Exit Code

Can you see the storm getting closer now?

Tell me how it feels being out there

I want to stay with you, and I see it clear now

You are giving me no choice

Let the rain pour down

— Theatre of Tragedy, “Storm”

      Шторм бил в спину, когда Ин Хо спрыгнул с борта небольшого катера на скользкий бетон причала. Ноги на секунду повело, но он удержался, ухватившись за мокрые перила. Волны с глухим грохотом бились о край пирса, ветер рвал куртку и тут же заливал лицо холодной водой вперемешку с дождём. Он коротко кивнул моряку и сказал спасибо — громко, иначе тот бы не услышал. Мужчина ответил таким же кивком, без лишних слов, и сразу отвернулся к катеру, явно торопясь поскорее убраться отсюда.       Ин Хо знал, чего это стоило. Не только денег — хотя сумма была такой, что в другое время он бы даже не стал торговаться. Гораздо больше времени ушло на поиски. Разговоры. Отказ за отказом. Один за другим. Никто не хотел выходить в море в такую погоду, и он их понимал. Даже те, кто соглашался сначала, меняли решение, стоило взглянуть на небо и прогноз. В итоге нашёлся один — либо действительно безрассудный, либо слишком жадный, чтобы отказаться. Ин Хо не стал выяснять. Ему было всё равно, по какой причине тот сказал «да».       Он чувствовал на себе взгляды — короткие, скользкие, оценивающие. Лицо саднило, кожа стягивалась там, где кровь уже подсохла. Он знал, как выглядит: ссадины, тёмные пятна, разбитая губа. Вид не самый располагающий к доверию, особенно когда просишь о таком. Но времени на объяснения не было. И желания — тоже.       Хван двинулся вперёд, пригибаясь под порывами ветра, и посмотрел на часы. Поздно. Он должен был быть здесь раньше, хотя бы на час. Потерял слишком много времени на материке, потом в море. Связи не было почти всю дорогу. Он пробовал звонить Ги Хуну снова и снова, каждый раз без ответа, каждый раз с тем же глухим ощущением внутри. Шторм глушил всё. Сеть рвалась, как и без того натянутое терпение.       Ин Хо шёл быстро, не обращая внимания на боль и на то, как тянет плечо и рёбра при каждом шаге. В голове крутилась одна мысль, простая и упрямая: успеть. Успеть до того момента, после которого уже ничего нельзя будет изменить. Он надеялся не на чудо и не на удачу. Просто на то, что Ги Хун всё ещё там. Что он не сел в такси, не поехал в аэропорт, не попытался сделать всё «правильно». Что шторм, этот ливень и отменённые рейсы удержали его на месте. Что он остался ждать.       Свет в окне он заметил сразу. Это придало хрупкую уверенность: значит, номер не пустой. Значит, Ги Хун всё ещё здесь. Ин Хо шагнул под козырёк, стряхнул воду с рукава — жест бессмысленный, куртка всё равно была промокшей насквозь, и постучал.       Первый удар почти утонул в шуме дождя и ветра. Он уже собрался повторить, когда услышал движение внутри. Ин Хо задержал дыхание и ударил ещё раз — точнее, жёстче, давая понять, что это не случайный звук.       Ответа не было. Слишком долго.       Он видел свет, но за дверью будто снова стало пусто. Ин Хо машинально посмотрел на часы. Почти девять. Мысль о том, что он опоздал на несколько минут, всего на несколько, неприятно кольнула где-то под рёбрами. Он уже поднял руку в третий раз, когда услышал голос:       — Кто там?       Хриплый. Сдержанный. Напряжённый. Он сразу понял, в каком положении Ги Хун сейчас стоит по ту сторону двери, и это почему-то отозвалось странным теплом.       — Это я, — ответил он, не повышая голос, хотя ветер тут же попытался его погасить.       Секунда. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась — сначала совсем немного, ровно настолько, чтобы посмотреть, не подставляясь целиком. Ин Хо видел его взгляд. Острый, цепкий, собранный. Потом дверь открылась шире, и он шагнул внутрь, почти сразу же закрывая её за собой, отрезая вой ветра и поток дождя. Воздух внутри оказался сухим и непривычно спокойным — резкий контраст после непогоды снаружи. Ин Хо успел сделать всего шаг, прежде чем заметил пистолет в руке Ги Хуна. Он отметил это без явного удивления и без всплеска эмоций — скорее коротким внутренним кивком. Минимальные меры предосторожности тот всё же не забыл. Это успокаивало. Вряд ли Ги Хун смог бы что-то сделать, окажись по другую сторону двери люди Системы, но сам факт, что он не бросился распахивать дверь вслепую и всё-таки взял оружие — имел значение.       — Я так и знал, что ты не послушаешь меня и останешься ждать, — голос сел сильнее, чем он рассчитывал.       Ги Хун шагнул к нему быстро, будто подхваченный импульсом. Ин Хо отметил это краем сознания, но сразу отвлёкся — капюшон мешал, вода стекала за ворот. Когда ткань соскользнула назад, движение напротив уже остановилось. Осознание пришло позже: тот шаг был порывом — и он слишком хорошо понимал, каким именно.       Ин Хо коротко выдохнул и занялся молнией куртки. Пальцы слушались плохо. Боль отдалась в плече — тупо, неприятно. Хван поморщился, почти незаметно, и сжал челюсть.       — Ты… ранен?       Он поднял глаза.       Ги Хун смотрел на него в упор. Взгляд — напряжённый, слишком внимательный, будто он боялся что-то упустить. Ин Хо понял, что именно сейчас момент окончательно сломался: из-за того, что он забыл о своём лице, забыл, как выглядит со стороны, забыл, что всё это видно.       — Ерунда, — сказал он, чуть пожав плечом. — Царапины.       Это было правдой, но звучало неубедительно. Пуля прошла по касательной, зацепив плечо. С рёбрами, судя по ощущениям, тоже обошлось — ушиб, не больше. Но легче от этого не было. Чувствовал он себя паршиво. Взгляд сам опустился, цепляясь за мокрую одежду. Сначала, не нагибаясь, он стянул ботинки. Вода с них стекала на пол тёмными пятнами, быстро расползаясь по тусклой поверхности. Носки были промокшие насквозь; холод он почувствовал уже через секунду, едва коснувшись ступнями пола. Он расстегнул куртку. Молния поддалась не с первого раза, пальцы всё ещё слушались плохо, но он справился и снял куртку, повесив её на внутреннюю сторону двери. Ткань тяжело повисла, потянув крючок вниз. С куртки капало редкими, но настойчивыми каплями. Брюки тоже были мокрые, липли к коже, неприятно тянули на коленях. Ин Хо сдвинулся в сторону, собираясь пройти дальше, когда почувствовал, как его берут за локоть. Не резко. Не больно. Просто так, что стало ясно: дальше он пойдёт не туда, куда собирался.       — Подожди, — сказал Ги Хун тихо. — Дай посмотрю эти твои царапины.       Он не стал ждать ответа и уверенно повёл его в сторону ванной так, что спорить не имело смысла.       Ванная в отеле оказалась именно такой, как Ин Хо и ожидал: крошечной. Узкой. Слишком маленькой для двух взрослых людей. Короткая ванна, скорее сидячая, чем полноценная, раковина, зеркало, в котором отражались только плечи и часть лица, если встать вплотную. Свет — холодный, гостиничный.       — Сядь, — сказал Ги Хун.       Ин Хо автоматически хотел возразить. Уже открыл рот, чтобы повторить что-то привычное — что всё под контролем, что это не стоит внимания. Но слова застряли где-то между грудью и горлом. Он почувствовал, как Ги Хун ладонью надавил ему на плечо — не сильно, но достаточно, чтобы было понятно, что обсуждения не будет.       Он сел на край ванны. Холодный эмалированный бортик упёрся под бёдра. Влажная одежда сразу напомнила о себе — липкая, тяжёлая, тянущая. Ин Хо машинально выпрямил спину, как будто всё ещё был где-то «снаружи», в режиме, где осанка имеет значение. Потом понял, что это бессмысленно, и позволил плечам опуститься.       Ги Хун стоял близко. Ин Хо ощущал его почти кожей — тепло, дыхание, запах одежды, знакомый и неожиданно успокаивающий. Он смотрел куда-то ниже, в плитку, потому что если поднять взгляд… он не был уверен, что выдержит.       — Кофту нужно снять, — сказал Ги Хун тихо.       Ин Хо снова хотел сказать, что справится сам. Что это пустяковое. Но вместо этого просто кивнул — едва заметно — и позволил Ги Хуну взяться за край кофты.       Ткань пошла вверх, зацепилась на секунду за плечо, и Хван непроизвольно напрягся. Не от боли — от ощущения, что его раздевают не как пациента и не как бойца. Просто как человека, который сейчас не в состоянии всё сделать сам.       Футболка ушла следом. Прохладный воздух коснулся кожи, и Ин Хо ощутил, как холод цепляется за влажное тело, усиливая дрожь, которую он до этого старательно игнорировал. Где-то в районе плеча тянуло — неприятно, но терпимо. Он сидел, опустив голову, глядя на собственные руки, сложенные между коленей, и чувствовал себя странно уязвимым — не из-за наготы, а потому что все защитные слои будто остались снаружи.       Ги Хун подошёл ближе. Совсем близко. Ин Хо почувствовал это раньше, чем увидел — по теплу, по смещению воздуха. Тот мельком осмотрел рану, не касаясь.       — И правда, не страшно, — сказал он наконец. — Но обработать всё равно надо.       Ин Хо кивнул. Движение вышло почти незаметным, и именно в этот момент дрожь прошла по телу сильнее, чем раньше — волной, от плеч вниз. Он невольно сжал пальцы, пытаясь сдержаться, но это уже не зависело от него.       — Ты замёрз, — это явно не прошло незамеченным для Ги Хуна. — У тебя вообще есть какие-нибудь вещи?       Ин Хо покачал головой.       — Не получилось забрать, — сказал он. — Когда уходил от слежки. Всё осталось.       Ги Хун коротко кивнул, не задавая лишних вопросов.       — Сейчас принесу тебе сухую одежду.       Сон уже повернулся к двери, но на полпути остановился и обернулся через плечо.       — Похоже, мы поменялись ролями, — сказал он и усмехнулся чуть неловко. — Теперь твоя очередь носить мои вещи.       Ин Хо посмотрел на него. В этом было что-то странно несоразмерное происходящему. Уголок губ дёрнулся — не улыбка, скорее признание нелепости момента.       — Похоже на то, — ответил он.       Дверь закрылась, и Хван остался один.       В ванной было тихо. Только где-то за стеной всё ещё слышался дождь — приглушённый, далёкий, будто происходил не здесь и не сейчас.       Ин Хо поднялся, опёрся ладонями о край раковины и на мгновение закрыл глаза. Холод от мокрой одежды постепенно сменялся тупой, ровной усталостью. Он стоял так несколько секунд, позволяя ей накрыть себя полностью — не анализируя, не торопясь, просто принимая это состояние как данность.       Щёлкнула ручка двери. Ин Хо выпрямился.       Ги Хун вошёл с одеждой в руках и сразу протянул её ему.       — Вот, — сказал он. — Только верх пока не надевай.       Хван кивнул и взял одежду. Он не стал благодарить — не потому что не чувствовал этого, а потому что сейчас любое слово казалось лишним.       Ги Хун задержался на пороге ванной, бросил ещё один взгляд — внимательный, оценивающий, — и всё-таки вышел, прикрыв за собой дверь. Ин Хо постоял несколько секунд, прислушиваясь к тишине, а потом начал переодеваться. Мокрая одежда снималась тяжело, липла к коже. Ин Хо стянул брюки, чувствуя, как холод от пола сразу подбирается выше. Бельё тоже было влажным, и он избавился от него без лишних движений. Надел сухие спортивные штаны. Ткань показалась слишком тёплой после холода, и это ощущение задержалось. Верх он надевать не стал, как и сказал Ги Хун. Взял полотенце и быстро подсушил волосы, не стараясь привести себя в порядок — просто убрал лишнюю влагу. На секунду задержал взгляд на отражении. Вид был жалкий, и дело было не в разбитом лице или ссадинах. Скорее в ощущении собственной несостоятельности. Он тут же отвернулся.        Мысли всё равно возвращались к Ги Хуну и его искренней заботе, в которой не было ни давления, ни условий. Ин Хо чувствовал это слишком отчётливо, и от этого становилось тяжело. Он уже знал, что лжёт ему — пусть и молча. Собирается скрыть то, что произошло на материке. И как бы он ни убеждал себя, что так будет лучше, что Ги Хуну не нужно знать, что правда сейчас ничего не изменит, ощущение вины от этого никуда не уходило. Чем проще была эта забота, тем больнее она отзывалась.       Мысли крутились по кругу, не давая зацепиться ни за что другое. Ин Хо сел на край ванны и опустил взгляд в пол, будто это могло что-то остановить. Ладони легли на колени, пальцы сомкнулись.       Он услышал стук в дверь, но не отозвался. Даже не поднял голову. Через секунду дверь приоткрылась, и Ги Хун осторожно вошёл. Подошёл ближе, остановившись рядом. Ин Хо так и сидел, глядя вниз — на свои руки, на плитку под ногами, куда угодно, только не на него.       — Ты… в порядке? — спросил Ги Хун.       Ин Хо знал, что мог бы ответить. Сказать «да». Сказать «почти». Что-нибудь нейтральное, удобное, рабочее. Но он так и не смог заговорить. Врать — хотя бы в этом — не хотелось. Не сейчас. Не ему.       Он чуть качнул головой. Почти незаметно. Отрицательно.       Ги Хун не стал ничего говорить. Он не торопил. Не заполнял тишину вопросами. Просто сделал шаг ближе — медленно. Ин Хо почувствовал тепло его тела раньше, чем прикосновение. А потом — руки. Пальцы Ги Хуна сначала коснулись затылка — легко, осторожно, будто проверяя, не отстранится ли. Потом скользнули выше и зарылись в волосы медленно, перебирая пряди у корней.        Ин Хо на секунду перестал дышать. Он вдруг остро осознал, насколько устал. Не физически — глубже. От решений. От ответственности. От того, что всё снова оказалось не таким чистым и контролируемым, как он представлял. От одиночества, которое он сам себе выбрал.       Он не отстранился. Даже не пошевелился. Просто сидел, опустив взгляд, чувствуя, как пальцы Ги Хуна медленно двигаются: перебирают волосы, касаются кожи за ушами, гладят затылок круговыми, едва заметными движениями. Это действовало успокаивающе: тепло ладони будто просачивалось глубже, разгоняя холод внутри. И одновременно — выбивало из колеи. Сердце стучало глухо, неровно, отдаваясь в висках.       Ин Хо чувствовал дыхание Ги Хуна на своих волосах — тихое, ровное; в этом не было ни напора, ни давления, только присутствие рядом.       — Расскажи, — сказал Сон наконец, почти шёпотом. Голос был мягким, с лёгкой хрипотцой. Ладонь его чуть сильнее прижалась к затылку, большой палец медленно провёл по волосам, будто подбадривая.       Ин Хо выдохнул — долго, прерывисто. Плечи опустились сами, и он подался вперёд, почти не осознавая этого. Лоб упёрся в грудь напротив. Его не оттолкнули. Ин Хо непроизвольно поднял руку и ухватился за край кофты Ги Хуна — где-то в районе талии. Пальцы сжались не сильно, но достаточно, чтобы ткань собралась под ладонью, будто это было единственное, за что сейчас можно удержаться. Он не тянул и не прижимал ближе — просто держался.        Ги Хун на миг замер, но тут же продолжил движение рук в его волосах — неторопливо, почти рассеянно, словно ничего не изменилось. Только пальцы, кажется, стали чуть увереннее, чуть теплее. Ин Хо остро ощущал близость чужого тела, давление груди перед собой, тепло, передававшееся через ткань, и поймал себя на том, что внимание постепенно перестаёт цепляться за боль, за усталость, за мысли о том, что их ждёт впереди. Оставалось только это ощущение — тихое, ровное, странно правильное.       Ги Хун чуть наклонился, и ладонь сместилась ниже, к шее, за ухо. Прикосновение было особенно осторожным, внимательным, и Ин Хо почувствовал, как кожа отзывается не болью, а лёгким, тянущим теплом. Он невольно задержал дыхание, позволяя этому моменту длиться, не пытаясь его анализировать или оттолкнуть. Мысль о том, что ему хорошо — слишком хорошо для всей этой ситуации, — мелькнула где-то на краю сознания и не вызвала сопротивления. Он просто принял её, так же, как принимал сейчас эти руки, эту близость и редкое ощущение покоя, которое не хотелось терять.       Пальцы Ги Хуна слегка сдвинулись, нащупывая край пластыря. Он снял его медленно, следя за реакцией Ин Хо, и лишь после этого чуть отстранился — ровно настолько, чтобы дотянуться до раковины. Хван разжал пальцы; ладонь соскользнула вниз и легла на колено.       Раздался звук воды: Ги Хун открыл кран. Холодная струя ударила в раковину, ватный диск быстро намок, и уже через секунду Ин Хо снова ощутил осторожное прикосновение за ухом.       Прохладно. Аккуратно. Почти нежно.       Он вздрогнул — не от боли. От того, насколько это было интимно. Слишком близко. Слишком спокойно. Слишком… не по плану.       Он знал, что провалился. Не «что-то пошло не так», а именно провалился — план, расчёт, вся уверенность, что он сможет довести это до конца и вывести их обоих. Он подвёл Ги Хуна. Ин Хо понимал, что запасной вариант может не сработать. Что всё, о чём они говорили утром, все эти «потом», «когда», «если получится», держится на тонкой, почти неощутимой грани. И что в любой момент её могут просто перерезать.       Но прямо сейчас, в этой крошечной ванной, под холодным светом, с осторожными руками у себя за ухом, Ин Хо позволил себе то, чего не позволял уже давно: на несколько минут перестать быть тем, кто обязан всё контролировать. Не думать, как выкрутиться. Не считать ходы. Не смотреть вперёд. Мысль о том, что он этого не достоин, он просто игнорировал. Сейчас было важнее другое. Он нуждался в этом больше, чем хотел признавать, и от этого чувствовал себя слабым — но всё равно не отстранялся, понимая, что, возможно, это единственное, что ему осталось.       Ги Хун на секунду задержал пальцы у него за ухом, потом чуть отстранился.       — Кстати, — сказал он тихо, почти шёпотом, — ты аккуратно это сделал. Я свой так расковырял, что шрам до сих пор выглядит ужасно.       Ин Хо чуть качнул головой — движение было едва уловимым, но выразительным.       — Это не я, — ответил он ровным голосом. — Чун Хо. Его рук дело.       Сон замер на мгновение.       — Ты виделся с братом? — спросил он наконец, и в голосе проскользнуло что-то, похожее на удивление.       — Да, — ответил Ин Хо. — И с мачехой тоже.       Ги Хун промолчал. Он повернулся к раковине, открыл аптечку — Ин Хо заметил её только сейчас — и начал доставать нужное, не глядя в его сторону.       — Я переоформил дом в Чечиле на Чун Хо, — продолжил Хван после короткой паузы. — Начал ещё в прошлый раз. Сегодня нужно было закрыть бумаги.       В зеркале Ин Хо заметил, как Сон на мгновение нахмурился, едва заметно, и прочистил горло, будто собирался что-то сказать, но передумал. Вместо этого достал ватный диск, флакон с антисептиком. Ин Хо улавливал его действия скорее по звукам, чем по взгляду: щёлкнул колпачок, тихо зашуршала упаковка.       Ги Хун подошёл снова, чуть сбоку, чтобы Ин Хо не приходилось слишком сильно наклонять голову.       — Как мачеха? — спросил он в итоге.        — Плакала, когда увидела меня, — Ин Хо сделал паузу, короткую, почти незаметную. — Я сказал ей, что мне придётся уехать. Возможно, надолго. Может, насовсем. Её нужно было предупредить.       Сон лишь кивнул.        — Всё-таки… она меня вырастила, — продолжил Ин Хо тише, глядя куда-то в сторону, словно говорил не с Ги Хуном, а с пустотой перед собой. — По-своему, но любит.       Слова вышли сухими, без жалости к себе или к ней — просто констатация факта, который он давно принял. Хван замолчал, потом добавил, уже после паузы:       — После того, как мы съездили в храм… я понял одну вещь, — Ин Хо чуть выдохнул. — Мать у меня одна. И зовут её Маль Сун.       Он больше ничего не стал пояснять. Этого было достаточно. Ги Хун молча приложил пропитанную вату к коже за ухом. Сначала прохлада, потом лёгкое жжение — знакомое, почти успокаивающее. Ин Хо не шевельнулся, только плечи едва заметно напряглись и тут же снова опустились. Он сосредоточился на ощущении, чтобы не думать о сказанном.       Когда всё было готово, Ги Хун наложил пластырь и разгладил его кончиками пальцев.       Ин Хо выдохнул — медленно, почти неслышно. Он уже собирался сказать, что с плечом справится сам, что там и смотреть особенно не на что, когда Сон снова оказался рядом.       — Повернись чуть боком, — сказал он спокойно.       Ин Хо чуть повёл плечом.       — Там ничего серьёзного. Я и сам могу, — сказал он скорее по привычке, чем всерьёз.       Рана была неглубокой и в удобном месте; в другое время он бы даже не стал привлекать к этому внимание. Он и не с таким справлялся сам. Шрам после того, как пришлось доставать пулю из плеча без чьей-либо помощи, вышел не самым аккуратным, но это его никогда особенно не волновало.       Сон усмехнулся, не поднимая головы, и достал из аптечки чистый диск.       — Я даже не сомневаюсь. Просто не сегодня.       Спорить с этим почему-то не хотелось.       Ги Хун кивнул, и Ин Хо, подстраиваясь под тесноту ванной, повернулся так, как было удобнее. При повороте плечо отозвалось лёгким дискомфортом, и сразу вслед за этим он почувствовал осторожное прикосновение. Он почти не чувствовал боли, следя за уверенными, аккуратными движениями.       — В отелях, насколько я знаю, аптечек не выдают, — сказал он, нарушая тишину.       Ги Хун коротко хмыкнул.       — Нет. Это из твоего дома.       Он на секунду задержался, будто примеряя слова, и добавил уже с лёгкой усмешкой:       — Вернее… из дома, который, кажется, уже не совсем твой.       Ин Хо тихо выдохнул, уголок губ дёрнулся:       — В таком случае, возражений нет.       Ги Хун улыбнулся — впервые за весь разговор, и снова сосредоточился на плече. Он держал Ин Хо за руку выше локтя, чтобы тот случайно не дёрнулся, но необходимости в этом не было. Напряжение пришло и ушло, оставив после себя только ровное, тёплое ощущение. Он чувствовал, как это тепло медленно заполняет грудь — не от слов, не от шутки даже, а от самой ситуации: от того, что его не отпускают заниматься всем в одиночку, что за ним ухаживают без лишних вопросов. Всё, что оставалось за пределами этой ванной, на время перестало иметь значение. Здесь было достаточно света, тепла и спокойных рук, чтобы позволить себе не думать дальше.       — Там должны быть стрипсы, — сказал Ин Хо тихо. — Узкие. Для стягивания краёв.       Ги Хун, стоявший перед ним, перевёл взгляд с раны на его лицо. В глазах мелькнуло что-то внимательное, почти тревожное.       — Края расходятся, — добавил Хван, не поднимая голоса. — Если оставить так, будет дольше заживать. А при движении плечом снова откроется.       Ги Хун кивнул — коротко, без слов — и наклонился к аптечке. Пальцы быстро перебрали упаковки, нашли нужную. Он повернулся, показал:       — Эти?       — Да.       Сначала антисептик — прохладный, с резким запахом. Сон дал ему подсохнуть, не торопясь. Потом аккуратно свёл края раны и наложил первую полоску. Давление было точным, уверенным, но мягким. Вторая легла рядом. Ин Хо почти не чувствовал боли — только лёгкое натяжение кожи, которое быстро стало привычным, фоновым.       Ги Хун задержал ладонь на плече чуть дольше. Пальцы тепло легли на кожу, словно проверяя не только фиксацию, но и его самого. После чего убрал руку. Ин Хо сел ровно, решив, что на этом всё закончено. Но Ги Хун уже взял новый ватный диск и снова смочил его антисептиком.       Ин Хо поднял взгляд, не сразу понимая, зачем.       Сон шагнул ближе — так, что колени почти коснулись его ног. Поднял руку и осторожно взял Ин Хо за подбородок, чтобы тот чуть поднял голову. Жест был бережным, почти интимным в своей простоте. Ватный диск коснулся рассечения на брови. Хван вздрогнул — не от боли, а от самой близости. Ладонь лежала на щеке, большой палец едва касался скулы. Всё это было слишком аккуратно, слишком внимательно. Ин Хо поймал себя на мысли, что отвык от таких прикосновений. Ги Хун был сегодня особенно бережным. Почти чрезмерно. Он мельком подумал, не выглядит ли он настолько плохо, что требует такой осторожности. Мысль скользнула и не задержалась — теплу под кожей она всё равно ничего не могла противопоставить.       Сон работал молча. Медленно, сосредоточенно. Он не смотрел в глаза, внимание было полностью на лице, на коже под пальцами. Провёл диском ещё раз, затем сместился чуть в сторону, и Ин Хо понял, что тот заметил разбитую губу. Ги Хун на секунду остановился, будто оценивая. Потом снова смочил ватный диск и поднял руку. Ин Хо не отвёл взгляда. Он сидел неподвижно, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого короткого ожидания. Пальцы сами сомкнулись на коленях, сцепились, сдавили ткань. Он вдруг слишком отчётливо понял, как близко сейчас находится Ги Хун. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Диск коснулся губы, и Ин Хо вздрогнул. Боль была терпимой, но тело отреагировало иначе: дыхание сбилось, стало короче. Сон молчал, действуя всё так же аккуратно, и только пальцы едва заметно задержались, когда он провёл диском по нижней губе, убирая засохшую кровь. Пальцы другой руки снова легли на подбородок Ин Хо — мягко, удерживая, чтобы тот не дёрнулся. И от этого прикосновения у Ин Хо внутри всё перевернулось окончательно. Он чувствовал тепло ладони, ощущал чужое дыхание совсем рядом и не мог заставить себя отвести взгляд. Он смотрел на Ги Хуна и видел перед собой не игрока 456. Не человека, которого когда-то должен был убить по правилам. А Сон Ги Хуна — уставшего, упрямого, израненного, но всё равно здесь. Всё равно рядом. Всё равно держащего его лицо в ладонях, как будто это было самым важным, что он мог сделать прямо сейчас.        Сердце стучало тяжело, глухо отдаваясь в висках. Ин Хо понял, что почти не дышит — только редкие, поверхностные вдохи, словно любое лишнее движение могло разрушить этот момент.       Ги Хун провёл диском ещё раз, медленнее. Ин Хо сжал пальцы сильнее, чувствуя, как под кожей расходится тепло, и на секунду испугался, что если тот не отстранится сейчас, он просто не выдержит этого взгляда, этой близости. Как будто все стены, которые он строил годами, вдруг осыпались пылью под этим одним касанием. Он не знал, что делать с этим чувством. Не знал, куда деть. Оно было слишком большим для его тела, слишком горячим для той холодной пустоты, в которой он жил последние годы.       Но всё закончилось, рука ушла. Ги Хун отступил на полшага, возвращая расстояние. Пространство между ними снова стало ощутимым. Ин Хо выдохнул — тихо, с задержкой, только сейчас позволив себе сделать полноценный вдох. Пальцы разжались не сразу.       — Ну вот, — сказал Ги Хун негромко. — Теперь порядок. Одевайся, пока совсем не замёрз.       Ин Хо кивнул, не глядя на него. Ему нужно было ещё немного времени, чтобы вернуть себе привычную собранность.       Сон же задержался на мгновение, будто проверяя, что больше ничего не упустил, потом развернулся и вышел из ванной, аккуратно прикрыв за собой дверь.       Ин Хо медленно натянул футболку — сначала одну руку, потом вторую, стараясь не потревожить плечо. Ткань была мягкой, чуть прохладной, с едва уловимым запахом стирального порошка и чего-то ещё — наверное, просто запаха сумки, в которой вещи пролежали несколько дней. Потом кофта — те же осторожные движения, чтобы не задеть стрипсы. Рукава оказались длинноваты, плечи сидели чуть свободнее, чем привычно, воротник ложился ниже ключиц. Разница в росте ощущалась именно так — незаметно, но в каждой мелочи. Одежда была чистой и простой — явно подобранной не наугад, а с мыслью о том, чтобы ему было удобно. Он отметил это и невольно вспомнил слова Сона о том, что они поменялись местами. Теперь Ин Хо стоял в его вещах, а Ги Хун занимался его ранами — спокойно и сосредоточенно, будто иначе и быть не могло. Ин Хо позволял ему решать, что и как делать с его телом, и не чувствовал в этом никакого дискомфорта, скорее наоборот. Лишь где-то глубже оставалось глухое, тянущее чувство вины, но это было уже из другой области.       Ин Хо задержался перед зеркалом в тесной ванной. Отражение смотрело на него устало и равнодушно — чужое, но слишком знакомое: рассечённая бровь, синяк под глазом, уже наливающийся, губа, которую только что аккуратно обработали, стёрли кровь, попытались вернуть ей прежний вид. Как будто это имело значение. Как будто он всерьёз считал, что из такого лица ещё можно что-то собрать. Сон потратил время, усилия, осторожность. На него. На это.       Внутри всё оставалось туго стянутым, как после удара, который пришёлся не по телу, а глубже. Он понимал, что именно произошло. Это чувство не имело права здесь быть. Не сейчас, не в этих обстоятельствах, не вообще в той жизни, которую он себе оставил. Оно было лишним. Неправильным. Опасным. И оттого особенно отчётливым.       Почему именно сейчас?       Он видел, насколько глубоко увяз, и злился — не на чувство, а на себя. За то, что позволил ему возникнуть. За слабость. За то, что не сумел задавить это сразу, на корню.       Чёртов неудачник.       Ин Хо отвернулся от зеркала. Всё, что возникло в нём за эти минуты, должно было остаться здесь, в этой ванной, за закрытой дверью. Ни времени, ни права разбираться у него не было. Он глубоко, тяжело выдохнул, взялся за ручку и вышел.       В комнате было почти темно, только тусклый жёлтый свет от единственной настольной лампы на тумбочке и слабый отблеск уличных фонарей сквозь занавеску. Дождь, казалось, ещё сильнее барабанил по крыше. Ги Хун сидел на краю кровати, спиной к Ин Хо, опустив голову. Плечи чуть ссутулены, локти на коленях, ладони сцеплены.       Он услышал, как открылась дверь ванной, и повернулся — быстро, почти резко. На секунду в глазах мелькнуло что-то открытое, уязвимое, но он тут же попытался придать лицу более расслабленное выражение, будто до этого просто ждал, а не истязал себя миллионом догадок. Уголки губ дрогнули в слабой улыбке, плечи расправились, взгляд стал спокойнее.       Почти получилось. Почти.       Ги Хун кашлянул, отводя взгляд в сторону.       — Когда уходил, кинул в сумку пару упаковок рамёна, — сказал он, кивая на тумбу под телевизором. — Тут чайник есть, уже поставил. Вон, закипает.       Ин Хо перевёл взгляд. У стены, рядом с телевизором, стоял относительно новый электрический чайник. Вода внутри уже бурлила, пар поднимался тонкой струйкой. Рядом, на прикроватной тумбочке, стояли два пластиковых стаканчика рамёна: крышки аккуратно отогнуты, палочки лежали сверху — всё готово к тому, чтобы просто залить кипятком и съесть. Ги Хун подумал и об этом. Хван коротко выдохнул через нос — почти усмешка, но без звука.       — Не ожидал, что ты настолько всё предусмотрел, — сказал Ин Хо, подходя ближе. — И аптечка, и ужин.       Ги Хун улыбнулся едва заметно, на этот раз искренне.       — Учусь у лучших, — ответил он, и в голосе прозвучала та самая знакомая ирония, которая всегда появлялась, когда он пытался спрятать то, что действительно чувствовал. — Ты же мастер планировать наперёд.       Ин Хо фыркнул едва заметно и сел рядом, на край кровати. Матрас чуть просел под его весом. Он молча смотрел на стаканчики, на чайник, на руки Ги Хуна, сложенные на коленях, и не находил слов.       Некоторое время они просто сидели так. Ветер всё так же стучал по окну. Чайник щёлкнул, отключаясь, — звук вышел неожиданно громким в тесноте номера, будто кто-то хлопнул дверью в тишине. Ги Хун вздрогнул, поднял голову, моргнул, словно возвращаясь издалека, и медленно поднялся с края кровати. Ин Хо смотрел, как он осторожно проходит мимо, старается не задеть коленом его ногу. Движения получились неловкими, чуть скованными. Ги Хун взял чайник за ручку, пальцы на мгновение замерли, будто обжёгся, хотя пар уже рассеивался. Осторожно вернулся обратно, к прикроватной тумбочке на которой стояли стаканчики рамёна. Затем аккуратно налил кипяток в первый, потом во второй — пар поднялся густыми клубами, запах мгновенно заполнил комнату: солёный, синтетический, но отчего-то домашний. Он накрыл их крышками, прижал палочками, чтобы не открывались, и только после этого выпрямился. Ги Хун не смотрел на него, но плечи были напряжены.       — В такую погоду, — сказал он, будто между делом, — сейчас бы хемультан Хе Сон. Горячий. С рыбой. А не вот это всё.       Ин Хо коротко выдохнул.       — Ну, если бы не ты, пришлось бы вообще сидеть голодными. А хемультан у Хе Сон и правда отменный.       Ги Хун усмехнулся чуть заметнее, чем раньше, и пожал плечами.       — Повезло, — сказал он. — Перед вылетом в Америку ещё успел поесть нормальной, домашней еды. Не только рамён из стаканчика.       Ин Хо посмотрел на него искоса, без насмешки.       — В Америке с этим не так плохо, как кажется, — сказал он. — Корейские рестораны там есть почти везде. Если захочешь, найдёшь что-нибудь приличное.       Он помедлил секунду.       — Конечно, это не бабушкины супы из деревни. Но и совсем без привычной еды не останешься.       — Ты вообще бывал в Америке? — спросил Ги Хун, будто между делом, не поднимая на него взгляда.       — Нет, — ответил Ин Хо. — Но изучал вопрос.       Ги Хун тихо хмыкнул, потом помолчал секунду дольше, чем нужно для шутки.       — Тогда… — он чуть повёл плечом. — Не бросай меня одного в аэропорту, ладно? Поможешь устроиться. А то от одной мысли как-то не по себе.       Сказано было почти легко, вполголоса, словно не требовало ответа. Но Ин Хо кивнул сразу — автоматически, не задумываясь. И в этот момент внутри всё обрушилось разом. Он слишком хорошо понимал, что ни в какой аэропорт с Ги Хуном не поедет. Не полетит. Не будет рядом, как бы естественно сейчас это ни звучало. Мысль была короткой и точной, как удар под дых. Он отвёл взгляд, не дав ей разрастись. Потянулся за стаканчиком, снял крышку до конца и перемешал лапшу палочками. Горячий пар ударил в лицо. Он сделал первый глоток осторожно — губу тут же защипало, челюсть отозвалась тупой болью. Пришлось приоткрывать рот медленно, через усилие. Есть было неудобно, но тепло шло внутрь, и этого оказалось достаточно. Ин Хо взглянул на Ги Хуна — тот сидел, опустив взгляд на свой стаканчик, пальцы нервно теребили край крышечки. Было видно: хочет спросить что-то. Очень хочет. Но не решается. Боится переступить черту, которую сам же и нарисовал.       Ин Хо выдохнул — медленно, устало.       — Я знаю, — сказал он тихо, но отчётливо. — Я не ответил на твой вопрос. Там, в ванной…       Ги Хун поднял голову — резко, будто пойманный на горячем. Глаза расширились на миг, потом он быстро отвёл взгляд, качнул головой.       — Если не хочешь говорить — не надо, — сказал он сразу, почти торопливо. — Всё нормально. Просто… — он запнулся, сглотнул. — Я тоже во всём этом замешан. Хотелось бы знать, что случилось. Насколько всё плохо. Что нам делать дальше? Нет ли риска сидеть тут сейчас?       Ин Хо несколько секунд молчал. Смотрел на Ги Хуна — на то, как тот сжимает палочки, как дёргается уголок рта, как он старается выглядеть спокойным и не совсем справляется.       — Риск есть всегда, — сказал он наконец. Голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась усталость. — Сейчас он не выше, чем был вчера. Хвост я скинул. Они не знают, где мы. Пока.       Он сделал паузу, короткую, но осознанную.       — Документы я забрать не успел. Заметил слежку как раз по дороге. Пришлось всё перенаправить на Чун Хо — он привезёт их, как только погода позволит. Мы в любом случае сейчас отрезаны на острове. И с той стороны сюда никто не попадёт.       — Ну, ты же попал, — тихо заметил Ги Хун.       Ин Хо коротко выдохнул.       — Ты не представляешь, чего мне это стоило. Никто не соглашался выходить в море, и это было ещё до того, как дождь разошёлся всерьёз. Сейчас никто не выйдет. Даже если у них есть свой транспорт — это самоубийство.       Он помолчал и добавил:       — Они понимают, что и мы отсюда никуда не денемся.       Ги Хун смотрел на него ещё секунду, потом опустил взгляд на рамён — пар уже начал оседать.       — Хорошо, — сказал он. — Тогда… ешь, пока не остыло.       Ин Хо кивнул. Некоторое время они ели молча. Горячая лапша постепенно остывала, звук дождя за окном снова выходил на первый план. Ин Хо ел медленно, делая паузы чаще, чем нужно, прислушиваясь к тому, как отзываются раны. Ги Хун сидел рядом, наклонившись над своим стаканчиком, ел аккуратно, сосредоточенно.       — Слушай, — сказал он наконец, не поднимая взгляда. — А Чун Хо… это вообще было безопасно? Втягивать его во всё это.       Ин Хо не ответил сразу. Он сделал ещё один глоток, поставил стаканчик на тумбочку и только потом повернулся к нему.       — Ты же его видел, — сказал он спокойно. — И общался с ним. Если он что-то себе вбил в голову, спорить бесполезно.       Ги Хун тихо хмыкнул.       — Надо же, — сказал он, — до боли знакомо.       Ин Хо посмотрел на него краем глаза.       — Семейное, — добавил Сон, уже с едва заметной усмешкой. — Похоже, у вас это в крови.       Хван ничего не ответил, только коротко хмыкнул. Возражать не было смысла — слишком точно попал. Они снова замолчали. Лапша закончилась почти одновременно.       — И что дальше? — спросил Ги Хун спустя минуту. — Ждём, пока шторм утихнет?       Ин Хо кивнул.       — Да, — он помедлил. — Лучше поспать. Непонятно, что будет завтра.       Ги Хун кивнул в ответ, без вопросов.       — Согласен.       Он поднялся, собрал пустые стаканчики, сложил их один в другой и выбросил в мусорное ведро у стены. Потом, не говоря ни слова, ушёл в туалет. Ин Хо остался сидеть на кровати, прислушиваясь к шуму воды за стеной и к дождю, который так и не думал утихать.       Ги Хун вернулся и остановился у кровати, на секунду задержав взгляд на Ин Хо. Тот по-прежнему сидел не меняя позы.       — Я подежурю, — сказал Ин Хо негромко. — На всякий случай.       Он кивнул в сторону тумбочки, где лежал пистолет. Ги Хун нахмурился.       — Давай наоборот, — сказал он. — Ты поспишь. Ты всё-таки с дороги и…       — Не усну, — перебил Ин Хо спокойно. — После такого адреналина — точно нет. Я себя знаю. Мне проще сейчас.       Несколько секунд Ги Хун смотрел на него, словно примеряя это решение на себя, потом коротко выдохнул.       — Тогда разбуди меня, — сказал он. — Пары часов хватит.       — Разбужу.       Ги Хун лёг на кровать, сначала на спину. Одеяло подтянул лишь до груди и уставился в потолок — взгляд неподвижный, сосредоточенный, он явно продолжал что-то прокручивать в голове. Ин Хо заметил это сразу. Сон не пришёл вместе с темнотой и теплом — тело просто лежало, ожидая, когда разум наконец отпустит. Хван устроился на своей половине: подтянул подушку выше, опёрся спиной о спинку кровати, нашёл положение, в котором можно было сидеть долго, не меняя позы. Он не поворачивался к Ги Хуну, но чувствовал его присутствие слишком отчётливо, чтобы делать вид, будто рядом никого нет. Пистолет остался на тумбочке, в пределах досягаемости. Ин Хо положил ладонь рядом — не на него, просто близко, чтобы при необходимости можно было дотянуться. Потом спохватился и коротко качнул головой. Сегодня он вряд ли понадобится. Но привычки, видимо, так просто не уходят. Он убрал руку.       Через какое-то время Ги Хун повернулся на бок, спиной к Ин Хо. Движение было медленным. Дыхание оставалось ровным, нарочито ровным. Он всё ещё не спал — Ин Хо понимал это так же ясно, как понимал и другое: сам он тоже не сомкнёт глаз ещё долго. Да и нельзя было пока спать. Нужно было дождаться, когда уснёт Ги Хун. От этой мысли стало неприятно, и Ин Хо тут же загнал её обратно, не позволяя ей разрастись.       Комната дышала дождём и тишиной. Хван сидел, прислушиваясь к каждому звуку — к ветру за окном, к воде, стекающей по стеклу, к дыханию рядом. И думал о том, что эта ночь — лишь пауза. Короткая, обманчивая. Всё остальное начнётся утром.       Но здесь и сейчас тесный номер мотеля ощущался безопасной капсулой, изолированной от всего, что происходило снаружи. В то время, пока мир за стенами сходил с ума, внутри было тепло, сухо, а в воздухе всё ещё витал приятный запах специй от рамёна.        Всё это странным образом напомнило Хвану те времена, когда он ютился в тесном кошивоне, желая спрятаться от всего, что связывало его с прежней жизнью. Запечатать себя в четырёх стенах, словно в символическом саркофаге.        Тот человек — как думал Ин Хо — уже мёртв. А мертвецам нечего делать среди живых. Даже если сердце по инерции продолжало качать кровь по венам, а лёгкие всё ещё наполнял воздух вперемешку с тяжёлым сигаретным дымом.        Всё это — лишь пустая оболочка.        А душа или некий её эквивалент — осталась на острове среди таких же четыреста пятидесяти пяти бедолаг. Или счастливчиков — это как посмотреть.        Скорее всего, не случись роковая встреча с господином О в дешёвой забегаловке — организм рано или поздно сдался бы, устав поддерживать себя в рабочем состоянии.        Но, конечно же, случайности не случайны.        Надо отдать Иль Наму должное: он обладал терпением стервятника, кружащего над телом обречённого. Вот только в отличие от падальщика, старик дожидался не физической смерти игрока 132, а момента, когда распад его личности достигнет своего пика.        И тогда из остатков можно будет слепить что угодно. Кого угодно.        Ин Хо позволил. Смерть его давно не пугала. Напротив, она символизировала милосердие, которого он не заслуживал.        Украдкой взглянув на спину Ги Хуна, Хван вымученно улыбнулся: каким же фееричным идиотом надо быть, чтобы хоть на секунду поверить во второй шанс.        Всю свою сознательную жизнь Ин Хо с немалой долей скепсиса относился к концепции кармы или воли судьбы. Но то, что происходило с ним сейчас слишком сильно походило на расплату.       Вспомнить вкус жизни, воскресить в себе человека лишь для того, чтобы вновь похоронить. Получать искреннюю заботу, тепло и доверие от того, кого едва не сломал лишь затем, чтобы снова обмануть самым отвратительным образом.        Пусть и во благо.        Но это благо равноценно той пуле, которой Ин Хо сбросил с обрыва собственного брата. Риск того, что Чун Хо не выжил бы или остался калекой, был слишком велик. Шанс, что в этот раз всё сработает, как задумано, ничтожно мал. Но в противном случае — только смерть. И не одна. Ин Хо не мог этого допустить. Даже, если это означало, что придётся снова стать монстром.       Лучше бы я и правда умер тогда.         Всем было бы проще.         Иль Нам, несомненно, нашёл бы себе другого питомца. Ин Хо был почти уверен, что скучающий старик едва ли подбирал бы себе замену среди тех, кто изначально был готов убивать ради денег.         Нет. Куда интереснее сломать до основания наивного идеалиста, наблюдать за его агонией со стороны, а потом пересобрать заново в нечто, не имеющее ничего общего с тем человеком, кем он был изначально.        Буквально по своему образу и подобию.        Ин Хо отлично помнил время, когда впервые принял должность, а председатель О надел форму игрока. Старика особо не заботило то, что он может умереть в Игре по-настоящему — от того его спектакль перед ничего не подозревающим простачком из Санмундона выглядел вполне убедительно.        Хван был вынужден признать: окажись он на месте игрока в тот момент — наверняка и сам был бы одурачен. Во многом потому, что хитрый старик практически ни в чём не соврал — лишь умолчал ключевую деталь. Смерть и так дышит в затылок — что ему терять? Главное хорошо повеселиться напоследок.        Возможно, будь Иль Нам жив по сей день — он забавы ради доломал бы и Ги Хуна. Но при всей своей наивности и простодушии господин Сон оказался удивительно упрям и удачлив.        Гораздо удачливее Ин Хо.          Наблюдая из тени за последним разговором бывшего игрока с умирающим стариком, Фронтмен не мог взять в толк — как эта короткая встреча смогла разжечь в тлеющем человеке искру ненависти до состояния пожара.        В то время, как Ин Хо предпочёл слиться с собственной тьмой, Ги Хун горел ослепительным пламенем, не замечая, как сгорает в нём сам.        Это глупо. Безрассудно. Бессмысленно.        Их истории в чём-то были похожи: Ин Хо верил, что проведя Сона по своему пути до самого конца — он откроет ему глаза на истинную природу вещей. Так же, как это сделал с ним О Иль Нам.        План был до смешного прост. Форма игрока, выдуманное имя, правдивая история жизни, мнимая смерть, а затем... Раскрытие личности перед финалом и предложение сделки.        Хван уже не мог сказать точно, на каком этапе этот план дал трещину. Где он просчитался. В какой момент всё пошло наперекосяк. Как вышло, что вместо того, чтобы сломать волю игрока 456, Фронтмен сломался сам. А разговор перед финалом превратился из циничного замысла в жест отчаяния.       Как всё это привело их сюда: в крошечный номер портового мотеля. В самом эпицентре бури.        Прислушиваясь к дыханию Ги Хуна, по-прежнему лежащего на боку, Хван желал лишь одного: чтобы шторм снаружи не затих слишком быстро. Чтобы эта отсрочка от неизбежного продлилась ещё немного.        Телефон на прикроватной тумбочке привлёк внимание Ин Хо короткой вибрацией и тут же затих. Скользнув быстрым взглядом по спине Ги Хуна, Хван протянул руку к гаджету.        На экране светилось пустое сообщение с замаскированного номера. Напоминание.        Ин Хо закрыл глаза, мысленно досчитав до десяти. Просто чтобы переключить внимание и приглушить эмоции. Когда в голове стало пугающе тихо, Хван вновь открыл глаза, а пальцы сами заскользили по гладкому сенсорному экрану.        Геолокация. Название мотеля. Номер комнаты.        Отправив сообщение, Ин Хо ещё несколько секунд, не моргая, смотрел на текст, как на собственноручно подписанный приговор. И лишь когда статус сменился на «прочитано», поспешил убрать телефон обратно на тумбочку, словно он жёг ладонь.        Оставалось ещё одно. Последний ход и призрачный шанс, если не исправить положение, то хотя бы минимизировать последствия.        Последнее, что я могу сделать.        — Ги Хун, — негромко позвал Ин Хо, про себя надеясь, что тот действительно крепко спит.        Хван выпрямился и снова прислушался. Сон дышал тихо и размеренно — несколько часов, проведённых в нервном ожидании его явно вымотали. Это вызывало одновременно тяжесть и облегчение.        Пока подступающее чувство вины не успело парализовать и приковать к месту, Ин Хо встал и отыскал свою всё ещё мокрую куртку на крючке входной двери. Достал из кармана небольшое электронное устройство и нажал на кнопку сбоку — на дисплее загорелся индикатор.        Ин Хо действовал на автомате, не позволяя эмоциям себя замедлить. Чуть склонился над спящим Ги Хуном, в очередной раз убеждаясь, что тот не откроет глаза в самый неподходящий момент. Осторожно поднёс устройство к его шее, чуть ниже уха, где виднелся маленький, но грубый шрам.        Нажатие кнопки. Короткий писк. На дисплее загораются цифры: 456.        «Игрок четыреста пятьдесят шесть, с возвращением в Игру».        Ги Хун не проснулся. Даже не пошевелился. Не произошло ровным счётом ничего, кроме одного: обратной дороги больше не было.       Ин Хо медленно убрал устройство обратно в карман куртки. Рука задержалась на ткани чуть дольше, словно ещё оставалась возможность отменить, передумать, стереть сделанное. Но её не было. Он это знал.       К кровати он вернулся тихо, стараясь не выдать себя ни звуком. Остановился рядом и несколько секунд просто стоял, глядя на Сона. Потом всё же поправил подушку и лёг. Матрас прогнулся под весом тела. Ин Хо устроился на спине и уставился в потолок. Мысли шли по кругу, но уже без прежней остроты. Он ловил собственное дыхание, считал вдохи и выдохи, пытаясь удержать остатки контроля. Это помогало ненадолго. Внимание снова и снова тянуло к тому, что было рядом: к теплу, к чужому дыханию в темноте. В голове мелькнуло: «Просто придвинуться. Лечь ближе. Не спать одному эту чёртову ночь». Мысль была настолько простой и настолько неправильной, что он сразу её задавил. Остался лежать как лежал, уставившись в потолок, пока усталость не навалилась тяжёлым одеялом.       А потом Ги Хун пошевелился.       Он повернулся на другой бок, и его рука легла Ин Хо поперёк груди. Тёплая. Тяжёлая. Совершенно случайная, но от этого не менее ощутимая. Первая мысль была убрать руку. Осторожно, пока тот не проснулся. Он даже напрягся, уже собираясь это сделать… и не смог. Просто не хватило сил — ни на движение, ни на то, чтобы себя заставить. Он остался лежать как есть. Потому что эта ладонь на груди вдруг стала единственным, что не давало ему окончательно развалиться. Это не успокаивало полностью, но позволяло держаться. Он сдвинулся ближе, почти незаметно, и почувствовал дыхание Ги Хуна у себя на шее, чуть ниже уха. Тёплое. Ровное. Напряжение в плечах и груди вдруг отпустило — как будто кто-то медленно разжал кулак внутри. Дыхание стало глубже само собой, веки потяжелели. Он даже не успел додумать мысль до конца — просто позволил этому теплу и ритму рядом утянуть себя вниз. Сознание уходило уже без сопротивления. Сон накрыл мягко, почти незаметно, как тёплая волна.

***

      Он проснулся от лёгкого прикосновения к щеке. Пальцы — тёплые, осторожные — провели по скуле, вдоль линии синяка, потом выше, к виску. Кто-то медленно коснулся волос, перебирая пряди, будто боялся потревожить. Потом ладонь скользнула по плечу — мягко, успокаивающе, задержалась там, где болели мышцы после ранения.       Ин Хо открыл глаза.       Ги Хун лежал на боку, лицом к нему — так близко, что он видел каждую ресницу, каждую морщинку у внешнего уголка глаза. Он улыбался тихо, устало, немого смущённо, но искренне. В глазах — тепло, которое Ин Хо не привык видеть направленным на себя.       — Ты меня не разбудил, — сказал Ги Хун шёпотом, голос чуть хриплый ото сна. — Спишь как убитый. А дождь уже кончился. Надо уходить.       Ин Хо смотрел на него, не моргая. Внутри всё замерло, как будто мир остановился на этой секунде. Он не ответил. Только почувствовал, как пальцы Ги Хуна снова касаются его лица, теперь по линии подбородка, медленно, почти невесомо. Ин Хо не знал, как реагировать. Его губы дрогнули, собираясь что-то сказать, но где-то на краю восприятия мелькнул посторонний запах — резковатый, неприятный.       — Газ… — выдохнул он, неуверенно, не отрывая взгляда. — Тебе не кажется?       Ги Хун слегка нахмурился, но не отстранился.       — Не знаю, — пробормотал он. — Может, от дождя. Сырость, старые трубы… В таких номерах всякое бывает.       Хван хотел возразить, но не успел.       Ги Хун наклонился ближе. Медленно. Осторожно. Он дал Ин Хо время — секунду, две, три — чтобы тот мог отодвинуться, отвернуться, прервать. Но у Ин Хо и мысли такой не возникло. Он лежал неподвижно, смотрел прямо в глаза Сона и ждал. Только ждал, чтобы тот не передумал в последний момент. Сначала Ги Хун протянул руку и провёл подушечкой большого пальца по разбитой нижней губе — едва заметно, почти не касаясь кожи. Ин Хо почувствовал, как сердце пропустило удар, потом рванулось вперёд тяжело, часто, отдаваясь в висках. Он не дышал. Просто смотрел, как палец Ги Хуна на миг задерживается у уголка рта, а потом медленно уходит. Пауза растянулась на долю секунды — достаточно долгую, чтобы Ин Хо успел понять, что происходит. И только после этого губы Ги Хуна коснулись его губ — легко, почти невесомо, словно давая ему последний шанс отстраниться.       Поцелуй вышел осторожным, нерешительным — лёгкое касание. Ин Хо замер. Он не отстранился. Наоборот, чуть приоткрыл губы, позволяя. Всё, что копилось в нём с той минуты в ванной, с первого прикосновения к лицу, вдруг вышло наружу в простом, почти отчаянном желании быть ближе.       И сразу же — ясно и жёстко — пришло другое: нельзя. Не сейчас. Не после того, что он сделал. Не после предательства, которое уже совершил. Это было нечестно по отношению к Ги Хуну, к тому, кто смотрел на него, не зная всей правды. Если бы он знал, что сделал Ин Хо, он бы не подошёл так близко. Не коснулся бы. И это было бы правильно. Справедливо.       Но ему было слишком хорошо.       Слишком тихо, слишком тепло, слишком живо — только это мгновение, без слов и без прошлого. Ин Хо понимал, насколько это эгоистично: просто лежать и принимать, не прерывая, не отталкивая, не давая правды, которую тот заслуживал. Он не имел права на это тепло. Не имел права хотеть, чтобы оно длилось ещё секунду, ещё мгновение. Но именно в этот момент он чувствовал себя не машиной, не Фронтменом, не предателем — просто человеком. Живым. И отказаться от этого он не смог.       Сердце колотилось тяжело, неровно. Ин Хо не думал, что может так хотеть этой близости. Не думал, что это вообще возможно после всего. Он закрыл глаза. Отдался ощущению полностью, без сопротивления.       И проснулся. Теперь по-настоящему.       Реальность накрыла резко.       Он лежал на спине. Ги Хун — всё ещё рядом, спал, перекинув руку через его грудь. Ладонь лежала открыто, пальцы чуть сжаты. Запах газа был настоящим — густым, едким, уже заполнявшим комнату. Он проникал в лёгкие с каждым вдохом. Ин Хо медленно вдохнул — неглубоко, носом.       Всё, началось.       Он не двигался. Только смотрел на спящее лицо Ги Хуна — спокойное, беззащитное, с чуть приоткрытым ртом. Потом, осторожно, почти украдкой, поднял руку. Провёл подушечками пальцев по тыльной стороне ладони Ги Хуна — от запястья к пальцам, не спеша. Потом — ещё осторожнее — обнял его за плечи и притянул ближе. Не сильно, ровно настолько, чтобы чувствовать тепло тела. Сон чуть сдвинулся навстречу, устраиваясь удобнее, но так и не проснулся. Дыхание осталось ровным. Ин Хо не мог не заметить, что спал он крепко. Слишком крепко для обычного беспокойного сна.       Он уткнулся носом в волосы Ги Хуна, закрыл глаза. И ждал, отмечая, как сознание начинает медленно ускользать.