the dying of the light

Рене не жив и не мёртв уже пятое столетие — разжиженный концентрат безумных стремлений, покинутых радостей и безответной любви к человечеству на острие церемониального меча. Вычеркнутый собственными героями из летописи; ненужный, раскатанный, размазанный по глади зеркала чьей-то памяти, преломлённый пыльный свет через тонкую плёнку стекла погребённой башни. Тонкие запястья, тонкая улыбка-трещинка. Фреска утопленного бога. Чья-то измятая фотография в изящных часах, в кармашке застиранной шляпы, — Рене не жив и не мёртв уже пятое столетие. Спит под водой, в ней и ею. В сводах тихой часовни под рёбрами перезваниваются колокола.

***

Ален не боится машин. Ему лучше всех известно, какая убойная сила сосредоточена в их шарнирах и литых конечностях: человек с материка задолго до него строил роботов по своему образу-подобию. Машины могут сварить кофе, могут незатейливым движением рассечь пополам гору. Их алгоритмы предсказуемы и внушают доверие. Человек выпьет сваренный машиной кофе, а через час растворит себя в воде Первозданного моря. Таков порядок вещей. Ален бывал в горах. Видел срезы, похороненные у подножия машины с анатомических атласов — смерть известна всему, что есть под солнцем. Ей не то что не напугаешь — ей уже не удивишь. У Алена нет времени на скорбь. Ему положено бояться богов, а богам — бунта необузданного человеческого воображения. Каждому в цикле (пищевой цепи, ехидно заметил бы Рене) отведена своя погибель. Нет смысла преувеличивать трагизм неизбежного. В мастерской у Алена большой длинный стол — он отлично подходит, чтобы подчёркивать недостаток ассистента и разбирать автоматонов пачками прямо на глазах их собратьев. Нет времени на скорбь. Кто-то десятью этажами выше, в Институте, выдумывает на его деньги принципы научной этики — всё это трусость, нужная тем, кто боится умирать. Рене не боялся. Ален зарывается в масло и шестерни по локоть, обернувшись к выпущенным лезвиям-кромсалам спиной. Институт — детский сад на лямках. Ален обращает все достижения гуманизма вспять. Машины окружают его, как трупы в фамильном склепе. Развороченные и изуродованные, они сверлят Гильотина прицелами оптики, подключённые к питанию — Ален не позволяет им даже анестезии. Режет насухую. Так машины впитывают алгоритм, прагматичный и жестокий. Так машины ждут, пока им выпускают кишки. Они всегда ждут, и Ален не печётся наивной самообороной: когда настанет время, в их хрупком сознании наконец возникнет идея. Из вязи противоречий выстрелит первый импульс — его кости треснут даже от удара вполсилы. Осколки рёбер пропорют тело изнутри, войдут в лёгкие, сердце, желудок. Его убьёт не внутреннее кровотечение, а болевой шок. Ален думает, что этого мало. Навешивает роботам ещё тяжеловесных креплений: смерть должна наступить мгновенно. Единственное милосердие, которое может позволить себе человек. Он больше не утруждается вшивать бесконечные протоколы неприкосновенности. Его машины — те, что заперты с ним в склепе, а не их кастрированные предшественники для патрулирования белокаменных улиц — бдят, когда спит он. Его машины знают распорядок дня, уязвимости тела с точностью до дюйма, всегда наблюдают, всегда в численном превосходстве. Их статичные лица-маски, вырезанные по металлу — его зеркало. Их стылые грудные клетки, пустые коробы ранжированных проводов и трубок, не заражены эмпатией. Ален не боится машин — они говорят на его языке, подчиняются его воле. Они станут куда более эффективными палачами, чем любое божье слово. Они будут вместо Него.