Меч и корона

Эграссель бежал так быстро, как только мог. Даже Вальдхар, натренированный гвардеец, который проигрывал за свою жизнь только Лололошке, не поспевал за ним, отставая на несколько шагов. Он должен был успеть. Должен был. Он обещал. Он не может подвести его! На площади перед императорским дворцом собралось необозримое количество существ. В центре, на небольшом возвышении, стоял палач с мечом в руках и расслабленно обводил толпу взглядом. Для него не происходило ничего необычного. Просто очередной рабочий день. Просто очередной приговорённый. Его не интересовало, кто это. Его не интересовало, за что этого кого-то осудили. Тем более его не интересовало, справедливо ли наказание, кто будет скорбеть по этому незнакомцу и будет ли вообще. Ему не нужно было этого знать. Его работа — выполнить приказ. Обычный приказ, такой же, как все остальные. Единственное, что волновало палача — когда уже к нему приведут осуждённого. Он не собирался торчать тут весь день. Приговорённому, конечно, некуда уже спешить, но можно хотя бы проявить уважение и не задерживать остальных. Для палача это был обычный день. Для его жертвы он был важнейшим. Сегодня он перестанет дышать. Сегодня его голова упадёт с плеч. Сегодня он перестанет ждать следующего дня. Для Эграсселя это тоже был важнейший день. Сегодня он тоже может умереть вместе с тем, кому суждено отправиться на плаху. С тем, кому навсегда было отдано его сердце. *** Эграссель понимал, что теряет контроль над ситуацией. Нет, не так, у него этого контроля вообще никогда не было: вся власть находилась в руках отца, который был слишком до неё жаден, чтобы даже допустить мысль поделиться с кем-то, и только у него. Раньше принца это не слишком беспокоило, потому что она ему и не нужна была, но, впервые решив пойти против Тадмавриэля, Эграссель ощутил, как на него давит беспомощность. Он пообещал Лололошке помочь, вытащить его, но совершенно не представлял как. Какой бы план он не придумывал, всё упиралось в одно: без фактической власти ничего не сделать. Отец был упрям, поэтому любые попытки сына выкрутиться жестоко пресекались. Даже самая хитрая лисица не сможет ничего сделать, если на неё упадёт гора. Постепенно в голове Эграсселя всё отчётливее проявлялась простая мысль: без переворота ничего не сделать. Он сможет всё изменить, если встанет у руля и окажется единственным, кто отдаёт приказы, а этого можно добиться только если занять трон. Сместить отца, не убить, нет, но убрать подальше. Просто… так всем будет лучше, правда? Эграссель ненавидел себя за то, что готов пойти на такое. Отец был его семьей, родным человеком. Даже если тот оступился, это ведь не значит, что с ним можно так поступать. Нужно было найти другой выход, его не может не быть… Но чем ближе становилась дата казни, которую они выбрали совсем недавно, тем явственнее Эграссель понимал, что, если этот выход и есть, ему понадобится слишком много времени, которого и так нет, чтобы его найти. Он пытался отсрочить этот день, найти причины, почему казнь стоит перенести, но Тадмавриэль был непреклонен. Эграссель сделал всё, что мог, проведя в приёмной отца почти четыре часа, пока его не выгнали практически силой, но договорился только на неделю. И она уже подходила к концу. Оставалось три дня. Эграссель пытался разговаривать с отцовскими советниками, другими важными лицами, чьё слово имело вес, но никто не был готов спорить с императором. Тадмавриэль постарался, выстроив себе ужасающую репутацию. Все знали, что если поддержат принца и попытаются вступиться за стража, выстроятся в очередь перед палачом следом за ним. При условии, что император останется на своём троне. Несколько персон позволили себе намёки на то, что готовы пойти против нынешнего императора, только если Эграссель станет новым. Он знал, что многие были бы непротив сместить его бескомпромиссного в своей жестокости отца, а вместо этого склонить головы перед мягким и спокойным принцем, но позволить себе обличить такие мысли в слова никто бы не осмелился. Все знали, на что способен император, но были готовы спрятаться за спиной его сына в любой момент, чтобы не упустить свой кусок пирога. Противно. Нет, Эграссель ни за что не пойдёт на такое. Не станет таким как они. Оставалось два дня. Эграссель чувствовал на себе взгляды. Даже самые забитые крысы подняли головы. Все чувствовали напряжение. Все знали, что ситуация нестабильна. Он никогда не ощущал себя настолько неуютно в своём же дворце. За каждым его действием, шагом, словом — за всем наблюдали. Каждый надеялся, ждал, прикидывал выгоды. Никто не знал, что будет завтра, на чьей голове будет корона уже через час. Но Эграссель не собирался никого свергать! Простой, легкий путь, с каждой минутой, которую Лололошка проводил в темницах, становившийся всё более соблазнительным, но он был слишком… неправильным! Да, так гораздо проще. И безопаснее для Лололошки. Конечно, было тяжело совершенно не думать об этом, ведь если Эграссель взойдёт на престол, то никто не скажет и слова. Для многих жизни станут проще и счастливее. И сам он сможет… Нет, Эграссель выше этого. Потому что есть хоть какие-то границы. Но он обещал, что пойдёт на всё, если это сохранит Лололошке жизнь… Неужели, выхода и правда не было? Оставался один день. Отец не считал ситуацию стоящей внимания: он был уверен в своих силах и в том, что Эграссель никогда не пойдёт на его свержение. Он был так высокомерен, будто его сын, эльф, у которого есть точно такие же права на престол, оставался не более чем бесхребетной букашкой. Тадмавриэль даже не думал считаться с ним. Но был ли он прав? Эграссель не сможет пойти на свержение отца, даже если это обеспечит почти стопроцентный шанс на выживание Лололошки? Он стоял у себя в покоях, оперевшись руками на край стола. Его глаза невидяще уставились в одну точку, а в голове проносилось по несколько мыслей за раз. Под глазами залегли тёмные мешки, но его внешний вид был как всегда безупречным. Подобающим принцу. Будущему императору… Времени не осталось. Нужно было срочно что-то предпринять. Часы почти пробили минуту последнего вздоха Лололошки. Уже вечер, а утром его поведут на плаху. Ему отрубят голову. Днём он снова встречался с несколькими личностями: глава столичной стражи, командующий гвардией, главы родов Вильтьер и Антоль. Те, кто обладал огромной властью, деньгами, силой. Те, кто был готов пойти на многое ради собственной выгоды. Те, кто пошёл бы за ним, если бы он пообещал достойное место рядом с троном нового императора. Эграссель всё ещё не был уверен. Это было слишком тяжело. Ответственность за чужие жизни, огромные риски при любом из выборов, потери, которые не получится избежать — всё давило на него. Пусть он и был наследником престола, участвовать в дворцовых интригах его никто не учил. Из-за пожизненной отстранённости от дел короны ему никогда не приходилось заниматься ничем подобном, тем более настолько масштабным, поэтому Эграссель совершенно не понимал, что делать. Точнее не так, он понимал, что стоит, что нужно сделать, но не мог решиться. Всё было бы гораздо проще, останься рядом хотя бы Вальд, но прошлым утром того наказали за драку. Не тяжело догадаться, что послужило причиной: они оба были взвинчены до предела, а все вокруг только и делали, что обсуждали стремительное падение Лололошки после не менее стремительного взлета. Не удивительно, что Вальд, с его-то характером, в конца концов не выдержал и полез махать кулаками. Это он ещё долго продержался. Только вот легче от этого не становилось: лишившись последней поддержки от друга, Эграссель окончательно потерялся. Ему казалось, что без взгляда со стороны, он слетает с катушек и начинает принимать поспешные решения, вызванные теми же самыми чувствами, которые привели Вальда к рукоприкладству. Только в тот раз пострадало всего несколько человек, и то не особо серьёзно, а от решений Эграсселя зависят жизни тысяч существ. Тяжело выдохнув, он подхватил стакан с водой и осушил его за один глоток в попытках привести себя в порядок. Опустившись на стул, принц откинул голову назад и уставился на невероятных красот лепнину на потолке. Каждый вензель там был ему знаком, но глаза всё равно продолжали пробегать по причудливым рисункам в попытках хоть за что-то зацепиться. А, может, и найти какие-то ответы. Только, какие? В очередной раз моргнув, Эграссель вздрогнул, и сел прямо. Что-то не так. Что-то изменилось… Он повернулся к окну, и осознал: светло. Но почему посреди ночи так резко взошло солнце…? Ещё несколько секунд Эграссель просто молча моргал, пытаясь понять хоть что-то, пока его не прервал резкий звук открывающейся двери. В его покои влетел Вальд, не успевший затормозить, и пытаясь отдышаться посмотрел на него округлёнными от ужаса глазами. — Т-ты… Ты почему здесь?! — еле как выдавил он. — Что? — Эграссель всё ещё плохо осознавал происходящее, но тут до него начало доходить. — Который час…? По истерическому смеху Вальда он всё понял, и подлетел на ноги ещё до того, как услышал в ответ: — Поздно! Но Эграссель отказывался в это верить. Ещё не поздно, нет… Он может успеть! Вдвоём они неслись по коридорам, пару раз врезавшись в нескольких придворных. Никто из них не обращал внимания и не задерживался, продолжая бежать вперёд. Как… как Эграссель мог уснуть?! В такой момент… Нет, он не мог. Мысли судорожно метались в голове, и тут его прошибло током, так, что он даже споткнулся, чуть не полетев кубарем на пол, но вовремя восстановил равновесие. Вода. Стакан с водой… Неужели, там что-то было…? Тяжело сделать так, чтобы привкус снотворного не оставался воде, но возможно же. Да и Эграссель был уже на пределе, мог случайно пропустить… Но отец демонстративно показывал, что не боится его, что полностью в себе уверен… Мог ли он правда приказать в последний день принести сыну воду с сюрпризом, чтобы убрать с доски, когда начал чувствовать, что принц слишком нестабилен и правда может что-то вычудить? Но все слуги, которые приставлены к нему, не пошли бы на предательство горячо любимого принца, потому что уже давно с ним. Или пошли бы… Любого можно купить. А ещё любому можно угрожать. Да и им могли дать уже испорченную воду, они ведь не самолично ходили её в колодец набирать… И всё же… это не в стиле отца. Он любил унижать других. Тыкать оппонента носом в его никчёмность. Какое же тут веселье, если влезть в последний момент и помешать, когда до этого демонстративно показывал, что не собираешься вмешиваться? Тем не менее, пусть отец и любил издеваться, он не глуп. Осознал, что это заходит слишком далеко, и решил, что риски того не стоят…? Тадмавриэль вполне мог приказать что-то ему подмешать. Неужели, отец опустился до такого…? Это было больно: получить нож в спину от самого близкого человека, даже если Эграссель понимал, что тот не сильно жалует наследника. Но как бы в это ни было тяжело поверить, ещё тяжелее принять, что он мог сам уснуть, без чьего-либо вмешательства. Самостоятельно всё разрушить. Нет, не может этого бы… — Ну и что ты застыл?! — рявкнул Вальд, успевший завернуть за угол и теперь высовывавшийся из-за него, чтобы прожечь в Эграсселе дыру полным гнева взглядом. Прошло всего несколько секунд, а казалось, что он застыл минут на тридцать. На вечность. Будто прирос уже к земле ногами так, что любое движение становилось тяжёлой задачей. Да, Вальд прав, сейчас не время. Потом рассудит, кто прав, а кто виноват. Когда заберёт Лололошку и они втроём сядут у него в покоях, чтобы, наконец, спокойно поговорить… Из окон было видно, что всё уже готово: трап поставлен, палач стоит с оружием в руках, народ собрался в огромную толпу на площади. Эграссель не мог поверить, что это по-настоящему. Что они все тут для того, чтобы посмотреть на смерть предателя короны — Лололошки. Его Ло. От этого невероятного чувства беспомощности тяжело было дышать. А, возможно, это потому что он просто уже сбил дыхание из-за бега. Впервые Эграссель столкнулся с таким материальным доказательством власти его отца: столько существ, его будущих подданных, и все сейчас по другую сторону баррикад лишь из-за одного слова Тадмавриэля. Как же просто заставить их всех ненавидеть кого-то без причины. Эграссель знал, куда бежать. Балкон на втором этаже, выходящий прямиком на место казни: отец всегда наблюдал за ними оттуда. Вальдхар не отставал. Личная стража императора, стоявшая возле выхода, напряглась, завидев приближавшихся на огромной скорости непрошенных гостей. В их глазах на несколько секунд отразилась растерянность, но силой останавливать наследного принца без прямого приказа его отца, никто так и не решился. Ещё одна огромная проблема системы, которую выстроил Тадмавриэль: все просто напросто боялись сделать лишний шаг без указа от вышестоящего, потому что могли получить наказание за что угодно. Эграссель вылетел на полной скорости на балкон, но Вальдхара задержали. Он врезался сразу в нескольких стражников, которые тут же его схватили, но даже не пытался вырываться — знал, что бесполезно. Шея Вальдхара, казалось, удлинилась в несколько раз, когда он пытался выглянуть из дверного проёма, увидеть, что происходит на злосчастном балконе. Эграссель буквально налетел на отца, не успев вовремя затормозить. Это вызвало достаточно бурную для такой холодной личности реакцию. Тадмавриэль отбросил от себя наследника, будто его тронул грязный нищий, а не родной сын, а всегда спокойное лицо скривилось от раздражения. Но это всё не интересовало Эграсселя. Сейчас чувства отца волновали его гораздо меньше обычного. Если проще, то никак. Он бросил взгляд вниз, на площадь. Толпа немного притихла, заметив что-то необычное. Все уже давно судачили о том, что грязный предатель, которого собирались сегодня казнить, одурманил наследного принца, так что увидеть лично подтверждение главной темы для сплетен было безумно интересно. Вся эта толпа не воспринимала их как людей: просто интересное представление. Они с одинаковым интересом смотрели и на проливающуюся кровь, и на ругань отца с сыном, и на что угодно ещё, что выбивалось бы из их скучных серых будней. Эграссель понимал, что это нормально, что они не обязаны сочувствовать фактически незнакомцам, но сейчас ему было плевать. Сейчас он чувствовал ко всем существам, собравшимся тут, только отвращение. Пожалуй, такое же, какое испытывал Тадмавриэль по отношению к нему самому. Эграссель устал вести холодную войну с отцом, устал жить в неизвестности, устал от этих подковёрных игр и устал от чувства беспомощности, а ещё больше от того, что все против него. Неужели нельзя просто дать ему отдохнуть? Один спокойный вечер в его покоях с Вальдом и Ло, неужели Эграссель так много просил…? Почему все обязаны так ненавидеть его? Но эта толпа не смогла захватить внимание надолго, потому что почти сразу он выхватил лицо, которое одновременно так хотел и так боялся сейчас увидеть. Там, внизу, на небольшом возвышении, вместе с палачом стоял Лололошка. Его Ло, который смотрел на появившегося из ниоткуда принца, одновременно как на долгожданное спасение и на самое большое в жизни проклятие. Когда Лололошку вывели на площадь для казни, он подумал, что всё-таки пришёл его конец. За последнюю неделю он привык к мыслям о смерти, но Эграссель своими словам смог зародить в нём зерно надежды. Как бы Лололошка не противился этому чувству, но полностью выкорчевать такого паразита, когда тот уже попал в организм, практически невозможно. Нет, он не винил в этом Его Высочество, тот старался изо всех сил, безусловно. В любом случае, это ведь с самого начала была вина самого Лололошки, так смысл перекладывать её на кого-то другого сейчас? Он не знал, где Эграссель, но был уверен, что что-то не так. По своей воле тот не пропустил бы казнь. Даже если бы это осталось для него травмой на всю жизнь, Его Высочество не позволил бы себе оставить своего стража одного в этот момент. Зная это, Лололошка был одновременно и благодарен, и невероятно зол, но сделать-то всё равно ничего не мог. Что способен обычный стражник запретить принцу? А грязный преступник? Но Эграсселя не было, и Лололошка переживал, что Тадмавриэль что-то сделал. Он мог. Его Высочество, пусть и имел репутацию очень мягкой личности, не сидел сложа руки, и был шанс, что император посчитал угрозу слишком явственной. И это, если честно, было единственным по-настоящему волновавшим Лололошку фактом: возможность, что из-за него пострадал ещё и Эграссель. Он всегда тянул добрых к нему существ на дно вслед за собой, и пусть это было личным выбором принца, разве вина Лололошки становилась меньше? С казнью не спешили, но и не растягивали её слишком сильно: Тадмавриэль хотел показать, что сегодня не произойдёт ничего важного. Просто очередное отребье, которое лишится жизни. Император не воспринимал всерьёз ни его, ни пытавшегося что-то изменить наследника, поэтому не настаивал на скорейшей ликвидации “угрозы”, но и не выделял его, растягивая это событие слишком сильно. Потому что такие ничтожества не заслуживают лишнего внимания самого Тадмавриэля. Лололошку спокойно вывели в центр площади к палачу под гневные выкрики и оскорбления из толпы. Никому из собравшихся тут существ он ни сделал ничего, скорее наоборот, пытался улучшить их жизни, но никого это не волновало. Каждый тут добровольно подыгрывал, приплясывая под дудочку возвышавшегося над всеми с балкона дудочника. Точно так же как Тадмавриэль не считал Лололошку достойным особого внимания, Лололошка не считал Тадмавриэля чем-то особенно занимательным. Безусловно, император умён и хитёр, но это не означало, что для Лололошки он представлял хоть какой-то интерес. Его центром мира уже был другой эльф, и никто этого не изменил бы. Он поднял взгляд к балкону, где стоял император, только когда его уже поставили на колени перед палачом, готовым опустить острый меч и перерубить чужую шею сразу, как получит дозволение. Лололошка почти всю жизнь провёл с оружием в руках, и всегда знал, что, скорее всего, от оружия и умрёт. Кто-то вроде него своей смертью не уходит. То, что он уже столько прожил и так высоко забрался, можно было считать чудом. Но кто бы мог подумать, что полукровка из безызвестной деревни будет казнён по приказу самого императора? Какая “честь”. Тадмавриэль смотрел прямо на него, и Лололошка ответил на этот взгляд. Обычно смотреть правителю в глаза было строго запрещено, но что сейчас ему могут сделать? Казнить? Столкнувшись с чужими темными глазами, император еле заметно прищурился. Дерзкий, глупый мальчишка, который не показывает страха даже перед смертью. Обычно другие кричали, молили о пощаде, бранили всех вокруг или просто безвольно ожидали, будто уже лишились жизни, просто телесная оболочка не успела среагировать. Но Лололошка не потерял ни лица, ни воли к жизни. Он не смирился, но и не собирался ничего предпринимать. Просто ждал исхода, потому что знал, что от него ничего уже давно не зависит. Возможно, сохрани Тадмавриэль ему жизнь, собственное существование стало бы немного веселее: несмотря на все недостатки, мальчишка всё-таки был небезнадёжен. Но нет. Поворачивать назад он уже не собирался. Разумные существа в потоке букашек встречались редко, но не настолько, чтобы цепляться за первого попавшегося. В других обстоятельствах Тадмавриэль, может, и подумал бы о снисхождении, но не когда его сын своими руками превратил мальчишку в инструмент для контроля наследника. Их зрительный контакт прервался так же легко, как и образовался, когда на балконе появился лишний эльф. Влетевший Эграссель чуть не сбил Тадмавриэля с ног, чем заставил того отвернуться, в отвращении поправляя одежды. Лишь легко мазнув по сыну презрительным взглядом, который так и говорил, что личность перед ним не представляет ни интереса, ни ценности, он немного резко отвернулся, пытаясь унять всколыхнувшуюся злость. Натренированная годами маска не заставила себя долго ждать, и на лицо Тадмавриэля снова упала холодная отстраненность, но когда он вернул взгляд к Лололошке, тот на него уже не смотрел. Император ни разу до этого не общался с Лололошкой лично, так что ему было даже немного интересно, как этот высокомерный и бесстрашный юнец ведёт себя в присутствии его сына. Сам Эграссель был жутко предан своему стражу, но отвечал ли тот такими же глубокими чувствами или просто играл? Сам Тадмавриэль больше склонялся ко второму варианту, но, видимо, переоценил мальца. Еле слышно хмыкнув, он рассматривал выражение лица, которое так резко сменило холодный вызов, с которым Лололошка всего несколько секунд назад смотрел на своего императора. Безупречная реакция великого воина, ничего не скажешь. Тадмавриэль даже слегка приподнял брови в удивлении. Он многого ожидал, но то, что страж будет смотреть на его сына с тем же самым обожанием, с которым этот самый непутёвый сын смотрел на него в ответ, смогло его удивить. Так пробить дно нужно было ещё постараться. До этого Тадмавриэль думал, что парень манипулирует принцем и использует его всего лишь как фигурку на шахматной доске. Думал, что Лололошка просто заигрался и не учёл некоторых деталей, недооценил противника в лице самого императора, но оказалось всё гораздо примитивнее и скучнее. Мальчик влюбился. Поддался чувствам и проиграл всё. В этот момент Тадмавриэль понял, что зря допускал хотя бы мысли о помиловании. Этот Лололошка не был особенным. Такой же как все — баран. Безмозглая букашка, недостойная внимания. Стоило ему это осознать, и колебания прекратились. Всё произошло очень быстро: вот принц влетает на балкон, секунда и… — Нет, отец, стойте…! Эграссель, заметивший движение, попытался ухватиться за императорские одежды, чтобы остановить Тадмавриэля, который уже поднял руку, подавая сигнал палачу, но получил звонкую пощёчину той самой поднятой ладонью. Голову принца отбросило в сторону, и тот на несколько секунд замер, а кожа начала приобретать характерный красноватый цвет. — Сколько раз я тебе говорил так ко мне не обращаться? — холодно прошипел император, уже не смотря в сторону площади. Зрачки Эграсселя сузились. Он забыл о боли и звоне в ушах. Подлетев к перилам, принц перегнулся через них, вытягиваясь всем телом в сторону перехватившего меч палача. Тадмавриэль уже развернулся, чтобы вернуться в свой кабинет, потерявший к происходящему хоть какой-либо интерес. Мимо него пронеслось несколько стражей из группы, стоявшей возле входа. Они вцепились в принца, пытаясь удержать его опасно свисавшее вниз тело от падения. Лололошка лишь криво улыбнулся, непонятно даже кого успокаивая. Эграссель не мог произнести ни звука. Крик застрял у него в горле. Меч поднялся над головой Лололошки. *** Корона опустилась, занимая своё законное место на голове нового правителя. — Да здравствует Его Величество Эграссель! Дворец наполнился аплодисментами. Все улыбались, выкрикивали поздравления, благодарности и что-то ещё в этом духе. Многие были даже искренними: никому не жилось хорошо при прошлом императоре, тиране, но то, что сын на отца не похож совершенно, понимал каждый, так что многие верили, что это правление будет спокойным и счастливым. Миролюбивый нрав нового императора и прогрессивные взгляды уже давали о себе знать: с момента свержения его отца, Тадмавриэля второго, прошло уже несколько месяцев, и за то время, что он находился у власти, было введено множество достаточно либеральных реформ. Не все из них нравились аристократии, но до сих пор никто всерьёз не высказывал недовольства. Во-первых, новый император был популярен в армии и народе, во-вторых, все ещё не успели отойти от того, как жестоко его отец обходился с любыми недовольными, а в-третьих, Его Величество обладал каким-то магическим даром дипломатии, заставляя даже самых упрямых переходить на его сторону. Да и не были эти реформы резкими или неоправданными: изменения насаживались постепенно, радуя либералов и заставляя консерваторов понемногу уступать, незаметно сдавая позиции. Никто не знал, к чему в итоге приведёт такой курс правления, но надеяться позволял себе каждый. Тем более, что это было небезосновательно. Эграссель выпрямился и легко провёл взглядом по собравшимся, ни на ком не задерживаясь. Дежурная мягкая улыбка появилась на его губах скорее по привычке, а не от того, что он правда был рад. Увесистая церемониальная корона делала и без того тяжелую от мыслей голову неподъёмной. На несколько секунд уставшие глаза закрылись, отгораживая его от остального мира, а через нос шумно вышел воздух. Он жутко устал. Последние несколько месяцев превратились в ад. Видимо, так теперь будет до конца его дней. Бесконечные продумывания, обдумывания и передумывания. Даже простые решения требовали от него достаточно много сил: каждый раз Эграссель сомневался в себе и правильности своих приказов. Ещё совсем недавно понять что правильно, а что нет, было невероятно просто — он всегда отличался высокими моральным принципами и безупречным умением им следовать. Только вот это осталось в прошлом вместе с юношеской наивностью и титулом принца, когда Эграссель принял решение свергнуть предыдущего императора. Наверное, он не ненавидел своего отца, но любая мысль о нём оставляла горькое послевкусие. Вряд ли у него когда-нибудь получится простить. Но в первый месяц после казни Ло всё было гораздо хуже, даже если революция прошла тихо, мирно и бескровно. Эграссель не планировал убивать Тадмавриэля, но не потому что любил, а потому что считал, что права безнаказанно отнимать чью-то жизнь не должно было быть даже у императора и членов его семьи. Кому как не ему это понимать? И как бы гнев и горе не затуманивали рассудок, он прекрасно понимал, что потом всё равно пожалеет. Больше всего на свете Эграссель боялся одного: стать таким же. Боялся, что твердость, которую ему пришлось приобрести, превратится в жестокость. Он понимал, что нельзя быть мягким как раньше, потому что тогда его просто проглотит эта аристократическая машина, но и сломаться под гнётом окружения не мог себе позволить. Если не ради себя, то хотя бы ради него. Из-за этого и без того огромное количество работы превращалось в невозможную лавину, под которой Эграссель был не против закопаться, лишь бы не оставалось времени ни на какие лишние мысли. Он старался не думать, что отец когда-то делал то же самое после смерти мамы. Точно так же перерабатывал, пока не валился с ног, лишь бы не вспоминать. Лишь бы не осознавать, чего лишился. Да, у него всё ещё был Вальд. Он старался, всегда был рядом, заполнял гнетущую тишину нелепыми и иногда откровенно странными шуточками. И Эграссель был безумно благодарен, но это было не тем. Друг, пусть даже и самый близкий, которому можно было довериться полностью и который точно не предаст, не мог заполнить пустоту, оставшуюся после того, как у него вырвали сердце. Перед глазами всё ещё стояли брызги крови, разлетевшиеся по площади в тот день. Одобрительные возгласы толпы с запозданием долетали до него. Это казалось неправдой и сном. Чёртовым бредом сумасшедшего. Но голова упала на землю. Меч в руках палача и правда перерубил всегда обмотанную клетчатым шарфом шею. Растрепанные волосы, раньше всегда собранные в небольшой хвост, начали слипаться от льющейся сверху из раны крови. Эграссель не мог ни смотреть, ни отвернуться, продолжая судорожно хватать воздух в подступающей истерике. Воздух, который уже никогда не наполнит легкие Лололошки. Потому что дыхание — привилегия живых. Тело обмякло. И Лололошки, и его собственное. Это было концом для них обоих. Картина казни иногда ему снилась, после чего Эграссель просыпался в холодном поту. У него и раньше были кошмары, преимущественно с мамой. Вид холодного тела в гробу на похоронах въелся маленькому мальчику, казалось, в самые кости. Когда-то он думал, что это — самое страшное, что ему приходилось видеть. Оказалось, смотреть как расслабляются в последний раз, обмякая, руки, которые ещё несколько дней назад обвивали твоё тело, прижимая к себе, губы, которые пылко целовали твои, пачкаются в крови, а глаза, уже начавшие стекленеть, всё ещё смотрят на тебя — тоже не самое отвратительное. Чувство, как тебя тянут назад, заставляя уйти, и не иметь возможности ничего с этим сделать, когда единственное желание — навсегда остаться там, смотреть в эти уже мертвые глаза, и умирать вместе с ними — тоже можно было стерпеть. Неизвестность, незнание, чья это вина, пережить гораздо тяжелее. После революции, когда Тадмавриэля ещё не успели выслать на окраину страны в закрытое поместье, держа под арестом, Эграссель зашёл к нему. По виду отца сразу было видно, что тот совершенно не изменил своего презрительного отношения к сыну, но того это не волновало. Эграсселя интересовал один единственный вопрос, ответ на который был ему жизненно необходим. — Вода. Ты приказал подсыпать что-то мне… в воду за день до казни, да? — он постарался звучать ровно, но голос всё равно дрогнул посреди предложения. Слишком свежа была рана. Тадмавриэль сначала слегка приподнял брови в удивлении, а потом лишь хищно улыбнулся, продолжая смотреть на сына в упор. Эграссель впервые видел, чтобы отец улыбался ему после смерти мамы, даже если это была лишь издевательская ухмылка. Как бы он ни просил, Тадмавриэль не сказал ни слова. Просто продолжал смотреть, и у Эграсселя от этого взгляда складывалось ощущение, что он опять проиграл отцу. Тот откровенно смеялся, видя, что эта неопределенность уничтожает сына изнутри, и злорадствовал. По этому взгляду нельзя было понять, находилось ли что-то в воде в тот день или нет. Тадмавриэль так и не открыл своего рта, и Эграссель сдался. Смирился, что его главный якорь, моральная опора, тот, кто всегда знал, как правильно, исчез, и он никогда не узнает, уснул ли в тот вечер из-за усталости или с посторонней помощью. Иногда Эграссель притворялся, что Лололошка всё ещё где-то тут, просто они оба слишком заняты своими делами, поэтому никак не могли пересечься в огромном дворце. Это был глупый, идиотский самообман, от которого неизбежно становилось ещё хуже, но Эграссель не мог перестать. Ему было жизненно необходимо оставить себе хоть что-то. Хотя бы эту чёртову ложь. И пока она не давала ему оконательно потеряться в интригах высшего общества или утонуть в вынужденных жестоких решениях, Эграссель готов был на неё идти снова и снова. Пока он может представить, что где-то в этой рукоплескающей толпе стоит Лололошка и тоже мягко улыбается, гордясь своим принцем, Эграссель будет это делать. Потому что под этим тёплым взглядом давно остывшего тела он хотя бы может спокойно дышать за них двоих.