспокоила. Главное — как бы неловкое движение или вдох вновь не пробили его голову, словно от удара арматурой. Поэтому-то тишина палаты стала настоящим спасением. Она была как вата, обволакивала, заглушая не только боль, но и громкий стук сердца.       И Антон лежал, глядя на побеленные стены, на танцующие тени, и мысли медленно, но с трудом собирались в единую картину. Что же с ним происходило до того момента, как он попал на койку? Он вспоминал всё по кругу. Шайба. Взгляд Полины. Беспорядочные крики Ромы. Шайба. Полинины руки у него на лице. Ромин погнутый нос. Шайба. Полина кричит на Рому, а тот прыгает в одном кроссовке, словно фламинго.       Он помнил, как его грузили в машину, как его мать металась рядом…       «Осторожнее вы там!» — раздался в воспоминаниях приказной женский голос, когда серые металлические двери с трудом раскрылись. Санитару их пришлось пару раз подёргать.       Затем Антона вдруг ослепило. Глаза медленно открывались, картинка была такая же мутная. Взгляд не мог сфокусироваться. Очков-то на нём всё ещё не было. И ещё пожилой врач будто нарочно прожигал роговицу фонариком, пока проверял его реакцию. Но ни фонарь, ни толстенные линзы очков не спасали ситуацию, поэтому старик безбожно сильно щурился, осматривая Петрова. Затем с Антона стали стягивать испачканную одежду, осмотрели по второму кругу, задавая какие-то вопросы. На некоторые он отвечал с трудом, путая слова и звуки, а после этого — сплошная темнота.       Иначе говоря, в голове стояли сплошной сумбур и каша, от которых та снова начала пульсировать, поэтому парень отринул попытки восстановить всю цепочку событий.       И хотя он не мог всё толком вспомнить, но отрывки диалогов помнил достаточно чётко, чтобы осознать, что Пятифанов играл во всей этой неразберихе не последнюю роль. Он однозначно довёл Антона до поликлиники на своих двоих, при этом кряхтя как старый дед. Почему он вообще там был? На кой чёрт ему это? На Рому это не было похоже. Он же ему ещё в первую встречу обещал расправу. Чего не бросил помирать в снегу?       Антон попытался понять: почему тот так себя вёл? Почему помог, говорил с ним зачем-то, шутил в такой-то да ситуации. Рома будто ужасно сильно волновался. Он кричал Антону в ухо в порыве паники, да так звонко, что у Петрова до сих пор правое ухо заложено было. Вот же крикун попался!       Это опять не клеилось с тем пацаном, которого Антон увидел по приезде в Темиртау. Рома из универсама показался ему диким, гадким, вылепленным из неровных кусков асфальта и кирпича, склеенного между собой клеем ПВА. Он пугал, и его хотелось обходить стороной. Да и Роме в первую очередь должно было быть всё равно на судьбу своей помехи на пути к завоеванию Полины! Наверняка ведь она ему нравится. В противном случае Рома бы не ставил ему регламент на общение… Хотя, когда размышления вновь вернулись к отрывкам, как Пятифанов его успокаивал, едва ли сопли не подтирая, то в Антоне словно что-то провернулось.       Удивлённый этим чувством, Антон отвёл взгляд от потолка, словно сказал что-то странное прямо перед огромной толпой людей. Он стушевался, перевернулся слегка набок, спиной к стене, и часто заморгал.       Может, на самом деле Пятифанов был не столь плох, как ему показалось? Человеком он был, конечно, прескверным, но не зверьём. Он ему помог.       Не позволив пустить этой мысли корни, Антон взорвался в гневе к самому себе. В его черепной коробке разразилась воображаемая баталия, суд, в котором судья Антон зачитывал другому Антону обвинение. Всё это напоминало очередную сцену из любой серии мультфильма Луни Тюнз.       Адвокат кричал в защиту подсудимого, а прокурор с пеной у рта демонстрировал доказательства о безнравственности его одноклассника. Он кинул папку с делом в суд присяжных, состоящих тоже из Антонов, что неудивительно. Фотографии с синяками потерпевшего из папки с документами разлетелись в разные стороны.       — Видите?! А помните, как он угрожал нам? А оскорбления, подколки? — Прокурор Антон взмахнул рукой, указывая на подсудимого Антона. — Не может быть и речи! Этот Антон виновен в том, что задумался, что Пятифанов может быть не таким уж и плохим. Это просто нонсенс! Абсурд! У него бред! Я считаю, что он заслуживает наказания!       Судья Антон поправил свой викторианский парик на голове, а после помахал играючи молоточком:       — Какого же наказания требует сторона обвинения?       — Того самого, ваша честь! Того самого. — Прокурор вздохнул и прищурился, смотря на подсудимого, а зал присяжных охнул и зашептался. — Мы требуем нескончаемой волны стыда.       Антон, которого обвиняли, встрепенулся.       — Нет, прошу! Я просто задумался, что его поступок был… дружелюбным? Хорошим?! — Антон в наручниках едва не разразился в рыданиях. — Он мог нас и не прикрывать! Но он довёл нас до поликлиники, не бросил по пути, и даже искал врача, пока нам было плохо! Разве это не говорит о его человечности? Подумайте! Если бы он был настолько козлом, то он бы бросил нас!       — Да он просто струсил, как и в прошлый раз, думая, что ему прилетит за нас! — донёсся крик из толпы, и часть из присяжных вновь зашепталась.              Внезапно весь этот шум прервали удары молотка, призывая зал к молчанию. Тишина тут же повисла в воздухе, изредка прерываемая шепотками Антонов из круга присяжных.       — Ваши слова имеют смысл, подсудимый Антон, — промолвил судья, и взгляд обвиняемого прояснился от этих слов. — Однако, вам не стоит забывать, что несмотря на это, именно из-за Ромы мама так сильно взъелась на нас. Если до этого дня мы могли хоть как-то жить спокойно, то теперь ни мама, ни отец не оставят это просто так. Нам не отвертеться от разговора.       — Нет, прошу, послушайте… — По щекам обвиняемого покатились слёзы.       — Он избил нас, издевался… Именно из-за него мама увидела наши синяки и не поверила в историю про хоккей. Из-за него нам достанется. — Судья Антон занёс молоточек над головой, а после указал на портрет Пятифанова, висящего на стене. — Рома не может быть прощён, а значит, и вы не можете быть помилованы.       — Возможно, он одумался! — Антон в отчаянии оглядывался, пытаясь найти хоть один взгляд поддержки из зала присяжных. — Он понял, что ошибся насчёт нас!       — Виновен! — молоток ударил по столу, а молния, сверкнувшая вдруг в эфемерном зале, навсегда запечатлела выражение ужаса и отчаяния на лице обвиняемого.       Лёжа на своей койке, Антон — уже настоящий и в единственном экземпляре — скукоживаясь, закрыл лицо руками, что-то бормоча и пытаясь справиться с наплывшей волной эмоций. Они были преисполнены критикой своей же глупости и наивности в отношении Пятифанова.       — Какой же я тупой… — Антон уткнулся лицом в подушку и замычал. — Только пальцем помани. …Он мне тетради в лицо кидает, да щелбаны при всех ставит, а я думаю, что он адекватный. Просто дурь, а не человек.       Парень глубоко вздохнул, чуть приоткрывая глаза.       — Наверное, он был прав. Толку со всего этого, если я реально дебил, — тихо прошептали себе под нос, устраиваясь поудобнее в постели. Антон хмыкнул, цитируя чужие слова. — Вроде много чего знаю, а элементарного не понимаю…       С этой мыслью Антон стал постепенно затихать, пока ветер, завывающий за окном, до боли сильно не стал напоминать метель. Оторвав взгляд на мгновение от подушки, Антон глянул в сторону окна, замечая, как подрагивает и искрит свет вокруг уличного фонаря — на улице и правда вовсю вновь шёл снег. Ну и ну…       Он улёгся вновь на подушку.       Что за погода такая? Как долго тут ещё собирается идти снег? В Москве уже в начале апреля бывали потепления, а здесь — только игривые поддразнивалки от погоды.       Глаза медленно прикрылись, а слабость вконец одолела Антона.       Внезапно на всю палату раздался оглушительный надрывный стон. Петров вцепился пальцами в одеяло от неожиданности. Крик был таким резким и измученным, словно кто-то резал по живому. Дыхание перехватило, и Антон сам от испуга вздохнул, словно проснулся ото сна. Он распахнул глаза.       Кричал сосед по палате. Весь выгнулся, комкая одеяло, но даже слова цельного вымолвить не мог. Только мямлил в перерыве между стонами. Остальные соседи завошкались на своих кроватях, недовольно бурча. В коридоре послышалась орава шагов, и дверь в палату распахнулась, а кровать Антона залило жёлтым рябящим светом. Его на мгновение ослепило. Повезло же спать прямо напротив входа!       В комнату понабежали медсёстры — совсем молодые и уже бывалые и закалённые тётки. Та, что была постарше, главная, будто совсем не удивилась этому душераздирающему крику. Из парня буквально беса изгоняли, а она лишь запричитала, словно тот притворяется.       — Ну, чего орать? Чего орать?! Средь ночи! Тьфу ты. — Она помотала головой. — Вот же ж кадр попался!       — Вы что! Мальчику же больно! — вклинилась совсем молоденькая девушка, которая больше всех тряслась над больным и пыталась удержать на месте.       — Ну, а что нам с таким делать? Морфий колоть? — Женщина махнула руками и шаркающими шажками подошла ближе, когда парня прижали к кровати. — Передоз если не словит, то славно будет.       Эта возня начала мутить Антона, а раздражающий свет и мыльная картинка лишь подбавили газу. Вокруг поднялся шум из голосов и топота, и сосед всё не хотел затыкаться. Орал да орал. Женщины крутили его туда-сюда, пытаясь руку от тела отодрать, чтобы найти вену и поставить укол, но тот словно нарочно не давался. Полоснул прямо по запястью одной из девушек, и шприц отлетел куда-то. Он ударился о ножку кровати Антона, проскакал пару раз вдоль прохода и остановился прямо около изголовья, подмигивая острющей иглой. Взгляд Антона опустился на пол и впервые за долгое время сфокусировался.       Он разглядел иглу. Видимо, её успели вогнать, но не ввести содержимое шприца. Поэтому окровавленный острый кончик смотрел теперь ровно на Петрова и с каждой секундой будто становился всё ближе и ближе. Кровь, ещё не успевшая застыть, закапала на пол.       В ту же секунду Антона словно холодной водой окатило. Он даже вида шприцов не переносил, что уж говорить о непосредственной близости с ними.       Желудок сжался в тугой комок, ноги стали ватными, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Петров почувствовал, как не хватает воздуха. Он резко дёрнулся, приподнявшись на локтях, словно кидаясь прочь от огня, и этот резкий рывок, видимо, стал последней каплей. Голова закружилась. Антона затрясло и тут же вырвало, привлекая внимание медсестёр. Рот прикрыли рукой, смотря куда-то в сторону группки женщин с виноватым видом, подобно нашкодившему ребёнку.       Расплывчатая картинка не могла передать весь масштаб трагедии. Но Антону от ощущения чего-то тёплого и липкого на руках стало ещё более тошно. Он сглотнул, пытаясь сдержать очередной приступ. На языке теперь стоял ужасно гадкий горьковатый вкус, жгущий глотку.       Старшая медсестра заохала. Тогда Антон приподнялся на трясущихся руках, и полноватая женщина тут же подскочила к нему, причитая: «Боже мой, да ещё и тебя стошнило! Вы что тут за концерт устроили?».       Так и прошла его первая ночь в стационаре. Он едва успел поступить, чтобы тут же отличиться — теперь его запомнят как «блевотника», в компании с той самой «жертвой экзорцизма».       Следующий день тянулся невыносимо медленно. Голова трещала, лицо ныло, но врачи были бессильны. Оставалось лишь терпеть, пока не спадёт отёк, чтобы наконец вправить несчастный нос и наложить лангеты. Пока что Антон ходил с затычками в носу, перемазанный в йоде и старался лишний раз не прикасаться к лицу.       Когда врач сухо, как будто сообщая о погоде, обронил, что одна из костей всё ещё «подвижна», Антон едва не выдохнул весь воздух из лёгких.       — И что с этим делать? — сдавленно спросил он.       Ответ был коротким и убийственно простым:       — Не трогать.       Со временем раздражение начинало бурлить в Антоне всё более явно. Ему не нравились ни больница, в которой он лежал, ни еда, ни колючие махровые одеяла или старые наволочки постельного белья. Туалеты тоже. Из-за них Антон почувствовал себя участником холокоста. Всё было таким противным и неудобным, что ли…       Соседи ещё как бледные призраки! Безмолвные, безвольные и серые, но их присутствие всё равно не давало расслабиться, как дома. У одного парня была разбита голова, у другого — ожоги третьей стадии, у кого-то сломана нога, и каждую ночь всегда кто-то завывал, когда обезболивающее переставало действовать. Высыпаться из-за этого хорошенько не вышло.       Антон ни разу не лежал в больнице для взрослых, где всё было настолько серо и тихо, чем в детской, в которую он однажды попал с аппендицитом. Образ ночной палаты, тёмный, сероватый с вкраплениями ярких узорных занавесок цвета желтка тут же предстал перед глазами, уже расплывавшийся в своих чертах по прошествии стольких лет.       Тогда больница напоминала Антону детский сад, правда, в котором приходилось ночевать иногда и без мамы. Но на самом же деле, те дни были наполнены каждодневной тревогой, которую Антон уже тогда, в лет шесть, не посчитал достаточно важной, чтобы рассказать маме.       Поначалу маленький Тоша волновался, оставаясь наедине с едва знакомыми ему детьми. После отбоя свет гасили и выходить из палаты не разрешалось, даже если очень сильно хотелось в туалет. Соблюдали так своеобразно дисциплину среди малышей, не желающих засыпать. Хотя, может, выходить в туалет и разрешалось, но Антон, перепуганный строгостью медсестёр, не решался на это без родителей.       Но больше всего маленького Антона впечатлила та больница не медсёстрами, не красивым рисунком Винни-пуха во всю стену в столовой, не странными туалетами без тех самых туалетов и даже не огромными дверьми палат, которые по росту были впору только дяде Стёпе. Больше всего ему запомнилась девочка, хранящая открытые конфеты в своей полке и подкармливающая тараканов, а ещё — мальчик десяти лет в нефрологии. Он был настолько тихий и безропотный, что когда ему стало вдруг плохо, то об ухудшении узнали только через шесть часов. Мальчик был из детского дома и лежал в больнице один.       Эта сцена очень удивила тогда Антона, что его в маленькой белёсой головушке вдруг возникла мысль: «Как же хорошо, что у меня есть мама и папа». Они ведь не пьяницы, презирают сигареты, принципы у них высокие, пекутся, в конце концов, о будущем собственного сына. Вряд ли тот же Пятифанов мог подобным похвастаться. Если бы у него была нормальная семья, то он бы не кончил должностью барыги в классе. О таких семьях папа всегда отзывался как о паразитах общества.       — Расплодили своё тараканьё, — говорил Борис, когда однажды они были на стоянке одного из местных торговых центров, и кучка цыганских детей обступила их машину со стороны водительского сиденья, протягивая ручки и выпрашивая милостыню.       Они были хмурые и хитрые, словно зверёныши, маскирующиеся под масками детей. Лезли своими ручонками в едва приоткрытое окно, а их шевелящиеся пальцы напоминали барахтающихся червяков в банке для прикормки рыбы. И стоило дать им денег, как те сразу хватали их как коршуны, мяли, прятали куда-то поглубже под сотни слоёв одежды и тянули руки вновь.        — Я работаю, семью содержу, а с моих налогов подобным выплаты делают. …Понарожают и живут припеваючи.       Только вот почему-то как бы ни звучали тогда доводы отца или мамы о безнравственности окружающих правдоподобно, тех самых «хороших людей» Антон найти не мог. Все всегда были недостаточно хороши, и Антон, несмотря на обилие правил в их семье, пролежал большую часть лечения один.              

***

      Минуло утро. Время близилось к обеду, но родителей так и не было. Часы, отведённые для посещений, стремительно кончались, не успевши начаться. В целом Антон не удивился. Как-никак, но папа и мама работают, а сам парень уже достаточно взрослый, чтобы полежать денёк один. Наверняка у них есть дела поважнее. У папы с работой туго, у мамы завал по документации… А Антон… Антону родительское внимание не нужно, чтобы лежать в постели и выздоравливать, хотя если бы ему принесли запасные очки, то это точно бы скрасило его бесцельные часы в палате.       Сидя за одним из столов во время обеда, Антон поднёс стакан с чаем к губам и отпил горькую коричневую массу. Это была уже его вторая кружка чая здесь. Дешёвые пакетики с ним продавались за бесценок, поэтому Антон намеревался гонять чаи ближайшие пару дней. Однако, песочное печенье за соседним столом, дразня, улыбалось ему. Какая-то девушка аппетитно уплетала его за обе щеки, держа на коленках пакет со сладостями, который ей передали родственники.       Ладно, отсутствие вкусностей всё-таки вгоняло в лёгкую тоску. Кроме очков Антон хотел бы включить в свой список для передачек пакетик с печеньем в виде орешков. Сладкого хотелось жуть как.       Гомон голосов, звон тарелок и грохот вилок сопровождали Антона на протяжении всей его трапезы, разбавляясь лишь чавканьем и причмокиванием едоков по соседству. На обед была геркулесовая каша, и Антон благодарил богов, что повара не успели добраться по меню до отвратительной манки с комочками. Иначе он совсем тут с голоду подохнет.       Антон поднёс в очередной раз погнутую алюминиевую ложку с кашей ко рту. Где-то на заднем фоне мелькали силуэты мальчишек его возраста.       Интересно, а вся школа уже в курсе, что он в больнице? Ромка уже навыдумывал что-нибудь о его героическом спасении? О том, как он поднял его и нёс на себе, когда на деле Пятифанов большую часть времени ругался с Полиной? Да, Антон мог такое представить. Складывалось ощущение, что хвастать Рома любил больше, чем думать о последствиях.       Зачерпнув большую ложку и съев всю злополучную кашу за один присест, парень грузно поднялся. Сперва он сбросил тарелку на мойку, а затем направился в свою палату. Кучка каких-то парней и девчонок разминулась вместе с ним в коридоре, расходясь по разным сторонам. Проходя мимо крохотных медсестёр, Антон видел, что те иногда с интересом поглядывали ему вслед, пока он не остановился около одной из белых дверей. Она заскрипела, приоткрываясь. С неохотой пройдясь по холодному коричневому полу, Антон осел на кровать, потирая глаза в приступе сонливости.       После поступления его как подменили. Сразу начинало клонить в сон после сытного приёма пищи, отчего он успел себя сравнить с Олей, которая отрубалась сразу после программы «Спокойной ночи, малыши».       По ногам пробежал холодок. Антон укутался в одеяло и сгорбился, ощущая странную подвешенную тревогу в груди. Она мучила его ещё со вчера, но с каждым часом — всё сильнее. Сейчас Антона не волновали ни школа, ни хулиганы, и, по сути, он должен был отдыхать, набираться сил, но мысли каждый раз невольно возвращались к разговору, маячившему на горизонте. Разговору с родителями. Ему нужно будет объясниться, нужно будет рассказать о проблеме в классе, о Роме, о том, что он гулял с Полиной и, можно сказать, наплевать на просьбу матери позвонить, если он куда-то собирается пойти.       После того, как он стал возвращаться со школы или избитым, или с порванной одеждой, то терпение Карины стремительно начало кончаться. Антон видел это. В такие-то моменты мама не могла закрыть глаза и спокойно заниматься бытом. И Антон не понимал, где ему лучше соврать ей, а где сказать правду. Если так подумать, то разве он мог при подобном раскладе донести сейчас на Рому или на Полину? Конечно, нет.       Укутавшись в одеяло, Антон слегка прищурился, осматривая всё вокруг. Порой он радовался, что находился тут без очков и не видел всей красы здешнего стационара. Стены были обшарпаны, краска местами облупилась, будто кто-то специально ковырял. На потолке виднелись жёлтые пятна — следы давних протечек. На тумбочках вырисовывались коричневатые следы от кружек. Окна — небольшие, с мутными стёклами, через которые еле пробивалась улица. Над кроватью Антона — иконка с Божьей матерью. Интересно, а врачам самим приятно, что пациенты благодарят Бога за то, что они вылечились? Дышалось, однако, здесь довольно легко, но всё портил стоявший привкус дешёвого чая.       Где-то на фоне Антон стал различать приглушённые голоса пациентов, разбредающихся по своим местам. Чтобы не скучать, он уже собирался вновь лечь подремать, как вдруг со стороны входа раздался голос, а дверь хлопнула, сообщая о возвращении одного из соседей.       — Эй, бледный, а тебя кто так?       Звонкий голос буквально выдернул Антона из полудрёмы. Он поднял взгляд и заметил сгорбленную фигуру парня у дверей. На нём был серый свитерок с дыркой на плече, а голова была обрита и перемотана. Слоёв была куча, но даже так алые пятна кое-где проступали на марли.       Ранее у Антона не получалось с ним пересечься. Во время завтрака и обеда этот парень сидел в отдалении, периодически бегал курить, а ещё постоянно за что-то получал от медсестёр — то скажет что-то не то, то бесится с местными до горячки. Тоже такой себе претендент в приятели.       Антон моргнул пару раз, поёрзав по своей кровати.       Ещё этот парень был из числа самых шумных, поэтому всё крыло его недолюбливало. Он стонал от боли даже днём, и именно благодаря ему первое воспоминание Антона здесь было связано со рвотой. Это он орал как резаный в ночь его поступления.       С чего тот вообще с ним решил заговорить?       — Да на катке… Шайбой прилетело, — отмахнулся Петров.       — А-а, ясно.       Заметив, что парень всё ещё смотрит, Антон тоже поднял на него свой взгляд. Поджал губы от неловкой паузы и, решив заполнить её, вновь подал голос.       — А тебя… кто так?       — Да какой-то хмырь треснул меня сзади по затылку. Хорошо, что хоть менты рядом были, но он успел слинять, чёрт. — Парень на мгновение недовольно сморщился и глянул на Петрова.       — М-м… — промычал Антон в ответ и активно закивал как бы в знак поддержки. Тогда парень вздохнул и заговорил дальше.       — Я подумал, что тебя, может, тоже какой-нибудь неадекват треснул. …Мы ведь с тобой вместе поступили. Я только пораньше. Вот и решил спросить.       Антон перестал кивать. Он чуть опешил, начав теперь чаще моргать. Смутные мысли по поводу этого бедолаги отринули на мгновение. Белёсая копна волос окончательно повернулась в сторону соседа, а брови приподнялись в удивлении.       Так он волновался, что Антона тоже кто-то так… огрел?       — Нет, что ты. Ничего такого и близко. — Взгляд голубых глаз слегка забегал.       Что ж, ладно, парня было жаль. Судя по тому, как он мучился этой ночью, травма будет преследовать его многие месяцы, если не годы. И всё же где-то на подсознании Антон задумался о Полине и надежде на то, что она благополучно добралась до дома. Может, Рома, как дворовой джентльмен, вызвался её проводить?       — Сочувствую. Это, наверное, было страшно… и очень больно. Хорошо, что он ещё чего сделать не успел. — Антон вздохнул. — А ты его лица не видел? Подать же заявление можно…       Сосед помотал головой.       — Не-а. Поэтому и решил у тебя спросить. Он меня вроде за ноги сначала поволок, а я от боли лицом в снег уткнулся и ничего не увидел. По словам ментов, я кричал сильно, что меня аж с соседней улицы услышали. Только это и спасло.       

Песня: Tiny Bunny — Reportage

      Волосы на затылке встали дыбом. Забегали мурашки.              — Когда нас увидели… За мной кровавый след по снегу тянулся вдоль дороги. Говорят, милиционеры сперва решили, будто волки из лесу вышли. Как с тем мальчишкой, что в лесу пропал зимой… Думали, что придут и найдут меня уже, как скотину, выпотрошенным где-нибудь под одним из домов.       Антон невольно представил это — как тёплая кровь разливается по снегу, как стеклянные карие глаза — безжизненные, холодные — смотрят на него. Сверкающий покров снега млеет, тает, тухнет, а кровавый след под телом расползается в разные стороны. Снежинки оседают на побледневших губах. И где-то там, на периферии взгляда, разбросаны внутренности этого неприметного паренька. От них идёт пар, растворяясь в морозном воздухе, а сердце, уже не бьющееся, всё ещё налито теплом.       Антон представил, как бы он сам шёл домой в тот вечер, не случись трагедия на хоккейном поле. Один-одинёшенек, в кромешной тьме, по заснеженным колеям. Шаг бы давался с трудом — ноги вязли в рыхлом, слегка подтаявшем снегу, словно в зыбучих песках. Темнота глухая, ни единого фонаря. По сторонам — деревья, высокие, голые, будто скелеты. Лохматые берёзы и колючие ели, чёрные, словно вымазанные в саже. Холод пронизывал, вгрызался в кожу, а впереди — лишь непроглядная тьма, готовая поглотить любого, кто посмеет в неё шагнуть.       Из рта вырывается клубок пара, а над головой — лишь тёмное полотно, исписанное звёздами. Антон поправляет спадающий с плеч рюкзак, ноги подкашиваются, вязнут в липкой белой каше. Где-то на фоне своих хрумкающих шагов Антон вдруг различает лишний скрип снега. Он тут же останавливается, но шаги позади него не утихают. Сердце тотчас охает, кричит, а сам парень резко оборачивается.       Ничего. Только тропа, ведущая обратно в посёлок, которого вдали уже совсем не видно.       Антон озирается в поисках хоть чего-то, чтобы не списывать свой испуг на больной плод его воображения, но лесной массив молчит. Ветер завывает в кронах деревьев, расшатывая лесных гигантов. Хлопанье крыльев раздаётся где-то вдалеке. И тут Антон слышит их — низкий, хриплый, каркающий звук. Затем он слышит хлопанье крыльев среди ветвей. Всё ближе и ближе. Совсем рядом. Антон задирает голову.       Над ним, на фоне черного, уже беззвёздного неба, медленно сгущаются тени. Может, тучи поглотили все звёзды?       Одно из облаков шевельнулось.       Вороны. Это были вороны. Целая стая, туча, голодная и прожорливая, выедающая каждый кусочек неба. Она летала, кружила, истошно крича, словно потешаясь над испуганным мальчишкой. Обычно вороны кружат над теми, кто уже мёртв. Ведь все они — падальщики, любители полакомиться мертвечиной, особенно в столь холодные ночи. Вороны — это вестники гибели, но почему же они кружат над Антоном?       В испуге Антон отступает на шаг назад. Он опускает взгляд, чтобы ринуться наутёк, но тут все звуки прерываются, и перед глазами возникает тёмное, может, и вовсе не человеческое лицо, морда. Она обезображенная в своих морщинах, дикий взгляд прикован к дрожащим голубым очам. Челюсти с аппетитом клацают, слюна вертится, тянясь с языка к едва поднявшему снег. Гнилостное дыхание неприятно царапает кожу, что хочется зажать нос руками. Смрад застилает собой всё. Антон лишь едва успевает осознать, что видит, шлепает по лицу руками, не в силах даже вздохнуть, как его взгляд мелькает уже в отражении лезвия охотничьего топора.       Шмяк!       Тепло вдруг расползается где-то по волосам, словно от струи горячей воды, льющейся из ковша в бане.       Шмяк!       Темечко предательски заболело, и в глазах зарябило.       — Помню только, что этот хмырь меня вдруг потащил быстрее. Лицо всё от снега защипало. Потом он резко бросил меня и куда-то побежал. Больше ничего. Врачи сказали, что я чудом соображаю ещё. Он же мне прям череп проломил.       Антон ужаснулся, невольно поглядывая на перебинтованную голову. Проломить череп… Это с какой силой нужно было бить? В самом деле убить хотели? А зачем? Зачем тащить паренька куда-то, если он уже без сил валялся? Был бы он в состоянии что-то сделать, то его не успели бы даже часть улицы протащить.       — А украл что-нибудь? — с любопытством уточнил Петров, отмахиваясь от своего наваждения и закутываясь в одеяло.       Парень задумался, пощупал себя словно по невидимым карманам куртки и помотал головой.       — Да вроде бы нет. Даже гитару не попытался унести. — Он нахмурился, тоже задумываясь. — Но не суть дела. Кто знает, что у него в голове там творилось. Может, просто не успел. …Я чего сказать-то хотел: ты тоже теперь ходи поосторожнее. Пока его не поймают, по сторонам надо глядеть в оба, раз такие со спины налетают.       Антон улыбнулся, хоть и немного нервно.       — Хорошо. — Он кивнул. — Спасибо, что предупредил. …А ты не ходи рядом с хоккейным полем.       — Да не за что. — Парень тоже заулыбался. — Ага, постараюсь. …А звать тебя как? Я тебя видел за завтраком, но всё как-то случай не подворачивался спросить. Да и звать тебя «бледный» как-то не звучит. Я — Слава.       — Антон. — Петров слегка кивнул в знак знакомства. — Приятно познакомиться.       — Взаимно. …Не хочешь, кстати, в курилку? Я там уже всех знаю. А то ты тут сидишь как рыба в аквариуме. Разве не скучно? Познакомишься там с пацанами. Всё равно все в одной школе. — Слава присел на кровать, оставляя какие-то вещи в тумбочке, а затем вновь поднялся на ноги, но с трудом. Он вдел ноги в тапочки и неспешными шажками направился к койке Антона.       Когда он остановился, то Антон смог наконец-то разглядеть его внешность. Ничего примечательного в ней не было. Уши только слегка торчали в разные стороны из-за перевязки, да нос был вздёрнут, но это мелочи. Ну, шрам ещё на подбородке был мелкий. Такой в детстве где угодно можно было заработать.       Составить личностный портрет Славы с первого раза не вышло, однако его приветливая полуулыбка и какой-то расслабленный взгляд не вызвали тревоги. Хотя была вероятность, что это обезболивающие так сильно на него действовали, поэтому и взгляд такой сонливый был, что подтупило бдительность Антона.       — Да я не курю… — тихо отозвался Антон, скромно смотря на нового знакомого.       — Спортсмен, что ли? — Юноша приподнял бровь.       — Да нет же. Это просто вредно. — Петров неловко заулыбался, понимая, что такой ответ звучал по-детски. — …А как вам вообще сигареты продают?       — В смысле «как»? — Слава присел на изголовье кровати, соседствующей с койкой Антона, и стал болтать одной ногой в тапочке. — За деньги. Или тебе подробнее описать? Поштучки легче, конечно, купить…       — Просто ты сказал, что мы в одной школе. Одногодки же почти. Вам ведь не должны сигареты продавать. …И что такое «поштучка»?       — А-а… Ну, не знаю. В большинстве случаев с продавщицей можно договориться, но в универсаме где-нибудь, конечно, не продадут. А поштучка — во. — Слава завёл руку за ухо, элегантно взмахнул пальцами, а затем в его руке, будто из воздуха, появилась сигарета. — Фокус-покус такой.       — Ого, ловко ты. — Антон склонился, щурясь, чтобы рассмотреть, что там появилось в руке. Даже если фокус у Славы на деле был неудачным, то Антон всё равно бы этого не заметил. — Вы по одной покупаете?       — Ага, а то медсестра если спалит, то всю пачку заберёт. — Слава положил сигарету за ухо. — Что? Точно не пойдёшь? Я ж тебя курить не заставляю. Это ж чисто «так».       — Да понимаешь… — Антон уже даже не знал, как вежливо отказаться. Поход с незнакомцем, да еще и в курилку, выглядел крайне сомнительно. Родители бы такое точно не одобрили. Да и кроме всего прочего… — Я плохо вижу.       Слава, со свойственной ему неторопливостью, склонился чуть ближе к Антону, внимательно осматривая. Глаза вроде на месте, и взгляд не совсем мутный, но теперь сосед заметил, что Антон явно щурился.       — Мне когда на поле прилетело, то очки разбило, — выпалил Антон и слегка отклонился назад.       — И ты поэтому тут сидишь? Чего ты раньше не сказал? — Славин голос внезапно изменился, став более деловым, и он поднялся на ноги. — Погнали, доведу. Не бойся, я хожу осторожно и супер-медленно. Быстрее не выходит, правда.       — Да я… — Антон замотал головой, сидя с полуоткрытым ртом, потому что не знал, что ещё может придумать в качестве отговорки.       Компания в лице Славы его не то чтобы привлекала или отталкивала, но он совершенно не привык знакомиться с парнями в курилке. Для него это был другой мир, чуждый и непонятный, в котором Антон чувствовал себя жутко неловко, по крайней мере из-за того, что не знал, как поддержать диалог.        В детстве ему всегда говорили, что такие ребята — не лучшие кандидаты в друзья, хотя у отца на работе все коллеги были курящие, но почему-то только Антону нельзя с такими общаться.       Антон задумался. Тревога от ожидания родителей будто неприятно закопошилась в груди, когда тот вздумал переключиться с неё на прогулку со Славой.       …Он же всё-таки не ребёнок уже в конце концов, да? Может, пара минут в этой самой «курилке» даст ему хоть какое-то представление о том, от чего его так сильно ограждали родители? Он ведь просто пообщается. Ну, что там может случиться? Вряд ли там будет второй Рома Пятифанов, который готов врезать просто из принципа. К тому же, за Пятифанова ему и так достанется. Горит сарай — гори и хата. Он слишком устал просто тухнуть здесь от безделья.       — Давай только недолго, — Антон охнул, когда Слава, не дожидаясь ответа, рывком потянул его за руку. — Там же это… Перемотка скоро. Медсёстры хватятся, если нас не будет.       — Скажем, в туалете были. Я ж реально как черепаха. Ссу тоже очень медленно, — Слава хмыкнул, обнажив ряд зубов, и потащил Антона за собой. Петров неловко улыбнулся.       Что ж, Слава правда не соврал, что двигался медленно. Так влияла его травма. Шаги были медленные и осторожные, руки тряслись. Парень будто бы периодически переставал держать равновесие, и тогда его рука слегка взлетала в воздух, готовясь вцепиться в Антона, чтобы не упасть.       Петрова это немного пугало и заставляло кошек скрестись на сердце. Не мог он равнодушно смотреть на больных, на тех же колясочников или кого угодно, кто не мог ходить, говорить или слышать. Его сердце в мгновении ока таяло. Сразу хотелось протянуть этим людям руку помощи, поддержать и окружить заботой. Он понимал, что такое сюсюканье может многим не нравиться, но Петров не мог противиться своей доброй натуре.       — Тебе нехорошо? — Антон поймал на себе Славин взгляд, когда он вдруг сжал его предплечье. — …Если боишься, то ты держись.       Слава расправил плечи и сразу же замотал головой, словно был поражён, скорее, даже приятно удивлён таким предложением.       — А? Да нет, я по инерции, так сказать. Сил нет. Но я не грохнусь. Честное пионерское. — Слава отдал честь, обруливая медсестру, идущую навстречу.       — Слабо верится. Ты не мог быть пионером. — Антон улыбнулся и сделал шаг в сторону, чтобы тоже пропустить женщину.       Шаг парней застучал по старому линолеуму, постеленному вдоль коридоров.  Голова Антона мелькала в просвете окон, пока Слава тянул его за собой в неведомом направлении. Какую-то часть стационара Антон уже знал, ведь ещё утром спокойно ходил в столовую или в туалет без очков, но тут его повели совершенно в другую сторону.       Идя почти наугад, Антон поймал себя на мысли, что он реально придурок, что пошёл с незнакомцем. Но лёгкое щекотливое чувство, вдруг заигравшее в груди, подталкивало идти дальше. Оно щекотало живот, нутро, пальцы слегка подрагивали, и ощущения были приятными. Последний раз Антон ощущал подобное, когда выкинул ненужный учебник, а затем соврал, что тот потерялся.       Впереди показался запасной выход с предбанником. Слава без намёка на осторожность открыл дверь, толкнув вперёд, и та неохотно поддалась. Он огляделся, пройдя дальше. Внутри было темновато, а ещё холодно. Даже тапочки не спасали, поэтому пальцы на ногах тут же поджали.       Тамбур освещали только свет тусклой лампочки и табличка запасного выхода, слегка зловеще вися над головой Антона. В этом полумраке Петров различил лишь два силуэта — один большой, широкий и скрюченный, а другой тонкий, подпирающий стену в отдалении.       Вдруг из темноты заговорила та тень, что была побольше:              — Опа, здарова, Славик, — заговорил гнусавый голос, будто слегка ехидный.       Петров сделал шаг назад, когда его сосед по палате тут же протянул руку в сторону источника звука. Они пожали руки.       — Здарова. А я к нам… — Слава вытащил сигарету из-за уха и огляделся в поисках зажигалки или спичек у кого-то из присутствующих, — …новенького притащил.       Антон прикрыл за собой железную дверь, из-за чего та истошно заскрипела. Он тихонько извинился и встал поближе к Славе. Тот смотрел куда-то перед собой. Повисла тишина, что тут же напрягло Антона.        А они и до этого молчали или только когда Антон со Славой пришли? …Может, уйти, пока не поздно?       Взгляд коснулся его нового знакомого, но тот безмятежно засучивал рукава, держа сигарету между губ, словно всё было в порядке, и его спокойствие слегка успокоило Антона. Тут большая фигура протянула Славе зажигалку. Огонёк в тот же миг блеснул в полумраке, освещая юношеское лицо, и сосед закурил, пуская дым. Антон же сложил руки на груди и слегка почесал нос, чтобы привыкнуть к столь сильному сигаретному аромату. Даже сквозь вату он ощущал этот едкий запашок.       — Тебя ж Антоном звать? — Вновь тот нагловатый голос.       — А? — Антон по инерции поправил очки, которых не было, и посмотрел в сторону своего собеседника. — Ну да.       Сбоку раздался ржач. Антон мельком глянул на второй силуэт. Чего смешного?       — Это мы тебя так удивили, или у тебя всегда глаза навыкат? Чего так пялишь? — с ухмылкой спросила толстая тень. Петров часто заморгал и стушевался.       — Он ещё так угарно гнусавит с этими ватками. — хихикнул другой.       — А, да, я не вижу. — Антон неловко отвернул голову от голоса, смотря теперь вроде в сторону Славы. Оказывается, он пялился всё это время на собеседника широко распахнутыми глазами. — Очки разбили.       — Реально? Ваще нихера?       — Твоё пузо, Сём, можно и за триста километров увидеть. Не бойся, не проглядит. — Слава хихикнул, как и худая тень, а этот самый Семён цокнул.       Толстый порылся в кармане и вынул пачку сигарет. Пока Антон наблюдал за этим процессом, то не сразу осознал, как пачку качнули в его сторону, словно предлагая взять.       — Будешь?       — А? — только и смог выдавить Антон. Краска прилила к лицу. Все тут же посмотрели на Петрова.       Заметив его замешательство, парень у стены тоже решил наконец заговорить:       — Да не бойся ты, — сказал он, и в его голосе послышалась усмешка. — Чего такой шуганный?       — А кто его пугает? Я просто спросил. — Семён гаденько заулыбался, хоть Петров и не видел этого достаточно чётко. — Хотя по нему видно, что он и сиги в зубах не держал. Да, Антоха?       Антон почувствовал, как на него все смотрят — Слава, Семён и тот третий, который стоял у стены, уставились на него. В их взглядах читалось какое-то выжидательное любопытство, а у Семёна — ещё перемешанное с пренебрежением.       — Нет, я… я не курю, — пробормотал Антон.       — Не куришь? — протянул жирный, отрываясь от своего места. — А чего тогда сюда притащился? Подышать дымком?       — По… — Антон попятился, опуская руки и поглядывая на Славу. — Поговорить…       Что-то ему это не нравится…       — А че тогда не говоришь? Пришёл, молчишь, настрой всем портишь.       — Но я же ничего… — запротестовал Петров, боясь теперь взгляд отвести от толстяка.       — Тебе, может, кто-то из нас не нравится? Так ты скажи. Что-то против имеешь?       — Ребята, — успел вставить Слава тоже в качестве протеста.       — Харе. Он же теперь тут местный. Он наш, — встрял третий, а после глянул на блондина. — Ты же теперь с нами, да, Антох?       — Угу. — Антон непонимающе кивнул, чтобы Семён поскорее перестал на него наезжать, и тут третий заговорил дальше, не давая возможности переварить сказанное.       — Ну, с нами же? Пацан, да? — переспросил он, словно пытаясь убедить самого Петрова в сказанном.        — Да, — уже громче произнес Антон, после чего юноша шагнул ближе и его черты лица осветила тусклая лампочка под потолком.       — Ну, раз ты, Антон, с нами, тот тут принято делиться.       Петров стал разглядывать незнакомца, пока находился в относительной близости. На плечах поверх рубашки виднелась серая спортивная куртка. Никакого халата. Среди грязных луж на полу Антон различил на его ногах массивные, заляпанные грязью кроссовки без шнурков. Несколько светлых, выцветших на солнце волос выбились из-под шапки с козырьком.        Эти трое будто бы давно друг друга знали и теперь разыгрывали перед Антоном какую-то нелепую сценку. От этого факта скрутило как-то неприятно живот.       Однако вот что точно стало неожиданностью для Антона, так это то, что лицо в кепке было ему знакомо. Он уже видел этого парня. Сперва Антон не понял, где именно, но в голове эхом прокатился чужой голос и слова:

«О, Морозова заступается. Что, очередного мальчика окучиваешь? Я скоро ревновать начну».

      Чёрт бы его побрал. Это был Розовский.       Антон уставился на знакомого из параллели с глазами в пять рублей. Рука Коли из темноты протянула ему сигарету. Обычная, белая, с фильтром. Спички лежали рядом на ладони. Взгляд голубых глаз забегал между тремя ребятами. Сложив два плюс два, Антон понял, что вся эта история со Славой, с его внезапным интересом и дружелюбием объяснялась, вероятнее всего, не тем, что он хотел подружиться. Розовский узнал, что он тут лежит, от своего дружка и попросил его привести «поболтать».       — Нифига ты вылупился. Узнал? — хмыкнул Коля.       Как же его не узнать, когда именно благодаря Коле Антон лазил на местную берёзу за своей курткой? А ещё именно его Антон решил изо всех сил сторониться, как и Рому!       — Да. Просто не ожидал… — Антон как-то странно улыбнулся ему и будто попятился назад, к выходу, но его приостановил Семён.       — Вы знакомы? — Слава побегал взглядом от Антона к Коле.       — У нас общение не заладилось в первый раз, но да. Мы знакомы, — улыбнулся последний. — Но это в прошлом. Я думал, что ты дрищ хилый, но раз ты лицом шайбу принял и ещё нормально выглядишь, то это похвально. Я бы точно не дошёл потом до больницы. Красава, Антох.       Антон и не сам дошёл… Его Полина с Ромой дотащили.       — Да я не… — Антона перебили.       — Так что давай за знакомство. — Протянутая вновь сигарета заигрывающее подмигнула в руке Коли.       Антон глянул мельком на неё, потом на Розовского и выпрямился.       — Я говорю, не курю, — повторил Антон уже твёрже, и взгляд Коли стал неодобрительным.       — Ну, если не курил, то сейчас покуришь, — вякнул Семён. — Ты сейчас сам себе наклёвываешь проблемы. Ты чё? Не пацан? Баба, что ли? Это некультурно, очкарик.       — Давай, Тох, не ломайся, — настаивал Розовский. — Не обижай пацанов. Одна сигарета с тебя не убудет.       У Антона вспотели ладони. Он почувствовал это проверку на слабость и снова застыл — как тогда, когда Рома пускал дым ему в лицо.       Тревога забила в висках. Тело не слушалось. Он закусал губу, опустив взгляд.       Чёрт, ничего не изменилось! Какой был прок от того, что прокручивал подобную ситуацию в голове сотню раз, если всё равно двинуться с места боится?       От давления сердце ёкнуло. Курить он совсем не хотел и даже на автомате отказывался, как учили родители, но сверстники сейчас давили сильнее родительских заветов — тем более этих родителей рядом не было.       — Ну? — спросил Розовский, протягивая ему сигарету почти вплотную. — Или ты думаешь, мы тебе в рот её запихнём? Чё? Не будешь?       — Пф, реально фраер.       Смешки легли на плечи тяжким грузом и сдавили грудь. С тяжёлым вздохом, который, казалось, вырвал из Антона последние крохи спокойствия, Петров протянул дрожащую руку.       — Ладно, — выдавил Антон, и Коля улыбнулся. — Давай.       Пальцы Антона задрожали ещё сильнее, когда он брал сигарету.       Слава, стоящий всё это время рядом, молчал, оценивающе посматривая на Петрова. Взгляд его был не был осуждающим, скорее, задумчивым. Странно, но он не пытался как-то вмешаться или заступиться за Антона, хоть по началу и попытался. Хотя теперь это неважно.       Антон чиркнул спичкой по коробку несколько раз. Пламя вырвалось из неё, освещая на мгновение все лица. Сигарету подожгли. Антон почувствовал жар на лице, когда её кончик начал тлеть, и тонкая струйка дыма потянулась вверх.       Он неловко поднёс сигарету к губам, не зная, как правильно затягиваться. Не придумав ничего лучше, Антон резко вдохнул, чувствуя, как в ту же секунду зажгло горло. Первая затяжка оказалась ужасно горькой и едкой, и Антон тут же закашлялся. Дым противно обжигал легкие. Глаза заслезились, но Петров боялся даже взгляд отвести от тлеющего кончика, ибо опасался спровоцировать Розовского и Семёна на ещё что-нибудь. Да и видеть их ехидные взгляды не хотелось.       — Ну ты салага. — Семён хохотнул. — Чё ты её держишь как хрустальную?       И всё же, несмотря на стыд и горечь в горле, вместе с сигаретой разгоралось что-то ещё. Чувство, которое ранее щекотало нутро Антона, распалилось, словно кто-то только что подкинул парочку угольков в костёр.       Антон, после того, как сделал пару неловких затяжек, вдруг кое-что вспомнил. Он покашлял в кулак и шмыгнул носом, следом шикая на неприятный вкус во рту.       — Погодите, — пробормотал он, снова кашляя и отстраняя сигарету. Он помахал рукой в воздухе, разгоняя дым. — Ко мне скоро… родители могут прийти. Они же почувствуют запах.       — Часы посещения уже кончаются.       — Поэтому, вероятнее всего, и придут в последний час, — наконец-то заговорил Слава и глянул в сторону Семёна. — Потом влетит ему за нас.       Коля и Семён переглянулись. На их лицах мелькнуло что-то вроде задумчивости. Один из них поскрёб подбородок, а потом его взгляд упал на сломанную пополам палочку, валявшуюся неподалеку.       — А, стой. — Семён потянулся к ней рукой.       Разломанную, но не до конца, веточку подобрали и протянули Антону, который уставился на неё как на обыкновенный мусор с улицы.       — Вот, — сказали ему. — Возьми. Вставь сигарету между палками. И кури так. Запах меньше будет. Ну, или хотя бы руки не пропахнут так сильно.       Антон взял чудное приспособление кончиками пальцев. Палка была колючая и липкая от тополиной смолы и соответствующе пахла. А ещё секунду назад она валялась на полу среди грязных отпечатков подошв. Фу.       Антон морщась, но всё же согласно кивнул. Неужели это единственный вариант?       Он зажал кончик сигареты между двух обломков. Получилось неуклюже, но вроде держалось.       Конструкцию медленно поднесли ко рту, чувствуя себя ещё более глупо, чем раньше. И в тот момент, когда Петров, сгорбившись, попытался сделать очередную затяжку, сзади раздался грубый толчок. Тяжёлая дверь в предбанник раскрылась, и Антон, потеряв равновесие, едва не выронил сигарету.       — Эй! Ты чего встал, как столб? — пророкотал знакомый голос, и Антон вжал голову в плечи.       Он обернулся. Знакомый силуэт одноклассника замаячил в дверях.       — Высокого парня не видели? Белобрысого, на, — спросил расторопно брацковатый парнишка с двумя отсутствующими зубами. Он стоял в проходе, придерживая дверь.       Антон почувствовал, как его прошибает холодный пот. Игорь?! Что он тут делает? Он его ищет? Пятифанов тоже где-то здесь? Зачем?        В ту же секунду сигарета комично выскользнула и упала на пол, потухнув.       — Э-э-э… — начал Антон, но слова застряли в горле.       Игорь, услышав эту невнятицу, перевёл взгляд на него, и его брови резко приподнялись от удивления. Он явно ожидал чего угодно, но не подобной картины. Высокий пацан, которого он искал, стоял посреди трех подозрительных типов с палкой в руке.       — Петров? — с сомнением спросил Бяша, в его голосе прозвучало недоумение, смешанное с лёгкой иронией. — Ты что тут делаешь, на?       Компашка, почувствовав смену настроения, тоже уставилась на Бяшу. Их вызывающее поведение мгновенно испарилось, сменившись настороженностью.       Антон выдавил из себя первое, что пришло в голову:       — Курю, — сказал он, сам не понимая, зачем, но очень уверенно. Это было глупо, неправдоподобно, но другого ответа он сейчас не нашёл.       Бяша ещё более удивленно осмотрел Антона с ног до головы, не поверил и глянул на сигарету на полу. Парнишка хмыкнул. Н-да, иногда Петров врать совсем не умел.       — А ты сам, собственно, чего тут забыл? — гаркнул Семён. — Наркодиспансер не здесь, если ты забыл.       Дверь тут же хлопнула, а Игорь в пару шагов настиг толстяка. Он нахмурил брови, а гримаса на его лице сделалась такой злющей, что Антону показалось, что Бяша сейчас выцарапает глаза этому Семёну.       — Слышь, тебе уебать, гандон, на? — Бяша сжал кулаки. — Территория на больничке общая. Чего ты лезешь, словно я у тебя на районе стою? Выйдем, поговорим на нашей тогда? Сразу язык в жопу засунешь, на.       — Какая территория? — вдруг включился Коля. — У вас нет никакой территории.       — Есть! — не унимался Игорь.       — Какая? Гора и подвал в ней? Ухохочешься, — загоготал Семён.       — Ваши Огоньки загнутся быстрее, чем Петруха сторчится, — усмехнулся Розовский. — Если ничего из себя не представляешь, то лучше помалкивай, пока мы не прижали, чтоб тебя потом твоя говнистая ОПГ-шка сразу отшила.       Антон ждал, что Игорь, или как его там, Бяша, опять вступит в перепалку. Однако тот лишь прищурился, глядя на Колю, а потом снова перевёл взгляд на Антона.       — Прав был Ромка, что новенький с приветом, на. Антон, ты реально тип недалёкий, раз такую мелочь, как ты, уже вербуют, а ты глазами хлопаешь, — фыркнул беззубый, затем обращаясь к Коле. — Нашли к кому лезть. Он фраер до мозга костей, и вы к нему в карманы лезете? Они у бабки на окраине живут, на. Если захотели поиметь что-то, то лезьте к кому-то реально при деньгах.       На секунду в воздухе повисло молчание, и Розовский прищурился.       Антон же посмотрел на Славу с немым вопросом: "Это же неправда, да, Слав?". Но Слава уже смотрел в сторону, хотя прекрасно видел чужой, слегка давящий взгляд. Антон даже не пытался смотреть незаметно, но Слава его игнорировал.       Неприятное чувство вновь заскреблось внутри, и Антон быстро отвернулся, начав чесать запястье. Неужели это правда? Неужели все эти трое просто пытались набиться к нему в друзья, чтобы трясти деньги? Запугали нарочно... Сигарету всунули, чтоб подмять. Или его бы записали против воли в банду? В ОПГ? Вот так и жалей этих калек…       — Думаешь, что они с Москвы по приколу съебались? Мозги включай, на. — продолжал разглагольствовать Бяша.       — Да заткнись, — вмешался Семён, кидая сигарету в пепельницу в виде банки у ног. — Нашёлся, герой диспансерный. Кто кого вербует? Это Пятифанов за ним бегает с его прихода как вафлёр последний.       — Ты чё, совсем охуел, жиробасина? — Бяша едва не полез на парня с кулаками, хотя был гораздо ниже разожравшегося Семёна. — Я тебе сейчас втащу, на, если будешь про моих братанов гнать хрень всякую.       — А где хрень? У вас там в вашем притоне творится содомия похлеще всякого вафлёрства. — заулыбался Розовский, прикусывая язык и улыбаясь на последней фразе.       — Во-во! — захрюкал Семён. — Поэтому ты бы варежку свою прикрыл.       — Сам заткнись, ушлёпок, пока вам на обед свиные котлеты не стали подавать, на, — не унимался Игорь, сплюнул на пол, помолчал, а затем зыркнул на застывшего Антона. — Петров, пошли выйдем. Разговор есть.       — Какой разговор? — тут уже нахмурился Слава, глядя наконец-то в их сторону.       — Он нам должен, на, — съязвил Бяша, явно не желая говорить со Славой и объясняться, зачем ему на самом деле понадобился Антон. Однако вот для Антона это стало последней каплей.       — Кому я опять что должен?! Вы не охренели?! — Впервые за долгое время Антон подал голос, и этот неожиданный выкрик мгновенно приковало к нему всё внимание.       Все три головы одновременно повернулись на Антона, и он тут же затих, растерявшись. Взгляд побегал между одноклассниками, а затем Антон, не дождавшись ответа, ринулся к выходу. Он буквально вылетел из предбанника, словно его гнала невидимая сила, и рванул в единственное спасительное место — свою палату.       — Петров, а, ну, стой! — услышал он позади себя крик. Это был Бяша.       Антон шаг не замедлил, наоборот, ускорил, едва не побежав . Внутри клокотала едкая смесь обид. Он злился на эту противную сигарету, на Славу, который явно врал и сам завёл его к этим странным типам, и на Пятифанова, чьё постоянное присутствие, пускай и косвенное, постоянно его преследовало. От этого Ромки и упоминания его имени уже хотелось бежать как от огня, ибо последний раз, когда он ошивался рядом с ним, Антону прилетело шайбой в нос!       И неужели теперь, из-за того, что он из Москвы, его автоматически зачисляют в касту «богатеньких мажоров» — или виновата одна отцовская машина? Что дальше? Друзья будут у него телевизор из дома выносить под шумок, как в девяностые? Что за тупизм?!       Не зная, как добрался обратно, Антон остановился у своей палаты. Тяжело дыша, он уткнулся лбом в белесую дверь и взялся рукой за ручку, но входить не торопился. Взгляд невольно коснулся коридора, и он заметил вновь Игоря, который, запыхавшись, наконец-то нагнал Антона.       — Капец ты на своих ходулях быстро гонзаешь... — фыркнул Бяша, дергая ворот свитера, чтобы охладиться.       Антон глубокого вздохнул, закапывая в который раз в себе все эмоции, и тихо заговорил:       — Чего ты пристал ко мне? — с напускным спокойствием спросил он. — Хотя нет. Вообще иди домой. Ничего слушать не хочу.       Он осмотрел Игоря и на секунду задумался, пытаясь теперь понять: а как он вообще оказался в отделении стационара, если сюда пускали только родственников?       — А как тебя сюда пустили? — насупился блондин.       — Моя мама… она тут санитаркой работает, на, — пробормотал бурятёнок, пытаясь отдышаться. — Вот… я за ней заскочил…

ради забавы песня для отрывка с Бяшей:

Tiny Bunny - my best foe

      Бяша последний раз вздохнул, выпрямляясь и роясь по карманам штанов. Он что-то протянул Антону, зажатое в кулаке. Раскрыв его, Антон увидел свои очки, завёрнутые в платочек. Сломанные, без линз. Петров в недоумении уставился на них.       — Это… от Ромы, — добавил Игорь, заметив непонимание в глазах напротив. — Он сказал, что ты их на поле потерял.       По коридору прокатился тяжёлый вздох со стороны Антона.       — Почему они у тебя?       — В смысле?       — Почему он сам их не занёс раз так хотел?       — Ну так… — Игорь почесал голову. — Если меня увидят, то подумают, что я к мамке забежал, на. Вот, и как бы…       — Зачем мне тогда эти битые очки? — перебил его Антон с раздражением в голосе. Он сложил руки на груди. — Что вы мне прикажете делать с ними без линз?       — Да я откуда знаю, захера вы телеграммки друг другу шлёте, на? Я к вам тоже в почтальоны заделываться не особо хотел.       — Какие ещё телеграммки? — Антон вздохнул и отмахнулся от чужой руки с очками, а скорее с тем, что от них осталось. — Забери. Мне это вообще сейчас не нужно. Если сейчас придёт мой отец, то у него ещё больше вопросов возникнет, если он нас с тобой вдвоём увидит.       — Ну так возьми и всё. Чё ты реально как девка последняя, на. Принесли — забирай. — Бяша взъелся в ответ. — Я сюда с таким трудом проник, как ниндзя, на. И всё ради того, чтоб ты повыкобенивался?       Игорь без всяких церемоний взял Антона за руку. Петров успел только ойкнуть, как Бяша шлёпнул в неё очками, сжал его кулак и отпустил чужую ладонь.       — Всё, гуляй, на. — парень зашагал быстрым шагом в сторону выхода, оставляя Антона позади.       — Эй! — тот глянул на очки в руке, а затем поплёлся за Бяшей. — А шапку не судьба была вернуть? Она же тоже на поле осталась. Толку мне с очков? Или у вас хобби такое — шапки коллекционировать?       — Да не было там сегодня на поле никакой шапки, на. — Бяша обернулся, идя теперь вдоль коридора задом наперёд, пока Антон шёл следом. — А с очками сам думай, что делать. Это просто подгон. Вернули твоё и всё.       — Так может, вы мне лучше новые купите, умники? — Антон топнул ногой.       Бяша фыркнул и нахмурился. Он замедлил шаг, чтобы ответить и вдруг охнул, когда его спина внезапно наткнулась на твёрдое препятствие. Антон тоже замер, и в этот же момент побледнел.       За спиной Игоря высился высокий, внушительный силуэт мужчины. В руках у него была авоська, кажется, с апельсинами. Его светлые, ледяные голубые глаза сначала удивленно скользнули по испуганному Бяше, а затем прищурились, заметив Антона.       — Привет, — Борис улыбнулся уголками губ, от чего улыбка вышла скорее натянутой, чем приветливой. — А я тебя ищу. Это твой друг?       — А? Я?.. — Игорь выпучил глаза, лихорадочно косясь на Антона. Тот мгновенно покрылся холодным потом и поспешно запихнул потерянные очки в карман пижамных штанов.       — Не-не, барин, дорогой! — Бяша тут же переключился на нарочито утрированный, заискивающий акцент, который Антон никогда раньше за ним не замечал. — Я просто тряпки-ведёрка и вода ношу.       Антон замер, внимая этой актёрской игре, и недоумённо уставился на одноклассника, который выкручивал свой южный говор на полную мощность. Но проблема была не только в том, что Бяша так не разговаривал, он ещё и этим самым южанином не был.       — Ваш этот сын грязно ходит, — Бяша покачал головой, указывая пальцем на тапочки Антона, одновременно обходя сбоку главу семейства. — Вон тапка грязные. Аккуратно надо. Сменка носить нормально надо. Ай-йа…       Он запнулся о порог дверей, ведущих в приёмную, и едва удержался на ногах, схватившись за ручку двери. Он махнул страстно рукой в сторону Бориса.       — Говорите своему сыну лучше смотреть в чём ходить, иначе так и останется тэнэг hонин! — парень, сорвавшись с места, умчался за ближайший поворот, бормоча под нос в панике: — Утэгэ! Утэгэ!       Борис стоял всё это время не подвижно, глядя этому странному парнишке вслед.       На мужчине была надета меховая шапка, тёплый свитер и халат, небрежно накинутый на плечи. Отсутствие матери делало это появление папы по-настоящему редким событием. Когда они жили в Москве, у Бориса Евгеньевича не находилось и минуты, чтобы вырваться к маленькому Антону, который ночевал в детском отделении в полном одиночестве. И вот теперь отец стоит перед ним во всей красе с авоськой апельсинов, будто он вовсе не тот, кто каждый раз ругал Антона за излишнюю мягкость во время болезни.       Борис повернулся и оглядел сына.       Несмотря на добродушный прищур глаз, Антон ощутил знакомое волнение и тут же начал ёрзать. Он был растрёпан, всё ещё в пижаме, которую так и не сменил, хотя утро давно минуло. Отец, однако, промолчал. Судя по его взгляду — усталому, но удивительно спокойному — его приезд пока что не предвещал ничего плохого.       — Как ты? Только встал? Медсестры сказали, что вы уже на обед должны были сходить.       — Привет… Нет, я уже пообедал. — Антон моргнул, и его губы почему-то сами собой дрогнули в слабой, невольной улыбке, когда взгляд отца с лёгким любопытством окинул его растрёпанный вид. Парень инстинктивно ощупал макушку: несколько «петухов» торчали в волосах, и он поспешно пригладил их. — …Я как-то не ждал никого. Мама на работе, ты тоже должен быть. ...Я-я хотел пойти вздремнуть.       Борис кивнул, его взгляд скользнул по лицу подростка. Он заметил синяк в области лица, но постарался не заострять на нём внимание, чтобы лишний раз не волновать Антона.       — Да вот отпустили, как услышали, что сын в больнице. Больничный давать не стали, но до отгула снизошли.       Удивительно, что к Оле давать его не хотели.       — Пошли в палату. Поболтаем хотя бы. Чего стоять в коридоре? — Борис тронулся с места, обходя Антона.       Голубые глаза мельком скользнули по обветренным рукам.       Антон потерял перчатки при очередном переезде, и купить новые как-то ни у кого руки не доходили. И пока Рома и Полина тащили его вечером, измотанные и усталые, это было не самой главной проблемой.       — Понятно. А мама? — Антон поплёлся за отцом.       — Работает. У неё там всё строго, поэтому как Ольку в школу закинула, так побежала на работу.       — М-м… — промычал Антон. — …А ты почему тоже к ней туда не пойдешь? Это же лучше, чем калымить то тут, то там.       Борис прыснул и сдержанно посмеялся, словно Антон только что рассказал отменный анекдот.       — Да я уж сам как-нибудь без маминой помощи обойдусь! Мамина зарплата, между прочим, едва будет лучше моей, а так мне иногда и больше подкидывают. Пока в расцвете сил, надо пользоваться, а потом уже как дальше будет — поглядим. Кроме того, если маму твою туда неофициально взять могут по старой дружбе, то на меня такая щедрость не распространяется. — Мужчина усмехнулся, останавливаясь у одного из окон.       Его слова звучали как-то не совсем убедительно.       Борис присел на подоконник и подпёр ногами батарею.       — Хотя нет, дай чутка отогреюсь, а то ноги совсем задубели на улице. …Ты мне лучше расскажи, как твой нос? Как самочувствие? Слышал от мамы, что история там мутная какая-то.       На слове «мутная» Антона и самого слегка замутило. Несмотря на то, что между ними был вроде бы такой спокойный и повседневный диалог, Антону всё равно были чужды подобные моменты. Но было так приятно, что папа правда обеспокоен его здоровьем!       На том же хоккее Антон до койки не добирался ни разу. Он был излишне осторожен, что по мнению Бориса помешало ему добиться большого успеха в спорте. Но даже если и доходило до травм, то они не были серьезными. Всё обходилось походом в медпункт, ваткой в нос или перекисью на ссадине. Однако после того, как он исхудал, чёткий выстрел шайбы в голову, видимо, перепугал даже отца.       — Нормально всё. Нос немного болит, но это в раз сто меньше, чем прежде. — Антон неловко улыбнулся. — Врач сказал, что прогнозы хорошие. Как лангеты поставят, можно выписываться через пару дней.       — Немного — это хорошо, — усмехнулся мужчина. — Главное, что ты в снегу не остался лежать в нокауте. Мама говорит, что ты совсем как зомби ходил. Тебя друзья привели в поликлинику?       Антон чуть натянуто улыбнулся, поджимая пальцы на ногах. Запястье зазудело.       — Ну, как сказать, друзья. Так, знакомые. Я ведь не успел толком ни с кем познакомиться. — Он отвёл взгляд. — Сам знаешь, учёба да уроки, общаться особо некогда.       — Не друзья, значит, — Борис закивал, потирая нос. — Хорошие тебе тогда ребята попались. Жалею только, что ты опять пропустишь всё. Нагнал я на завуча, что мы тебя в другой класс переведём, этот, математический, а в итоге ты вторую неделю в кровати валяешься. Надо подтягиваться потом.       Антон тихонько вздохнул.       Борис придавал своему голосу дружелюбный тон, немного поучающий, однако знаком он был вместе с этой формулировкой Антону уже давно. У отца не получалось скрыть за ним своего недовольства. На самом же деле эта фраза означала, что Антон ни черта не делает и только зря тратит время вместо того, чтобы чем-то полезным заниматься. Антон так это интерпретировал. И спорить с отцом не было смысла.       Папа даже однажды принёс ему как-то задрипанный советский учебник по физике, когда Антон сказал, что материал в их лицейских учебниках был непонятно описан. Но по стечению обстоятельств этот учебник потерялся во время переезда, и никто до сих пор не знает, как же это произошло. Долго Борис Евгеньевич сокрушался над этой потерей… Примерно час до того момента, как по телевизору не началась игра в футбол. И выкинул учебник Антон.       — Ага. — Антон слабо кивнул. — Не волнуйся, не думаю, что там будет что-то сложное. Тем более, в одиннадцатом классе, говорят, что просто повторяют всё одно и то же. Программа с десятым одинаковая, если что, просто переслушаю тему.       Антон поднял взор на отца, ожидая лёгкой поддерживающей улыбки, но получил в ответ лишь серьёзный взгляд.       Задор и лёгкость сразу спали, а диалог резко потерял все краски. Парень сразу смолк, убирая с лица улыбку и едва не прикусывая свой болтливый язык. Он уставился взглядом в свои тапочки. Взор тут же захотел затеряться в их узоре, в попытке сбежать от папы куда-то подальше.       Даже когда Антон пытался говорить с папой беззаботно, то любую мелочь или шутку отец мог воспринять слишком серьезно.       — Ничего подобного, Антон. — Борис помотал головой, давая парню слегка выдохнуть. — Пропустишь одну тему — одно за другое потянется и не разберёшься. Если надо будет, то я договорюсь с завучем, и мы тебя на продлёнку отправим к этим горе-учителям.       — Пап, не надо. — Подросток встрепенулся и замотал головой. — Всё нормально будет, честно. Я всё понимаю сейчас.       — И по физике? — Борис зыркнул на него, а его сын тут же посерел. — По физике в лицее у тебя тройка вышла.       — Я ведь говорил, что там материал… — Антон замялся под чужим взглядом, зная, что в прошлый раз это его оправдание обернули против него. Он попытался сгладить углы. — Учителя строгие очень были. Они сразу косо на меня смотрели.       — Так надо себя так зарекомендовать, — насел отец, и Антон сразу же почувствовал, как уже проиграл в этом споре. — Чтобы сразу видели, что ты ученик инициативный, стараешься. Ты, наверное, недостаточно себя показал. Болтал, может, с кем-то, вот они и подумали, что тебе тройки хватит.       — С кем? — встрял Антон, немного злясь. В прошлой школе у него не было друзей. — С кем я болтал?       — А я откуда знаю, с кем? — вскинул брови мужчина. — Или нам надо с мамой с тобой ещё и за одной партой сидеть? А оспорить оценку? Или она тебе тройку за четверть выводит, и ты молчишь?       — Пап, мы уже обсуждали это. Я делал дополнительные задания, но не получилось. — Антон стушевался, вспоминая горечь от того, что, несмотря на все усилия, у него и вправду не вышло повысить результат. Хотя рвался к этой неладной четверке он больше всех в этом поганом классе.       — Не может не получиться, если ты старался, — Борис махнул рукой, вздыхая. — Давай просто договоримся, что до конца четверти ты это недоразумение поправишь. Что б как выписался, сразу сел за учебник, понял? Я потом у мамы спрошу, как ты занимаешься. Ладно?       — Ладно. — Антон шумно выдохнул, скорее даже цыкнул, но очень тихо, чтобы отец этого не расслышал. Антон не решался сказать против.       — Ну, вот и хорошо. — Мужчина сразу улыбнулся, беря один из апельсинов, а скорее, мандаринов, и принялся чистить один из них.       Антон молчал, наблюдая как оранжевые кожурки начинают стопкой складироваться на подоконнике и чувствуя кипящее в груди раздражение от их беседы. Присев рядом, он, сутулясь, почувствовал сильный цитрусовый аромат, но нарочно смотрел чуть в сторону. Так Антон пытался показать, что он обижен и не нужны ему эти мандарины после таких претензий.       Борис заговорил первым, но уже более безмятежно, словно они не спорили секунду назад:       — Знаешь, когда я услышал про хоккей, сразу вспомнил, как сам в молодости неудачно упал. Тоже нос ломал. Больно, конечно, но заживет. Даже если криво немного, то не страшно это всё. Вон, мама твоя за меня даже такого вышла.       Он помолчал, а затем добавил, склоняясь к Антону и протягивая ему что-то:       — Тебе что-нибудь привезти потом? Книжку? Фрукты? Или, может, судоку какие-нибудь? Что тебе больше нравится?       Антон хмуро покачал головой, не сводя теперь глаз с дольки мандарина, которую ему тут же вложили в ладонь. Достать цитрусовые в Темиртау было дорогим удовольствием, особенно для весны.       — Очки сменные, а так вроде всё есть. — промямлил Антон. Застыв на оранжевой дольке, его взгляд дрогнул. Странное неприятное чувство вины осело в груди, тут же надламливая Петрова. Неловко он засунул мандарин за щёку и лениво пережевал. — Спасибо, пап.       — Не за что. ...Слушай, я всё хотел спросить: как тебе тут? — Борис попытался придать своему тону непринуждённость. За их спинами в окне коридора расстилалось целое белоснежное поле. — Привыкаешь к посёлку, к маминому дому?       Антон пожал плечами, взял ещё одну дольку мандарина и тут же отправил её за щёку, раскусывая. Рот наполнился знакомым, приятным вкусом — мгновенным вестником Нового года, подарков, сахарной пудры и фейерверков. На долю секунды этот вкус заискрился во рту, словно бенгальский огонь или те самые шипучие конфеты, и обида от недавнего разговора будто слегка подтаяла, спряталась за этим вкусом. Ведь было чертовски вкусно. Вкуснее всякого песочного печенья.       Антон посмотрел на отца какое-то время, мельком взглянул в окно позади них, и как обычно ответил натянуто, не так, как он думал на самом деле, но так, как хотел сам папа:       — Да нормально. Вроде. — Он поджал губы. — Туалет, правда, ужасный.       — Соглашусь. Не знаю, как туда на морозе некоторые ходят, — Борис сделал вид, что не заметил легкой неуверенности в голосе сына. — Просто я вот думаю… Посёлок тут, конечно, тихий. Спокойный. Хорошо, что так получилось, что у твоей бабушки дом остался. Но может, тебе, как будущему студенту, более… мобильная обстановка нужна? В городе побольше, знаешь ли, возможностей.       Антон поднял взгляд, в нём промелькнуло любопытство. Он проглотил остатки мандаринки и сладкий вкус растекся по всему телу.       — В городе? — сок с губ стёрли рукавом.       — Ну да, — Борис кивнул, слегка потерев затылок. — Я там, в городе, думаю, тоже работу смогу найти. С выездом, конечно, но там и зарплата повыше, и перспективы. А тебе… Тебе там и в вуз проще будет поступить. В любой, какой захочешь, а потом, может, и перевестись. Как на ноги с тобой встанем, то смогу тебе и деньги отсылать.       Глаза Антона загорелись. Москва. Перевестись в Москву! Студенческая жизнь, хорошие профессора, одарённые ученики, а главное — свобода…       — То есть… в Москву? А жить как? — с горящими глазами заговорил Антон.       — Почему бы и нет? — Борис улыбнулся, наблюдая за оживившимся сыном. — Главное, чтобы тебе самому нравилось. Мы бы нашли тебе там квартиру, или общежитие, конечно.       Всё это время Антон слушал, и в голове его уже начали выстраиваться радужные картины. Но тут его взгляд зацепился за плечо отца, а затем за снежные просторы позади него, за то, как он говорил «мы бы нашли», как будто речь шла только о нём и о нём, Антоне. А как же мама? А как же Оля?       В голове тут же возникла неприятная мысль: а они? Они останутся здесь?       — А мама? — спросил Антон, и голос его внезапно стал натянутым. — А Оля? Они тоже поедут?       Борис на мгновение замолчал. Он отвернулся, почесал нос, говоря как-то с натягом:       — Ну… это мы ещё посмотрим, — неопределённо ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Главное, чтобы ты устроился хорошо. Остальное… остальное решим. Оля, конечно, поедет, что ты! Но мама родной дом оставить не может. Не хочет в упадке имение матери оставлять. Это же кровь родная. Ей хочется здесь подольше задержаться. Да и продажа дома в целом в посёлке вещь такая — небыстрая. А Ольке может с мамой спокойнее будет. Не знаем же, что у вас на уме. Вот и спрашиваем.       — Ну, если я поеду… То есть, мы с Олей поедем, то… — Антон начал, но запнулся, подбирая слова. Уголки губ задрожали. Всё внутри вдруг стало каким-то затхлым и стухшим с цитрусовым привкусом. — Я не знаю… Это как-то… неожиданно.       — Конечно, конечно, — Борис снова повернулся к сыну, стараясь вернуть прежнюю лёгкость. Антон смотрел на него, не отрывая взгляда, царапая ладонь в кулаке. — Я понимаю. Это большое решение. Я просто подумал, что тебе может быть интересно. Ты ведь уже взрослый, тебе скоро уже и самому надо будет как-то крутиться.       — Да, крутиться… — повторил Антон, глядя теперь на кожурку мандаринок. Он сдавлено добавил, дрожащим голосом: — Скажи, вы же не разводитесь вот так?       Воздух затрясся. Пол под ногами стал трескаться. Трещины стремительно разрастались, цепляясь за стены, и с дьявольским визгом взобрались на потолок. Вода вдруг неожиданно стала заливаться в рот, пропитывать ватки в носу… Она текла по стенам, пропитывая ткань одежды и не давая вздохнуть. Свет над головой замигал, и вся больница начала трещать по швам, рокотать, кричать в истошном вое, пока Борис вдруг не помотал головой, после чего всё пропало.       Никто не кричал. Антон вздохнул, выныривая из своего кошмара. И лампочки не мигали, но трещины на полу и стенах оставались зримы, хотя Антон их упорно не замечал.       — Что ты! Даже разговоров быть не может. Мы просто переживаем, что тебе здесь будет очень тяжело с учёбой, — мягко сказал Борис, чувствуя, как натянутость нарастает. — Мы просто с тобой поживём какое-то время в городе. Я буду отсылать деньги, а тебя отдадим в школу получше. Чтоб ты подтянулся. Но ведь это не значит, что мы оставим маму.       — Понятно… — произнёс Антон с настороженностью и слегка потёр шею.  — Я… я пока не могу сказать точно. Нужно подумать.       — Думай, конечно, — Борис кивнул. — Но поступить отсюда в какой-то большой город трудно, а особенно без связей. Если у тебя будет хороший старт, то всё остальное пойдёт как по маслу.       — Угу. — Парень слегка сгорбился. — Я понимаю.       — Ну вот и отлично. — Отец поднялся, сгребая кожуру в руку. — Меня ненадолго отпустили, мучить расспросами я тебя сейчас не хочу. Тебе надо отдохнуть. А мне ещё дома надо кое-что поделать, поэтому я, наверное, побегу. Но по поводу того, что я сказал — ты подумай.       Борис уже поднимался с подоконника, собираясь проститься, как вдруг в центральных дверях появился силуэт мужчины. Сначала Антон не обратил на него внимание, но цоканье его сапог заставило парня задержать взгляд. Антон поперхнулся слюной, различив лицо и походку. Он незамедлительно и слишком подозрительно отвёл взгляд.       Это был Тихонов.       Его взгляд, как всегда, был собран, но в этот раз в нём чувствовалась некоторая бодрость. Как иначе, если в этот раз на нём не было формы с погонами или фуражки, лишь скромный желтоватый свитер с поношенными штанами и растянутыми коленками. Теперь Константин был похож на обычного рядового жителя Темиртау, а не на лейтенанта милиции. И выглядел он до боли скромно, особенно на фоне отца Антона.       Тихонов оглядел коридоры, глянул сначала в одну сторону, затем в другую, замечая отца с сыном, и тут же направился к ним. Борис слегка прищурился, а Антон слез с подоконника, будто бы милиционер мог его за это отругать, как дежурные в школе.       Нет, Антону точно чудится.       Тихонов продолжал приближаться, и между ними оставалось все меньше и меньше расстояния. Борис насупился, поджимая губы.       Не мог Константин Владимирович тут быть. У Антона точно помутнение на нервной почве. Может, Антон сейчас на операционном столе и от наркоза отходит? Зачем он вообще пришёл? Скажет, что допросить одного из соседей по палате нужно? …Может, к Славе решил зайти?       Константин Владимирович остановился рядом с палатой Антона.       — Добрый день, — сказал милиционер ровным голосом, обращаясь к обоим. — Борис Евгеньевич, рад вас видеть. Честно признаюсь, не ожидал. — Тёплый, дружелюбный и какой-то снисходительный взгляд коснулся Антона. — Надеюсь, Антон чувствует себя лучше.       — Добрый день, Константин, — сухо ответил Борис. — Проведать сына — это нынче странно?       — Вовсе нет. — Тихонов помотал головой, неловко улыбаясь. Его взгляд скользнул вновь по Антону, затем вернулся к Борису. — Просто удивительно, что с такой работой вас так легко отпустили. Я очень рад, что у родителей есть возможность его навестить. Ваша жена очень переживала. …Я сам тут по делу заскочил.       Антон свёз с подоконника авоську с мандаринами и встал посреди коридора, становясь ближе к отцу. Хотя с Тихоновым у него сейчас были напряжённые отношения, и пускай его лицо успело примелькаться на фоне стен собственного дома, что не могло не смущать, но интерес Антона к истории Славы вдруг всколыхнул с новой силой.       Петров был пытливый, и иногда это играло с ним злую шутку, но задачка с его соседом вызывала искренний интерес. Ещё все эти яркие картинки, что он себе навыдумывал… Хотелось просто для своего спокойствия убедиться, что преступника вскоре найдут. А ещё сделать так, чтобы папа и Тихонов перестали так натянуто смотреть друг на друга.       — Вы по поводу нападения? — вдруг заговорил Антон, обращаясь к лейтенанту очень буднично.       — Какого ещё нападения? — оглянулся Константин. В его взгляде мелькнуло лёгкое непонимание, ибо ещё вчера Петров старался упорно не смотреть в его сторону, а в этот раз вдруг сам решил заговорить.       — На парня прошлой ночью кто-то напал. — Теперь взгляды обоих мужчин обратились к Антону в немом вопросе. — Он сказал, что нападавший скрылся. Вы хотите Славу допросить? Он мой сосед.       — А-а… Вот же ж. Я то-думаю, откуда ты знаешь. — Тихонов вздохнул, потирая затылок. — Говорили же ему не болтать чего лишнего. Язык без костей у твоего товарища. Говорено-говорено, а без толку. Вот и как с детьми после этого работать?       —…Не злитесь на него, — неожиданно для себя встрял Антон. Всё же подставлять Славу, как он его, Антон не хотел. Его предупреждение и вправду было полезным. — Он просто хотел спросить, не стал ли я жертвой этого… маньяка.       Тихонов изогнул брови и как-то недоброжелательно нахмурился.       — «Маньяк»? — Антона осмотрели с лёгким скепсисом. — Антон, прежде чем такое вслух произносить, нужно дважды думать. Тут же люди. Нельзя разговаривать с кем попало о таком. Смотрел Бандитский Петербург?       Антон растерялся и вжал голову в плечи.       — Ну, смотрел… — буркнул он.       — Помнишь «Голландский пассаж»? Так вот, там тоже в отделе «крот» завёлся и преступнику всю важную информацию сливал. А вы, ребятня, лалакаете так и не сразу поймёте, что кротами были, да поздно будет. Сгинете, не дай бог, следом, от рук преступника, чтобы он мог замести следы.       — Верное дело говорит Константин Владимирович, — согласился старший Петров и одёрнул Антона. — Поменьше болтай в школе о таком.       — Извините, — вновь тихо буркнул блондин. — Но Слава не специально. Он просто следствию хотел помочь. Вдруг и на меня напали вчера, а я лицо преступника увидел? Тяжело ведь, когда на тебя напали, а ты даже не знаешь кто. Страшно…       Константин помолчал.       Когда становишься жертвой преступления, перенести подобное крайне сложно. Как бы Слава его сейчас ни подставлял с этим Розовским, всё равно на него было дурно смотреть. Слава едва шевелился, и Антону становилось до дрожи страшно вообразить эту слабость в собственном теле. Сразу на душе становилось так немощно и тревожно. Хотелось клубочком свернуться и дух испустить, только бы прекратить эту муку.       Но ещё страшнее было быть недобитой жертвой преступника, словно с клеймом на боку, подранком, которому удалось сбежать. И у бывалых охотников на этот случай есть пословица: «Распутаешь след — будет дичь на обед», а раненого зверя найти будет намного легче по кровавым следам. Ведь преступник знал Славу в лицо, знал где он учиться и, возможно, живет, а вот сам мальчик — ничего. На месте Славы многие бы уже могли стать параноиками от мысли, что в скором времени окажутся на месте этого "обеда" из пословицы.       Тут лейтенант вздохнул, потирая лицо с какой-то усталой, но понимающей полуулыбкой:       — Я понимаю, Антон. Просто предупреждаю. Мы не хотим, чтобы ещё кто-то пропал, пускай и по глупости.       — Ладно, я тогда пойду. — Борис взглянул за спину. — Мне уже по часам нужно сидеть и ехать в машине. Мы с мамой ещё заглянем и поговорим по поводу того, что произошло вчера.       — Погодите, Борис Евгеньевич. Не торопитесь, — спохватился Тихонов, вытягивая руку в сторону мужчины.       — Чего ещё?       — Это, конечно, верно, что мы ищем преступника Славы. — Тихонов переминался с ноги на ногу, пока вытаскивал из-под подмышки записную книжку и вложенную между её страниц ручку. Взгляд настороженно прокатился по Антону, а последний вдруг поднапрягся, когда увидел в чужих руках блокнот. — Но я пришёл именно к вам. У меня есть парочка вопросов к Антону, а без родительского согласия данная процедура была бы затруднительна.       Слова Тихонова повисли в воздухе. Антон опешил. Он посмотрел на спину отца, но затем вновь прислушался к тому, что говорил Тихонов.       — Поэтому я был очень рад, что вы тут оказались. Без вас допрашивать подростка было бы странно. Не хотелось бы потом, чтобы возникло недопонимание.        Теперь голова была занята лишь одним: какие вопросы у Тихонова к нему? Антон проиграл прошедшие дни как пластинку. С Тихоновым он встречался буквально вчера на той внезапной лекции во время классного часа, после которого Рома устроил ему если не стрелу, то допрос с пристрастием так точно.       Пристальный взгляд Константина Владимировича, скользящий по Роме в тот момент в классе, когда местная сплетница Катька стала уличать гипотетического одноклассника в краже, тут же всплыл в сознании Антона. Точно…       А не может ли быть такое, что та лекция была как раз-таки организована из-за недавнего воровства в универсаме? Или подработки Ромы? Может, она в целом была организована для того, чтобы вывести Пятифанова на чистую воду? Вдруг их подслушивали, прямо как фильмах? Рома окончательно доигрался, и теперь Тихонов шёл за ним по горячим следам! Если завели дело, то очевидно, что одним из свидетелей кражи был Антон. И что это получается? Ему нужно будет врать и следствию? Ну, уж дудки! Антон на такое не подписывался.       Перед глазами тут же промелькнул силуэт Пятифанова, стоящего в коридоре с его мамой и с неловкой лыбой привирающего насчет того, что Полина вовсе не гуляла с Антоном весь вечер.       — Парочка вопросов? — Борис поднял бровь. — И какого же рода вопросы, Константин Владимирович?       — Обычные. Вам не стоит волноваться, Борис, — Тихонов слегка пожал плечами, сохраняя внешнее спокойствие. — Мне просто нужно кое-что уточнить. И я думаю, что для полного понимания лучше всего сейчас будет поговорить сначала с Антоном.       — Но какое отношение я имею к этому делу? — Антон неуверенно помотал головой. — Я Славу не знаю, да и меня вчера сюда привезли после удара шайбой. Посмотрите выписку. Последние недели я даже в школу толком не ходил — болел и дома сидел с сестрой.       Тихонов закивал.       — Вот и отлично. Про это ты тоже расскажешь, но уже более подробно. И про Славу, и про шайбу… — Тихонов что-то черкнул в своей книжке, расписывая ручку, и глянул на Антона. — Подскажи, Антон, знакомо ли тебе имя «Роман Пятифанов»?