0 и 1

      Иделле Эклер не везло с самого утра.       Проснувшись, она обнаружила письмо из дома. Узнав отцовский почерк, Иделле дочитала его до конца — и швырнула в камин.       «Вернись сейчас, и я тебя прощу. Что за эгоистичный и бестактный тон? Ты же не могла поступить в Академию».       — Может, я и правда не поступила. Наверняка не поступила.       Как ей удастся пройти мимо стольких талантливых абитуриентов? Иделле приехала в столицу, особо не надеясь — эта мысль не покидала её всё время. Иделле Эклер была достаточно умна и находчива. Она умела торговаться на рынке и могла найти работу где угодно. После стольких лет практики это давалось легко. Но сможет ли она поступить в Академию? Это был совсем другой вопрос. Иделле уехала в порыве гнева.       — Отец всегда сокрушался, что я не сын, и сокрушался, что я не красавица, — мысленно пробормотала Иделле.       Она никогда не соответствовала отцовским ожиданиям, будучи сплошным разочарованием с самого детства. В детстве Иделле винила во всём себя. Повзрослев, поняла, что проблема в её семье. Желание сбежать из дома стало навязчивым, почти физическим отвращением. Ещё до разорения семьи её гувернантка однажды мягко сказала:       — Барышня, вы могли бы попробовать поступить в Академию.       — А что хорошего в Академии? — спросила маленькая Иделле.       Гувернантка ненадолго задумалась:       — Ну... Вы сможете быть самостоятельной.       Почему эти слова вдруг всплыли в памяти сейчас? У её родителей не осталось доходов. Если ничего не изменится, они все пойдут ко дну. Даже её скромных заработков едва хватало на содержание особняка. Тогда уж лучше получить профессию.       — Я хочу в Академию. Позвольте мне.       В ответ отец посмотрел на Иделле с жалостью:       — Мечтать надо ночью, Иделле. Я же говорил — не стоит приучать дочь к книгам.       — Прости, дорогая, но... — начал он поучать мать.       В тот же день Иделле выбежала из дома и запрыгнула в карету, отправляющуюся в столицу. К чёрту дом Эклер! Чтоб вы провалились! С такими мыслями ей никогда не стать добродетельной невестой. Иделле наполнила сердце проклятиями. Поселившись в дешёвой гостинице у Академии, она тут же начала искать работу.        Месяц жизни «местной» с тяжёлым трудом и скудной едой — и вот уже студенты со всех уголков начали заполнять гостиницу. Они занимались и общались в гостиницах и кафе, делили тревоги и надежды с родными и слугами. Иделле считала, что ей ещё повезло. Она выкраивала время, жертвовала сном, чтобы учиться. Но даже так её подготовка не шла ни в какое сравнение с другими абитуриентами.       Иделле была на грани паники. Дрожа, она вошла в экзаменационный зал. Получив лист с заданиями, ощутила, как разум будто стал абсолютно пустым. Глубоко вздохнув, она всё же написала ответы. Но выйдя из зала, не могла вспомнить, что именно.       В гостинице она умудрилась уронить сразу восемь тарелок. Чтобы возместить ущерб, пропустила ужин, а утром снова не поела. Ночью не могла толком заснуть из-за рыданий студента в соседней комнате — в этой дыре не было никакой звукоизоляции.       А потом пришло письмо от отца. Иделле сожгла письмо и собрала вещи. Если бы я сначала проверила списки и увидела, что не поступила, а потом прочла это... это было бы ещё ужаснее. Но и сейчас было достаточно плохо. Попытаться снова в следующем году?       Иделле не верила в себя. Совмещать работу и учёбу казалось теперь ещё более невозможным. Большинство студентов, приехавших на экзамены, имели на это средства. Никто, кроме Иделле, не работал ради прожиточного минимума. Она ожидала встретить множество таких же трудящихся абитуриентов, но оказалось, что в этом городе работали только местные, даже не думавшие поступать. Неужели в мире так много богатых людей?       Так или иначе, списки следовало проверить. Если уж отказываться от мечты, то основательно. Хотя больше всего Иделле ненавидела то, что даже сейчас не могла окончательно убить в себе последнюю надежду. Погружённая в самобичевание, Иделле подрабатывала официанткой, обслуживая посетителей раннего завтрака, и собирала чаевые.        «Эти деньги хотя бы покроют стоимость обратного билета домой», — подумала она. Закончив мыть посуду, она попрощалась с хозяином гостиницы. Тот покачал головой:        — Сейчас на улицу выйдешь — с ног собьют. Может, подождешь, пока толпа у ворот Академии поредеет?       — Я как раз иду проверять списки поступивших.       — Ты?       Хозяин смотрел на неё с недоумением.       — Я тоже сдавала вступительные экзамены.       — Да брось!       Он рассмеялся. Когда Иделле не поддержала смех, он спросил:        — ...Ты серьёзно?       — Да. Я пойду.       — Разве в Академию поступают не только дворяне?       — Нет, — Иделле ответила так, а через мгновение добавила. — Я дворянка.       Хозяин гостиницы уставился на неё в полном недоумении. До последнего он, кажется, не мог понять — шутит она или нет. Иделле направилась в Академию. Кажется, я давно уже отбросила всю эту гордость вроде «я дворянка» или «я простолюдинка»... Но щёки её горели.       Зря сказала это. Гостиница, где она остановилась, находилась в стороне от главных улиц, поэтому вокруг было относительно безлюдно. Она обмахивала лицо веером. Глупая Иделле. Наивная.       Однако все дороги к Академии сходились в одну, и вскоре её, как и других студентов, поглотила людская толпа. Она думала, что, добравшись до Академии, сможет просто проверить списки и узнать, поступила ли. Какая наивность.       Толпа безжалостно толкала её вперёд. Хорошо хоть надела кожаные ботинки, — мелькнуло в голове. Тёмные и прочные, они выдержали бы несколько ударов. Лишь после трёх моментов, когда она едва не задохнулась в давке, Иделле наконец протиснулась к воротам. Люди, рвущиеся к спискам, оттеснили её в сторону. Она выпала из общего потока, пошатываясь, сжимая свой саквояж, пытаясь удержать равновесие — и врезалась в кого-то. Того, кто оказался огромным мужчиной. Твёрдым, как валун.Иделле шлёпнулась на землю. Несдержанно вскрикнула. Только распластавшись на земле, она разглядела, что мужчин было двое. Высокий держал на руках другого.       "Что за... дворянин со слугой?" — мелькнуло у Иделле, но она тут же вспомнила, что слугам вход в Академию запрещён.       Тогда что за черт?       — Ты в порядке? Не ушиблась?       Раздался мягкий голос. Иделле подняла голову. Прежде чем осознать фамильярное «ты», она увидела лицо — утончённое, аристократичное. Юноша с таким видом, будто ни дня в жизни не трудился. Именно таким — аккуратным, «академическим» — она неосознанно представляла студентов. Он протянул руку, и Иделле машинально потянулась в ответ. В этот момент она заметила свои запачканные перчатки. Единственные, что у неё были. Не из телячьей кожи, не идеально сидящие по руке, но она всегда надевала их в приличном обществе.       Это был вопрос аристократического этикета. Знаток благородных манер, конечно, нашёл бы её перчатки недостаточно изысканными, но Иделле соблюдала хотя бы минимум приличий. Она пренебрегала условностями не по невежеству. Просто часто оказывалась в ситуациях, где невозможно было их соблюсти. То же касалось и её работы — она не стыдилась заниматься тем, чем занимались простолюдины. Не потому что не знала стыда. А потому что куда позорнее называть себя дворянкой, не будучи в состоянии обеспечить себя и живя в бездействии. Но когда юноша не смог заставить себя прикоснуться к её грязным перчаткам, ей стало стыдно по-настоящему.       Он был воплощением всего аристократического, всего «академического», всего, чего она не могла не желать. Этот человек никогда не знал её тревог. Никогда не испытывал такого стыда. Он даже не осознаёт, что сейчас унижает её. Юноша отвернулся, будто считал неприличным смотреть на неё. Возможно, он думал, что видит перед собой даму в неловком положении.       Иделле вспыхнула от края волос до кончиков пальцев.