the dying of the light

Проблема в том, что Ален — человек. Прекрасная вычислительная машина, случайно запакованная в мышцы и кожу, обременённая суррогатом эмоций (и те насквозь проржавели), полная застарелых предохранителей, вбитых в прошивку сказками про героев. Когда иной институтский раздолбай сбивает коридоры, в которых не сыскал лёгкой славы, и во весь голос клянёт коллегам грёбанного робота Гильотина, вырвавшего у него триумф прямо из-под носа, Рене по случайности (всегда) оказывается рядом. Вчера ему нужна была выписка из канцелярии, сегодня — кабинет на другом конце корпуса. Он долго слушает, стоит за поворотом и репетирует тугую улыбку, с которой вынырнет им навстречу. Дыши ровно, держи лицо. Его ладони сжимаются в кулаки. Его терпение сворачивается трубочкой. Совсем не оттого, что порочат доброе имя друга — Ален не нуждается в адвокатах. Просто каждый подхвативший прозвище считает своим долгом гаркнуть «робот» так, словно это — величайшее уничижение достоинства. Они говорят: чёртова машина, высокомерный сопляк; да он мне в сыны годится! Кто-нибудь вообще видел, как он моргает? Рене видел. Жакоб видел. Мари-Анн видела. Однажды их комплексы станут национальным достоянием. Будут сверкать медалью за второе место, так и не переплюнув Гильотина. Ален — чистейший гений. От собственной исключительности ему тесно в любой аудитории, а стенам аудитории тесно смыкаться вокруг него. Этой звезде нужна своя орбита. Ему не развернуться под куполом обсерватории. Рене стоически молчит о том, что готов скопить гранты, как фантики конфет, купить землю и отстроить им целый замок на родных утёсах Петрикора. Ален ни за что не оставит сестру одну на службе в столице. Волевой, упрямый. Неподготовленным людям находиться рядом с Аленом попросту вредно: в шестнадцать он уже реактивен, как горн Микагэ, и от своей реактивности светится на каждой фотографии. Мальчишеский задор сквозит в голубых глазах-льдинках, когда Ален спешит красоваться перед камерой. Ещё примеряется к скромной фамилии. Пожалуй, если не вырвать такой самородок из академической монотонии, он погрязнет в рутине и с виртуозной лёгкостью самоуничтожится. Колоссальная будет утрата. Рене берет обязанность по предотвращению рисков на себя — кропотливо высчитывает и конструирует план. Он — целая коллегия по изучению Алена Гильотина. На полях серьёзных эмпирических заметок расцветают рожицы, позже — неумелые портреты. У Жакоба получилось бы лучше. Рене заключает: для нормального функционирования Алену нужна цель — одна из тех, которая в бережных руках рванёт на пол-континента — и оставить пространство для сумасшедшего манёвра. Его прогнозы оказываются совсем скромными по сравнению с ошеломляющей реальностью. Кабинет Гильотина, состоящий из четырёх человек, наращивает темпы технического прогресса вдвое. Скоро целые факультеты — из тех, кто посмышлёнее — стелятся у них на пороге, борясь хотя бы за минуту внимания. Они готовы бдеть в очередях сутки, недели, месяцы. Безликие и именитые молят в один голос: взгляните на наши проблемы; коптящие утюги, газовые фонари и плиты. Взгляните, мастер Гильотин, всё на свете нуждается в озарении автоматизацией. Великие дела подождут. У Алена много сострадания, но катастрофически мало времени: вчера, сегодня и завтра он трахается с Рене. Заявки уходят в долгий ящик через ассистентов. Копятся. Люди никогда не поймут: чтобы владеть его мозгом, нужно владеть его сердцем. Алену повезло, что они выросли друг у друга под боком: Рене умён и сдержан ровно настолько, чтобы никогда не делиться подобранной инструкцией. Мари-Анн с её женскими хитростями такое и не снилось. Он знает устройство Гильотина, будет продолжать его знать даже наощупь с закрытыми глазами. Ален раздался в плечах, сбрил первую щетину, украл у него с десяток поцелуев и спрятал за гнутыми прутьями рёбер взведённой бомбой львиное сердце. Этот фиброзно-мышечный орган, храбро втиснутый в цепь между делом, его отравляет. Качает по телу кровь и сантименты вместо топлива — он обязательно его подведёт. Даст осечку, износится, сдетонирует. Не сейчас — когда-нибудь в скорбном «потом», которое лишит их трепета любви и томного секса перед работой. Однажды Рене решится бросить свои воздушные замки и обезвредит бомбу. Возьмёт его за горло, знающей рукой проведёт от острого разлёта ключиц к сплавам мышц и сухожилий — туда, где у Алена наедине с ним ухает громче. Слишком много сострадания. Любовь Алена бездонная. Моря и океаны в сравнении с ней — лужи. О чудовищной верности его любви Рене только догадывается, когда неосторожно входит в поток, позволяет себе пить из него досыта. Любовь молча вылизывает ему ладони, сочится вереницей стонов изо рта Алена, капает на мятые простыни. Ей легко поддаться. Сплести огрубевшие пальцы, мазнуть губами за ухом, снова остаться до утра. Рене хочет остаться. В преддверии катастрофы ему тепло, тихо и спокойно, как в знойный вечер перед грозой. Кабинет Гильотина обещает блестящее будущее и парные кольца. Нет. Так нельзя. Безответственность — худшее качество героя. Он непозволительно часто отлынивает, забывается, жарко целует Алена, и на обратной стороне век вспыхивают искажённые рябью лица: Жакоб, Мари-Анн, Картер. Придёт время, и любовь Алена, безотчётная и иррациональная, вскипевшая, как морская пена, утопит их всех. Рене, безусловно, старается: отлёживает на его матрасе отпечаток в форме своей задницы. Такими темпами он никого не спасёт. Любимая своевольная машина с каждым годом всё труднее даётся в калибровку. Если только получится откачать себя, а затем его; сковырнуть затор человечности, как гнойную рану — может, тогда все рычаги встанут на место, и Ален с незамутнённым прагматизмом увидит, кто он есть. Засыпая с сердцем в горле и головой на плече Гильотина, вопреки всем учёным убеждениям, Рене молится. Просит у Бездны и у себя самого, чтобы любви Алена на него не хватило. Без неё, конечно, будет грустно. Пожалуй, даже невыносимо — наверняка захочется себя проткнуть разок-другой чем поострее, — но им ли не знать о наивности сказок, где добрые боги обещали смертным посильную цену. Пожалуйста, пусть любви Гильотина не хватит.