Меч и корона

Темнота окружала со всех сторон, поглощала, принимала как собственную часть, но не пугала. В этом месте, темнице, она была единственным добрым к тебе существом. Её холодное дыхание опаляло ухо, принося с собой шёпот Её Величества Тьмы, пропитанный сарказмом. Он не был злым, скорее заботливым. Темнота казалась старой подругой, которая томилась запертая в этом мире бессчётное количество лет, как и узник сейчас томился в этой клетке. Только он роскоши в виде “бессчётного количества” может не ждать, его жизнь оборвётся, скорее всего, уже утром, и тогда тьма, которая сейчас составляет ему тихую компанию, заберет несчастного к себе навсегда. Где-то неподалёку раздавался равномерный звук капающей воды. Первое время он мог раздражать, но спустя столько — а сколько вообще? — часов человек за решеткой был даже рад ему. Хоть что-то, на что можно отвлечься. Это определенно лучше полной тишины. Сюда даже не добирались тихие разговоры тюремщиков, стороживших вход в подземелье, из-за толщины стен. Проникновению в камеру солнечного света препятствовало отсутствие хоть каких-либо окон, но, если честно, они тут особо и не нужны были: не то, чтобы здесь есть что рассматривать — не императорские покои же. Пожалуй, это самая скучная часть замка, где единственное развлечение — трещины в потолке. Человек за решеткой сидел прямо на полу, потому что тут не было никакой койки, на которую можно прилечь. Разве что небольшая куча старого, плохо пахнущего сена, которое совершенно не спасало от холода, пронизывающего до костей. Сначала подвальная сырость кажется даже немного приятной, если опустить затхлый запах непроветриваемых катакомб, но через несколько часов холод начинает забираться под кожу. Не то, чтобы это было невыносимо, но явно неприятно. В совокупности все эти “неприятно”: тишина, холод, запах, голод — делали концентрацию на продумывании плана дельнейших действий трудной задачей. Заключенный попал сюда всего дня два назад, может, три — здесь было тяжело следить за временем, — так что пока не потерял надежду избежать казни. Да и не в его стиле так легко смиряться с поражением. И как только угораздило попасть в такое положение? Хотя удивляться нечему. Нужно быть полным идиотом, чтобы не понимать заранее риски той авантюры, на которую он себя подписал. Его попадание сюда было лишь вопросом времени. Человек за решеткой, он же один из личных стражей принца Эграсселя, Лололошка, всегда знал, на что идёт, и к чему идеи в его голове могут привести, просто был слишком самоуверен, чтобы правда поверить в свой возможный провал. Пожалуй, главной ошибкой, которая привела в конечном счёте в это место было сближение с принцем. Показательное сближение. Пусть они и не позволяли себе слишком многого за пределами покоев Эграссы — максимум редкие перешептывания, когда это не шло слишком сильно вразрез с этикетом, — этого было достаточно, чтобы все поняли — у принца и его нового стража очень тёплые отношения. Это не могло не стать центральной темой для сплетен во дворце, и уж точно не могло укрыться от глаз императора. Его Величество не был полным идиотом, чтобы игнорировать существование принца, который, пусть и любил отца больше всех на свете, оставался угрозой. Другой человек, умеющий права на престол… Наверное, поэтому у Эграссы никогда и не было братьев или сестер, хотя иметь одного наследника всегда опасно для правителя: Тадмариель просто не хотел рисковать больше необходимого. Если старший сын мягкий и добрый, это не значит, что второй или третий не мог решить, что отец засиделся на троне и его пора вышвырнуть. Но даже самые спокойные способны удивлять, поэтому Его Величество присматривал за сыном. На всякий случай. И в один прекрасный день обнаружил под боком Его Высочества амбициозного, умного человека, у которого на лбу было написано “угроза”. Попадает во дворец по непонятной рекомендации, происхождение даже отдалённо не напоминает знатное, за короткий срок зарабатывает авторитет среди придворных и, главное, среди гвардии, быстро занимает все мысли принца и, как вишенка на торте, аккуратно, почти незаметно, если бы Тадмавриэль заранее не заинтересовался его личностью, задает странные вопросы про императора и его правление. Стоило копнуть глубже, поискать в нужных местах, как выяснилось, что мальчишка с детства был борцом за справедливость, защитником слабых и всё в таком роде. Мало того, приложив достаточно усилий, Тадмавриэль выудил ещё более интересную информацию: Лололошке было за что копить все эти годы злость на собственную империю, потому что он — барабанная дробь — полукровка. Такие как он, меньшинства, не принимаемые обществом, часто больше остальных озлоблены на мир вокруг и, особенно, на власть. Презираемый всеми, живший в страхе за свою жизнь столько лет, этот страж унаследовал от отца-эльфа ум и смелость, не присущие слабовольным по праву происхождения людям, и взрастил в своей голове идиотский план революции, но прокололся почти сразу. Как глупо, как наивно. Впрочем, второе относилось скорее к главному разочарованию всей жизни Тадмавриэля — его сыну, сейчас стоявшему перед ним и смотревшему так, будто он готов горы свернуть ради парня, которого в любом случае ждёт казнь. — Ты собираешься говорить, или продолжишь бездарно тратить моё время? — император величественно восседал на троне в пустом зале. Его голос был пропитан скукой, а вся поза показывала безразличие. Он подпирал подбородок кулаком, а взгляд медленно гулял по залу. Эграссель вздрогнул, безошибочно уловив нотки раздражения, когда Его Величество заговорил. Как жалко для наследника престола — показывать страх, слабость. И вот это тот страж — Лололошка, вроде? — собирался посадить на престол вместо него, Тадмавриэля? Ну что за детский сад? Даже полукровка на троне смотрелся бы лучше. Вообще, почти кто угодно был бы достоин этого места больше, чем его родной сын. Никчёмная букашка, такая же как все, которая не унаследовала от него ровным счётом ничего. Наконец, принц собрался с духом, чтобы заговорить. Не прошло и девятисот лет. Тадмавриэль уже думал, что правда уснёт. — Ваше Величество, — хотя бы уяснил, что не стоит его называть “отец-император”. Правда на это ушло много времени и сил. Слишком много, — за что Вы посадили Лоло… моего личного стражника за решётку? Тадмавриэль лишь приподнял бровь. Хотелось как можно скорее покончить с этим диалогом. — А тебя волнует обычный слуга? Слово “слуга” явно не понравилось Эграсселю, пусть он и постарался этого не показывать. Смешно: дергается так, будто это его лично оскорбили, а не мальчишку, который собирался вертеть им на политической доске как своей игрушкой. Его Высочество уже хотел заговорить, видимо, придумал, наконец, оправдание своим действиям, но Тадмавриэль не собирался его слушать. Нет, он не выдержит ещё лишние десять минут этого бессмысленного разговора. — Если ты пришёл, чтобы уговорить меня его выпустить, то разочарую: своих решений на его счёт я менять не буду. А теперь можешь возвращаться к себе. Эграссель подавился воздухом, явно не ожидавший, что его не захотят даже выслушать. Его Величество отвернулся от сына, показывая, что разговор окончен, но, пожалуй, впервые за всю жизнь, принца это не остановило. — Ваше Величество, это мой подчинённый, и если вы настаиваете на том, что я не могу самостоятельно решать его судьбу, позвольте мне хотя бы участвовать в вынесении решения по его делу! Зал погрузился в звенящую тишину, нарушаемую только рваным дыханием Эграсселя. Император медленно перевёл взгляд на сына, что случалось крайне редко, и сменил позу. Теперь она источала не полную скуку. В ней появилась явная угроза. По одному этому движению Его Высочество понял, по какому только что тонкому льду прошёл. По его телу пробежала дрожь. Он знал своего отца очень хорошо, если не лучше всех: Его Величество не выносил непокорности. По этой причине Эграссель быстро научился простому правилу выживания: никогда не спорь с императором. Сегодня был первый раз, когда он воспротивился, потому что сейчас это было по-настоящему важно: важнее, чем что бы то ни было раньше. Если снова промолчит, то Лололошку точно казнят уже завтра утром! — Ты сомневаешься в моих решениях? — глаза Тадмавриэля почти почернели. Это заставило Эграсселя медленно сглотнуть, но он приказал себе не отводить взгляд. А вообще… К чёрту всё. Что такого он может? Принц знал своё положение. Единственный наследник — это весомо. Тадмавриэль не может сделать ему ничего серьёзного, пока не произойдёт что-то вправду непростительное. У Его Высочества наследного принца было хорошая репутация как среди знати, так и среди простого народа. Императора просто не поймут, если он решит избавиться от взбунтовавшегося сына. И если собственные риски Эграсселя настолько невелики, что их можно даже не считать по сравнению с, в лучшем случае, девяностопроцентными шансами Лололошки быть казненным, то он может, нет, обязан на них пойти. Да даже если бы они были выше, плевать. Его Высочество сделал бы тоже самое даже если бы точно знал, что попадёт в то же положение, в котором сейчас Ло. Довольно смешно, как за такой короткий промежуток времени кто-то может превратиться из незнакомца в самое близкое тебе во всём мире существо. И, насколько бы это не звучало заезжено, Эграссель уже плохо себе представлял, как жил раньше без Лололошки. Тем более не мог представить, как будет жить без него, да и не собирался. Всё будет хорошо, он переубедит отца во что бы то ни стало, и его жизнь снова наполниться мягкими улыбками, которые они прячут друг от друга за рукой или книгой, прекрасно понимая, что никого не обманут; медленными разговорами вечером, когда пора бы уже ложиться спать, потому что вставать рано, но так не хочется останавливаться и отпускать этого слишком идеального во всём полукровку; бесконечной ненавязчивой заботой, которую можно было бы даже пропустить ненароком, и которая, тем не менее, окружает тебя со всех сторон. Лололошка… Такой умный, при этом предпочитавший пролистывать учебники, не вчитываясь особенно внимательно, но способный проанализировать каждую букву, если Эграссель посоветует что-то. Такой красивый, что заставляет взгляды всех проходящих мимо девушек приклеиваться к его слегка вытянутому лицу с небольшому шрамом на щеке, ни разу не посмотревший в ответ, даже не замечавший, кажется, особенного внимания противоположного пола, но при этом способный часами заглядываться на Эграсселя, когда думает, что никто на это не обращает внимание. Такой скрытный, что никто во дворце до сих пор не может сказать о его прошлом почти ничего, но готовый выложить все, даже самые ужасные, тайны Эграсселю за просто так. Такой… прекрасный. Пожалуй, принц правда обожает своего стража. Но кто может винить его? Иногда складывалось ощущение, что они были созданы друг для друга. Созданы, чтобы в конечном итоге встретиться и быть вместе до конца. Так что да, это смешно. Его Высочество был готов зайти очень далеко, чтобы сохранить обычного гвардейца с собой хоть немного подольше. И что? — Я лишь хочу знать их причины, — наконец, ответил Эграссель. Он пойдёт до конца. *** Скрип двери и отдалённые голоса вытащили Лололошку из непонятного состояния между сном и явью. Как бы он ни старался оставаться в сознании, даже с его выносливостью недавний стресс, как минимум больше суток без сна и почти полная темнота не могли пройти бесследно. Посторонние звуки были не самой привычной вещью в темнице, так что сознание сразу же зацепилось за это: кормили его редко (возможно, раз в сутки, но выяснить наверняка он не мог, потому что ориентироваться без солнца слишком тяжело, а стражи — на минуточку, бывшие коллеги! — игнорировали любые вопросы), а больше к нему ни за чем и не заходили. Лололошка не стал подниматься со своего места (слишком много чести), а просто перевёл взгляд на вход. Глаза недоверчиво прищурились, но в темноте этого нельзя было заметить. По его ощущениям, кормить должны ещё не скоро. Хотя, может, он всё-таки провалился в какой-то момент в сон и не заметил? Это было бы… печально. Не хотелось верить, что собственное тело уже начало подводить. Постепенно несколько маленьких огоньков-свечей приближались к камере. Слабые отблески света выхватили фигуру в самом темном углу. Лололошка сидел со скрещенными ногами, вяло положив руки на колени. Растрепанные волосы закрывали значительную часть лица: шнурок, которым они были завязаны, потерялся где-то на полу давненько, но его это не сильно беспокоило. Одежда была мятой, а привычные белые вставки давно стали серыми из-за пыли и грязи в камере. Его меланхоличное выражение лица сквозило безразличием, потому что большего псины императора не заслуживали. Подошедший стражник на этот показательный протест лишь закатил с презрением глаза, в мыслях оскорбляя Лололошку не самыми цензурными словами. Ненависти к недавнему брату по оружию у него было хоть отбавляй: бессовестный разбойник, пытался сохранить остатки чести, будто там было, что сохранять. Но этот комментарий пришлось оставить при себе, потому что гость, которого он с собой привел, явно не оценил бы такого. Какая глупость, их принц что, совсем слепой, раз не видит ничтожности этого предателя короны?! Ублюдок, точно ведь околдовал Его Высочество, это даже слепцу понятно! Поэтому принц так ему благоволит и не хочет даже видеть… — Можешь быть свободен. Спокойный тон наследника престола заставил стража, наконец, отвлечься от своих мыслей. Услышав этот знакомый голос, Лололошка, раньше не обращавший внимания не второго гостя, больше заинтересованный мыслями о том, как быстро же его возненавидели вчерашние друзья, резко выпрямился, повернув голову. — Но, Ваше Высочество, Его Величество приказал… — Его Величество ничего не узнает, я ведь прав? Принц повернул к слуге голову и добродушно улыбнулся, но у стража почему-то от этого выражения лица у груди разгорелись смешанные чувства. Вроде, Его Высочество по-доброму просил об услуге, и такое человечное отношение от наследника престола не могло не вызвать радости у обычного придворного, но эта улыбка… Что-то было в ней не так. Будто принц не просил, а предупреждал. “Ты сделаешь, как я сказал, иначе крупно пожалеешь”. Страж молча сглотнул. Он, может, и не был особенно умным, но прекрасно понимал, что злить императорскую особу — идиотская затея. На его лице медленно появилась кривая улыбка, и с поклоном охранник поспешил сбежать обратно на свой пост за тяжелыми дверьми, ведущими в темницу. Как только они остались одни, Эграссель тяжело выдохнул и повернул голову к клетке, но тут же снова напрягся и чуть не отпрянул от решетки. Лололошка, до этого сидевший в самом дальнем углу, стоял вплотную к железным прутьям, обхватив их ладонями. Тихо выругавшись, Ло тем не менее не отвел взгляд, хотя и виновато нахмурился, явно желая опустить голову, как провинившийся щенок. Просто… не мог. Не когда так долго жаждал этого момента. — Прости… — Ничего, — почти мгновенно ответил принц. Голос Лололошки звучал… по-другому. Возможно, Эграссель просто успел отвыкнуть от его звука. Это был первый раз, когда они не виделись больше двенадцати часов за последние несколько месяцев, что ощущалось до безумия странно. Вальду уже выдали нового напарника, который жуткого того бесил (скорее потому что на его месте должен был быть Лололошка, а не по вине бедного гвардейца, но не то, чтобы Эграссель мог винить друга за такое отношение), и все вокруг отказывались признавать, что это лишь временное решение. Больше никто не обсуждал с Эграсселем книги из его личной библиотеки, не шутил на совершенно несмешные темы и не целовался… Рутина стала пустой и попросту потеряла ценность без присутствия в ней Лололошки. — Не замечал, что ты… так тихо ходишь, — Эграссель попытался сгладить углы. Он представлял эту встречу гораздо более радостной, но теперь понимал, что это глупо. Радость появится, когда Лололошка окажется снова на своём месте рядом с ним, а не за этой раздражающей решеткой. В воздухе буквально летала неопределённость. Как бы Эграссель не настаивал на том, что всё точно получится, расслабиться не так просто. Он совершенно не знал, куда деть руки, то переплетая пальцы между собой, то поправляя волосы. Нервозность так и лилась через край. — Привычка, — Эграссель был безумно благодарен за то, что Лололошка не стал сразу переходить к главному, хотя и стоило, а решил поддержать непринужденный разговор. Будто ничего и не произошло, они сидят в покоях принца и неспешно обсуждают всё не свете. — Просто обычно я стараюсь специально шуметь, чтобы никого непреднамеренно не напугать. А сейчас, — он сделал паузу, облизывая губы. Маленькая деталь, выдававшая, что Лололошка тоже безумно нервничает, — сейчас я, видимо, немного устал, так что не уследил. Ну либо просто слишком рад видеть тебя. Он обворожительно улыбнулся, как никто другой не умел улыбаться, и кокетливо заправил за ухо упавшую на лицо прядь, от чего струна внутри Эграсселя натянулась до предела. Ему пришлось приложить много усилий, чтобы не показать настоящих эмоций, а лишь благодарно улыбнуться в ответ. Пусть на лицо Лололошки быстро вернулась маска спокойствия, прошедший по губам язык, секундный признак нервозности не ускользнул от взгляда Эграсселя. Как и не ускользнуло, каких усилий ему стоило отцепить руку от решетки, чтобы убрать с лица волосы, потому что пальцы отказывались слушаться от силы, с которой от вцепился в прутья, увидев своего принца. Лололошка всегда был таким: откидывал в сторону свои проблемы, как только видел, что кому-то другому нужна была помощь. Эграссель считал, что в этом они похожи, но, как оказалось, принц всё-таки проигрывал своему рыцарю в самоотверженности. Ло — тот, кто просидел последние несколько дней в темнице, терпевший отвратительное отношение и не знавший, наступит ли для него вообще завтра. Тем не менее, когда он увидел, что Эграсселю тяжело, затолкал свои чувства поглубже и притворился, что не боится до ужаса. Не стал ничего просить, ни на чём настаивать. Просто успокоил отвлечённым разговором, потому что считал, что должен. Лололошка всегда был защитником. Стеной, за которой любой мог укрыться. Для Эграсселя это было давно забытым чувством, слишком старым воспоминанием — когда ты можешь на кого-то положиться и просто… быть. Впервые за много лет позволил кому-то взять все проблемы на себя и выдохнул. Но что насчёт самого Лололошки? Как давно в последний раз он ощущал нечто подобное? И ощущал ли вообще…? Эграссель безумно хотел сделать то же, что для него сделал сам Ло: дать опору, на которую можно положиться и, наконец, расслабиться. Его Высочество сделал шаг вперёд, вплотную к клетке, что, пожалуй, нужно было сделать сразу же как он оказался в темнице. Лололошка пусть и постарался притвориться, что не нуждался в этом больше, чем в кислороде, всё равно еле заметно двинулся навстречу. Кто-то не заметил бы, но не Эграссель, который настолько привык ловить каждое его мелкое движение как домашний питомец, жаждущий внимания хозяина, что просто не мог пропустить хоть какую-то деталь. Он накрыл своими ладонями другую, всё ещё лежавшую на решетке. Разница между их руками была колоссальна: у Лололошки она была холодной из-за долгого нахождения в подвалах, а у Эграсселя, наоборот, теплой; кожа Лололошки вся была исполосанна свежими царапинами, старыми шрамами и мозолями от оружия, а у Эграсселя мягкая, привыкшая только в бумажной работе. Это было даже смешно, как они, вроде, были невероятно похожи в глобальных вещах: интересах, мировоззрении, характере — и как становились противоположностями, стоило коснуться чего-то совершенно незначительного, но тем не менее фундаментального: происхождения, внешности, семьи… Почти сразу же Лололошка накрыл второй рукой их сцепленный на решетке пальцы и прижался к ним щекой, не разрывая зрительного контакта. Эграссель повторил за ним, прильнув губами к чужой ладони. Лололошка, наконец, тепло улыбнулся, теперь по-настоящему, а не только чтобы поддержать Его Высочество. Обычно они не могли прекратить говорить, как только оказывались наедине: слишком много всего хотелось обсудить, поделиться, узнать. Эграссель прекрасно знал, что Лололошка в принципе не любит много рассказывать о себе, да и сам чаще всего очень осторожно выбирал слова из-за собственного статуса, поэтому особенно ценил эту их общую неспособность замолчать в присутствии друг друга. Но сейчас они стояли в тишине, и говорить совершенно не хотелось. — Я тебя вытащу. Оставь это мне, хорошо? Эграссель сказал это почти шёпотом, не желая, чтобы слова покидали небольшую сферу, сформировавшуюся из тепла и доверия вокруг них. На самом деле, ему хотелось бы, чтобы это вообще не было необходимости произносить, чтобы Лололошка и так всё знал и был готов положиться на Его Высочество в любой момент, но прекрасно понимал, что сейчас это по-другому. И дело не в доверии, дело в жестокости мира, который заставил его рыцаря всегда всё делать самостоятельно, не надеясь ни на кого. Лололошка открыл рот, чтобы что-то ответить, но в итоге закрыл его, так и не придумав правильных слов. Пожалуй, у него в принципе не было особого выбора: больше рассчитывать не на что, а самостоятельно выбраться вряд ли получится. Да и кто мог бы быть лучшим союзником, чем сам наследный принц? Просто ему как-то до этого не приходило в голову, что Эграссель тоже может стараться из последних сил, чтобы вытащить его. Не потому что Лололошка сомневался в нём, а потому что… никто раньше этого не делал? — Прости… — он не стал уточнять, за что именно извиняется. Просто был уверен, что принц поймёт. — Не извиняйся. Ты начал это ещё до знакомства со мной, не так ли? — и Эграссель понял. Не мог не понять. “Ты… хочешь устроить революцию?” “Нет, Ваше Императорское Высочество, я не планирую устраивать революцию”. Этот разговор был, казалось, вечность назад, особенно сейчас, когда всё вокруг них так круто изменилось, но ни один не забыл о нём. Они оба вспоминали об этом, прокручивали у себя в голове чужие и собственные слова. Каждый гадал, делает ли второй то же самое. Эграссель знал, что Лололошка соврал. Лололошка понимал, что Эграссель догадывается. По хорошему, нужно было просто поговорить. Обсудить проблему до того, как она стала проблемой. Тем не менее, один боялся, а второй не решался. И вот, где они теперь: в тухлой темнице, разделяемые решеткой. Изначально план Лололошки не был так уж безнадёжен. Но в тот момент там не было и Эграсселя. Всё бы и вправду могло получиться, не поддайся он чувствам. Всегда до этого рационально мыслящий мозг, который был готов идти на какие угодно сделки с совестью, если средства оправдывают цели, заклинил и отказался нормально работать, как только на горизонте появился Его Высочество наследный принц. Лололошка всегда считал, что он из тех людей, кто сильно не привязывается, но, как оказалось, до этого ему просто не к кому было. Вот так план из “свергнуть деспотичного императора и самостоятельно занять престол” со скоростью, которую даже сам Лололошка ни разу ни на одной тренировке не смог развить, превратился в “свергнуть императора и посадить на его место Эграсселя”, но объяснять это всё сейчас было бы слишком долго, да и он не видел в этом никакого смысла. Как хорошо, что Эграссель понимал всё без лишних слов. Революционер, желавший убрать императорскую семью с шахматной доски. Принц, единственный наследник короны, полностью преданный нынешнему императору. Они отказались от того, что делало из них тех, кем они были раньше: один возжелал во что бы то ни стало сохранить правящую династию у руля страны, а второй впервые пошёл против отца. Они нашли в друг друге то, что не мог им дать никто другой. Они оказались настолько похожи, что подходили друг другу как будто изначально и создавались, чтобы дополнять второго. Эграссель сделал ещё полшага навстречу, впечатываясь в решетку всем телом, и Лололошка не смог бы ни за что отказать себе и ему в удовольствии сделать то же самое. Они соприкасались всей плоскостью тела. И даже если решетка очень мешала, оба постарались сделать вид, будто её вовсе не существует. Будто всё как раньше, и они просто могут быть рядом, без необходимости для этого бороться из последних сил буквально со всем. “Я обязательно тебя вытащу, доверься мне”. Эграссель не произнёс этого вслух, но это не помешало Лололошке ответить: — Хорошо…