Молоко и Мёд

Чонгук проводил клиента до двери, вежливо попрощался и только когда за спиной щёлкнул замок, позволил себе выдохнуть — глубоко, с облегчением. — Всё, — пробормотал он сам себе, прислонившись лбом к двери. — Никаких заказов до воскресенья. Можно наконец выдохнуть… На часах было чуть больше четырёх, и в доме стояла привычная дневная тишина. Он прошёл в зал, где Хесон лежал на мягком ковре, увлечённо пинал ножками мягкую гремящую игрушку. Рядом валялись разноцветные кубики, погремушки и любимый плюшевый мишка. — Привет, мой сладкий, — улыбнулся омега, опускаясь рядом. — Успел соскучится по папе? Хесон заметил его, радостно заворочался, захлопал по воздуху руками и издал смешной, сиплый писк. Чонгук рассмеялся и протянул пальцы к животику малыша, чуть пощекотал, заставляя сына ещё сильнее извиваться от весёлого возбуждения. — Вот так? Щекотно? — поддразнил он. — А если вот так? Он наклонился и поцеловал его в лоб, потом в носик, потом ещё в щёчку. Хесон захихикал, держа в руках свою мишку и грызя ему ухо. И пока они вдвоём валялись на полу, Чонгук на секунду позволил себе забыть про усталость, про синяки под глазами, про содранные пальцы. Было просто хорошо. Спустя пятнадцать минут из комнаты вышел Тэхён — с телефоном у уха, нахмуренный, с блокнотом в руке. Он что-то тихо проговорил в трубку, потом коротко кивнул, как будто собеседник его видел, и наконец отключился. Альфа прошёл в зал, положил блокнот на стол и сел рядом с мужем. — Ну здравствуйте, мои родные, — сказал он и сразу же склонился к Чонгуку, целуя его в щёки, потом в носик. Затем также нежно — в лоб Хесона. — Устал? — спросил омега, поднимая голову. — Немного, — ответил Тэхён. — Но теперь лучше. Он взял Хесона на руки, прижал к себе, устроившись поудобнее у дивана. Затем потянулся левой рукой и подвинул к себе Чонгука, обнял его крепко и уверенно. Тот сразу же положил голову ему на плечо, а Тэхён — свою голову на макушку мужа. Тишина. Спокойствие. Семья. — Чонгук, — вдруг тихо начал Тэхён, не убирая руки с талии мужа, — мне нужно тебе кое-что сказать. — Что-то случилось? — Нет, нет. Всё в порядке. Просто… мне нужно будет поехать в Мунгён. Командировка. На три дня. Омега чуть приподнялся, взглянул на него с лёгкой тревогой. — Когда? — Послезавтра утром. Я вернусь вечером, на третий день. — А что за командировка? Ты же не должен был никуда ехать в этом месяце… — Появился важный проект, заказчики лично просят встречи. Ничего серьёзного, просто обсуждение условий. Но они не хотят делать это по видео. Чонгук немного нахмурился, не потому что злился — скорее, было грустно. Он привык, что Тэхён рядом. Особенно теперь, когда с малышом всё только начинается — колики, срыгивания, ночи без сна… — А ты один поедешь? — уточнил он тихо. — Конечно. Ты оставайся дома с Хесоном, я быстро. Уезжаю рано утром и заобнимаю тебя, как только вернусь. Обещаю. — Тебя не будет трое суток… — пробормотал омега, чуть прижимаясь ближе. — Я справлюсь, но… будет скучно. Тэхён вздохнул и поцеловал его в висок: — Мне самому не хочется уезжать. Я буду скучать, знаешь? Даже очень. Чонгук не ответил, просто прижался к нему всем телом, как будто хотел запомнить это тепло заранее. Хесон в это время пытался ухватить пальцы Тэхёна, дёргал их, пуская пузыри изо рта. И этот маленький момент стал спасением от грусти — оба родителя рассмеялись тихо, уткнувшись носами друг в друга и в лоб малыша. День выезда Утро началось слишком рано. На часах было всего шесть тридцать, но Тэхён уже был на ногах. Он тихо поднялся с кровати, стараясь не разбудить Чонгука, который, как всегда, спал очень чутко. Малыш сопел в своей кроватке, иногда дергая ручками во сне. Альфа тихо прошёл в ванную и быстро собрался: душ, чистая рубашка. Когда он вернулся в спальню, Чонгук уже сидел на кровати, растрёпанный, с сонными глазами и заспанным лицом. Он сразу поднял голову, встретившись взглядом с мужем. — Уже уходишь? — голос хриплый, почти шепотом. — Угу, — Тэхён подошёл и сел рядом, взял омегу за руку. — Не хотел тебя будить. Прости. — Ты разбудил даже без звуков, — Чонгук усмехнулся, но глаза оставались грустными. — На сколько ты уезжаешь точно? — Утренний экспресс, и через три дня вечером я дома. Я уже заказал еду, и в холодильнике всё есть. Только, пожалуйста, не упрямься — отдыхай, когда сможешь. Чонгук кивнул. Он старался быть сильным, правда. Но мысль о том, что рядом не будет Тэхёна — даже на пару суток — тревожила. Как будто из дома кто-то вынес лампу, и теперь в углу будет темно. Тэхён взял ладони мужа в свои, наклонился, поцеловал в губы — не спеша, нежно, со всей глубиной того, что хотел сказать, но не смог. — Я тебе напишу, как только приеду. Обещаю. И буду звонить когда буду свободен. — Хорошо… Они обнялись, крепко. Те самые объятия, в которых можно молчать, и всё всё равно будет понятно. Потом Тэхён аккуратно подошёл к кроватке, нагнулся и поцеловал сына в макушку. — Будь хорошим, Хесони. Присматривай за папой, ладно? Омега стоял позади, наблюдая, как его семья на мгновение прощается. Потом он проводил мужа до двери, помог одеть пальто, дал ему в руки пакет с перекусом в дорогу. — Ты только береги себя, хорошо? — прошептал Чонгук, с трудом отпуская его руки. — Конечно. Я вернусь так быстро, что ты даже не успеешь соскучиться. — Я уже скучаю, — выдохнул омега. Они поцеловались в последний раз — коротко, но с оттенком чего-то большего, чем просто привязанность. Затем Тэхён ушёл, а за дверью повисла тишина. Чонгук остался стоять у входа, сжимая рукав своей кофты, будто в нём ещё хранилось тепло мужа. Дом сразу стал тише. Гулче. И чуть-чуть холоднее. Он развернулся, медленно прошёл по коридору, заглянул в спальню. Хесон уже проснулся и пинал ножками плед. — Ну что, малыш, мы остались вдвоём… — пробормотал Чонгук и улыбнулся, хоть и с ноткой грусти. — Папа справится. Обещаю.

***

Чонгук, всё ещё немного потерянный после утреннего прощания, взял Хесона на руки и прошёл на кухню. Солнце уже начинало заглядывать в окна, окрашивая столешницы в тёплое золото. Малыш, прижавшись к папе, мирно зевал, а Чонгук, стараясь отвлечься от тоски, занялся завтраком. Он усадил сына в качалку, натянул фартук и включил лёгкую инструментальную музыку. На плите закипала вода для овсянки — он любил готовить её с бананом, мёдом и щепоткой корицы. Также поставил вариться мягкое яйцо и поджарил тосты на сухой сковороде. Всё делал в молчании, сосредоточенно, будто завтрак — это важнейшее дело на свете. Хесон наблюдал за каждым движением омеги. Периодически он издавал короткие, удивлённые звуки и пинал воздух ножками, отчего качалка слегка покачивалась. Омега поставил ему рядом мягкую игрушку с колокольчиком и подмигнул: — Дежурный завтрак по расписанию. Шеф-повар Ким Чонгук к вашим услугам, — пробормотал он, перекладывая всё на тарелки. Он сел с сыном за стол. Сначала — кормление Хесона. Смесь была уже готова, тёплая, и малыш сосал бутылочку с сонным довольством. После — завтрак для себя. Омега ел медленно, иногда задумчиво, иногда слишком торопясь, будто пытался заглушить волнение действиями. Сидя за обедом, омега механически жевал еду, даже не чувствуя вкуса. Руки двигались автоматически — ложка в тарелку, ложка ко рту. И всё по кругу. Он задумался. Ему двадцать пять. У него есть ребёнок. Муж. Работа. Казалось бы, чего ещё надо? Он ведь никогда не мечтал о какой-то великой карьере или оглушительном успехе. Он хотел простого: стабильности, любви, семьи. Всё это у него было. И всё же… всё внутри будто бы дрожало. Если подумать, он мог бы и не работать. Он ведь должен быть в декрете, это нормально. Это законно. Да и Тэхён предлагал: — Оставь всё, просто отдохни. Я справлюсь. Я заработаю. Но Чонгук не мог. Его начинало трясти от самой мысли, что он просто ничего не делает. Он не привык сидеть. Не мог смотреть, как альфа один тащит на себе всё, даже если Тэхён и не жаловался ни разу. — Если я остановлюсь, мне будет страшно потом начать снова, — как-то сказал он мужу. И это было честно. Работая, он хоть чувствовал, что у него есть смысл, ценность, вес. Без этого… кто он? Он опустил ложку в тарелку и чуть наклонился вперёд, положив локти на стол. Глаза остановились на пустой стене напротив. Не на детской раскраске, не на магните на холодильнике — просто на голой стене. Она идеально отражала его внутреннее состояние. Почти депрессия. Он не говорил об этом вслух. Ни мужу, ни родителям, никому. Он не был уверен, можно ли это вообще назвать депрессией. Он же всё делает. Он же улыбается. Он же справляется. Вот только по ночам он не мог сразу заснуть. Иногда просыпался среди ночи и сидел молча в темноте, просто слушая, как дышит Хесон. Иногда казалось, что он просто… исчез. Как личность. Осталась оболочка, которая готовит, убирает, кормит, отвечает клиентам и улыбается при встрече. Родители… Он скучает по ним. Очень. Но не знал, как с этим справляться. Они живы, здоровы, у них прекрасные отношения — и всё равно он чувствовал себя оторванным. В Сокчхо не было хорошей связи, который бы позволял видеозвонки без тормозов, а родители и вовсе почти не пользовались смартфонами. Иногда он чувствовал, что расстояние между ними — это не просто километры, это целая жизнь, которая прошла, пока он взрослел. Он хотел написать маме письмо. Настоящее, бумажное. Но так и не решился. Он посмотрел на стол. Еда остыла. Он вздохнул, медленно поднялся и отнёс посуду в раковину. Всё ещё есть стирка. Надо разобрать детские вещи. Выдвинуть диван. Протереть подоконники. Ответить клиентам. Проверить заказ. И снова тишина. Домашняя, но давящая. Он не жаловался. Он просто… устал.

***

Закончив все дела, Чонгук с трудом добрался до детской. Хесон как раз проснулся и потянулся, издав свой фирменный писк — не плач, а что-то среднее между зевком и жалобным звуком. Омега сразу подошёл, поднял малыша на руки, крепко прижал к груди. — Ты проснулся, мой котёнок?.. — прошептал он, уткнувшись носом в мягкие волосы сына. Но даже стоя с ребёнком на руках, он чувствовал: ноги будто ватные, тело налилось тяжестью, в голове пульсировала тупая боль. Если бы он закрыл глаза прямо сейчас — просто стоя у дверного косяка — он бы заснул. Без задних мыслей, без снов, без сил. Но нельзя. Надо ещё кормить. Купать. Одевать. Укладывать. Он опустился на диван в зале, устроив Хесона на коленях и начал кормить его смесью. Малыш сосал бутылочку с неожиданной жадностью, будто чувствовал, что папа из последних сил. А потом, сытый, сладко икнул, улыбнулся и уставился на Чонгука глазами, полными любопытства. — Хорошенький ты, — прошептал омега, целуя кроху в щёку. — Прости, что я такой уставший… но я тебя очень люблю. После кормления Чонгук набрал воду в детскую ванночку. Он заранее поставил рядом полотенце, тёплую одежду и всё нужное. Осторожно опустил Хесона в воду, поддерживая его спинку и шею. — Ой, а кто тут у нас плюхается? — спросил он, чуть оживившись, когда малыш захлопал руками по воде, расплескав её по сторонам. Хесон захихикал, когда Чонгук брызнул немного воды ему на животик. А когда омега промывал ему крохотные пальчики и щёчки, малыш тихо гулил, как будто рассказывал какие-то важные истории. — Ну да, ну да… папа устал, но ничего, мы же справимся, да? — бормотал омега, улыбаясь сквозь изнеможение. Купание длилось не дольше десяти минут, но ощущалось как вечность. Когда он наконец вытер малыша, завернул в мягкое полотенце и отнёс в детскую, его руки слегка подрагивали. Он одел на сына свежий подгузник и пижамку с зайчиками, поцеловал в лобик и выдохнул: — Готов на вечерний показ, мистер Ким Хесон. Сын улыбнулся, будто понял. Чонгук направился в спальню супругов, неся малыша на руках. Уложив его на кровать, он торопливо переоделся в домашнюю одежду. Душ бы сейчас… Просто смыть весь этот день, всё напряжение, всю липкую тревогу. Но он не мог оставить Хесона одного ни на минуту. Не сейчас, не когда он вот такой — слишком хрупкий, слишком маленький, слишком дорогой. Он лег рядом с сыном. Малыш уже лежал на спине и что-то бормотал, размахивая руками и будто разговаривая с потолком. — Рассказываешь звёздам, как папа чуть не заснул на ногах? — усмехнулся Чонгук, глядя на него. Хесон шумно выдохнул и повернул голову к Чонгуку, тянувшись к его лицу ручонками. — Эй, аккуратнее, папа не из резины… Но в его голосе не было раздражения. Только усталость, смешанная с нежностью. Он уложил малыша ближе к себе, убрал с его лба прядь волос и зевнул, не в силах сдержаться. Вот бы просто заснуть. Вот бы просто… на пару часов. Но нет — впереди ещё ночь, а потом новый день. И снова всё сначала. Но пока — хоть минута вот этой тишины. Вот этого тепла. Вот этой любви. — Ну что, Хесон, ты сегодня много дел сделал, да? — прошептал Чонгук, улегшись рядом с малышом. — Играл, ел, купался, даже почти не капризничал. Молодец такой… Он погладил сына по животику, а Хесон в ответ издал довольный звук — не то гулёж, не то ворчание, но звучало это так, будто малыш что-то одобрил. — Да? Ты согласен? — усмехнулся Чонгук. — А папа вот не умеет так расслабляться, как ты. Всё что-то думает, планирует. А ты просто улыбаешься и смотришь, как будто всё в порядке. Малыш снова «ответил» ему, шевельнув ножкой и уставившись своими округлыми глазами в потолок. — Может, ты и прав, котёнок, — шептал омега, — может, я слишком много всего на себя беру. А ты… просто живёшь. И этого уже достаточно. Слушай, а когда ты вырастешь, ты будешь заботиться о папе? Он улыбнулся, глядя в детские глаза. Хесон не понимал, конечно, но вдруг тихонько захихикал, точно от какой-то внутренней радости, и ударил Чонгука ручкой по щеке. — Ай! — тихо вскрикнул омега, посмеиваясь. — Ну спасибо, сын. Я тоже тебя люблю. Он прикрыл глаза на секунду. Усталость снова навалилась тяжело и медленно, как тёплое одеяло. Но вот опять — маленькая ручка вцепилась в его волосы. — Ау, малыш! — тихо простонал он, осторожно освободив прядь. — Что ж ты не даёшь папе отдохнуть хоть чуть-чуть? Малыш что-то пробормотал и повернул голову в бок, уткнувшись лбом в папиное плечо. На этот раз его движения были вялыми, почти сонными. — Ну, вот теперь ты уже сонный, да? — прошептал Чонгук, прижимаясь щекой к его голове. — Знаешь, ты пахнешь молоком и ванилью… мой сладкий. Хесон медленно выдохнул, зевнул и зажал в своей ручке палец папы. Чонгук почувствовал, как крошечные пальчики крепко сжались, и его сердце сжалось от нежности. Он больше ничего не говорил. Просто обнял малыша за животик, прильнул поближе. Тёплое дыхание сына щекотало шею, и на душе у омеги стало невероятно спокойно. Словно в эту минуту весь мир действительно остановился, и больше ничего не существовало — только они вдвоём. И он, даже не осознавая, как и когда, просто… уснул. С лёгкой улыбкой на губах и пальцем в детской ручке.

***

Чонгук проснулся от негромкого, но настойчивого кряхтения. Оно словно пробилось сквозь сон, в котором он только начал утопать после беспокойной ночи. Сначала он попытался просто перевернуться на бок, надеясь, что это случайный звук. Но оно повторилось — чуть громче, с дрожащей интонацией. Омега резко открыл глаза и сразу увидел рядом лежащего Хесона. Его лицо было напряжено, губы подрагивали, а глаза наполнялись влагой. Он был на грани слёз. — Эй, малыш… — прошептал Чонгук и сразу сел на кровати, подхватывая сына на руки. — Что случилось, котёнок? Он аккуратно начал покачивать его, прижимая к себе, нежно поглаживая по спинке. Но не успел он сделать и пары движений, как Хесон вдруг разразился громким, настоящим плачем — отчаянным, с надрывом, как будто его кто-то обидел. Личико покраснело, подбородок задрожал, а крошечные кулачки сжались. Омега забеспокоился всерьёз. — Ты, наверное, голодный… — выдохнул он, уже вскакивая с кровати. Он почти сбежал вниз по лестнице, всё ещё держа Хесона на руках, стараясь его укачивать. На кухне одной рукой включил подогреватель, другой достал бутылочку и начал готовить смесь. Сердце колотилось. Всё происходило в спешке и волнение только росло. Он протянул бутылочку к губам малыша — но тот с силой оттолкнул её ручками и закричал ещё громче. Слёзы лились ручьём, он выгибался в руках, словно что-то причиняло ему боль. — Хесон~а, пожалуйста… пожалуйста, — голос Чонгука дрогнул. Он опустился прямо на пол, усаживаясь, прижав сына к груди. — Папа рядом, малыш, я тут… Он проверил подгузник — чисто. Прислушался к животику — никаких звуков. Но плач не утихал. Напротив, становился всё более истеричным, надрывным, пронзающим. Чонгук начинал теряться. Он качал, пел, шептал слова утешения — всё было бесполезно. — Ну что же с тобой, зайка… — омега в панике поглядел в глаза малыша, будто надеясь, что в них появится хоть какой-то ответ. — Тебе больно? Скучно?.. Ты испугался? Хесон не отвечал. Он просто плакал, напрягая каждый крошечный мускул, уткнувшись носиком в плечо папы. А у того внутри всё скручивалось — от беспомощности, усталости и страха. Он чувствовал, как в груди начинает скапливаться горячий ком — слёзы подступали, но он не позволил им вырваться. Не сейчас. Не перед сыном. Он начал тихо напевать — ту самую колыбельную, которую обычно пел перед сном. Его голос был почти шёпотом, но в нём было столько тепла, сколько он только мог вложить. В какой-то момент он понял, что не качает малыша в такт, а просто раскачивается сам — как будто нуждался в утешении не меньше. И вдруг… почти незаметно… плач начал стихать. Он не прекратился сразу, нет — просто перешёл в судорожные всхлипы. Хесон судорожно дышал, глаза уже были полуоткрыты, ослабленные от истерики. Он прижался к Чонгуку так тесно, будто боялся, что его снова бросят. — Вот так, мой хороший… — прошептал омега, обнимая крепче. — Всё уже хорошо. Папа рядом. Всегда будет рядом. Он сидел с ним на полу кухни, прижимая к груди, пока тот окончательно не успокоился. И даже тогда он не встал. Просто сидел и гладил по спинке, слушая, как малыш тяжело, но спокойно дышит. И в этой тишине Чонгук впервые за утро позволил себе просто посидеть. Не думать о делах. Не спешить. Просто быть рядом с тем, кто нуждается в нём больше всех.

***

Не прошло и десяти минут с того момента, как Чонгук, наконец, подумал, что всё — худшее позади. Он сидел на полу кухни, прижимая к себе притихшего малыша, когда вдруг Хесон опять резко вскинулся и с новой силой разрыдался. Плач теперь был совсем другим — с надрывом, прерывистый, словно ребёнок не мог вдохнуть, настолько сильно он страдал. Голос срывался, и всё тело Хесона будто сжалось от боли. Чонгук растерянно попытался снова сунуть ему бутылочку — отказ. Поменял подгузник — тоже нет, не помогло. Обнял крепче, прижал к груди, начал раскачивать, гладить по спинке. — Зайка, ну что же с тобой, ты же только что успокоился… — голос дрожал, в горле стоял ком. Он в отчаянии оглядел ребёнка: Хесон весь покраснел, губы дрожали, из глаз катились слёзы, а лоб… лоб был просто огненный. Чонгук сжался от страха. Он приложил ладонь — и сердце провалилось куда-то в живот. — Температура… — выдохнул он, подскакивая и бросаясь к аптечке. Градусник. Он трясущимися руками вставил его под мышку малыша и пытался хоть немного успокоить его, пока ждал. Секунды тянулись вечностью. Наконец прибор пискнул. 38.3 У омеги внутри всё сжалось. Он буквально почувствовал, как по коже прошёл холодок страха. Паника сдавила грудь. — Нет-нет-нет, — прошептал он, прижимая малыша к себе. — Только не болей… Хесон, папа здесь, всё будет хорошо… Но он не знал, что делать. Какие лекарства можно? Какие категорически нельзя младенцу? Можно ли сбивать температуру такую? Или срочно к врачу? Или сначала обтирать водичкой? Он зацепился за телефон, но руки дрожали, мысли путались. В голове одна мысль: надо в больницу. Срочно. Он быстро понёс малыша наверх, переодел его — в лёгкий слип, чтобы не перегревался, сверху тёплая кофточка и шапочка. Ребёнок всё ещё плакал, щёки горели, а глаза были заплаканные и уставшие. — Потерпи, малыш, мы сейчас поедем, только чуть-чуть, хорошо?.. Он оставил Хесона в кроватке на минуту и сам наспех умылся, сбежал к шкафу, схватил первые попавшиеся спортивные штаны и серую толстовку. Из-за спешки он забыл взять ветровку, хотя на дворе стоял конец октября, и воздух уже резал кожу холодом. На улице было серо и ветрено, дул пронизывающий осенний ветер. Листья, мокрые от вчерашнего дождя, шуршали под ногами. Чонгук сразу почувствовал, как холод пробрался под тонкую ткань одежды. Он прижал малыша ближе к себе, прикрыв его своим телом, словно создавая вокруг него хоть какое-то тепло. — Потерпи, малыш… Папа с тобой… Мы сейчас всё сделаем… Всё исправим… Он выскочил за калитку и торопливо стал ловить такси, кутая нос в ворот свитера и дрожа от холода, но больше — от страха за сына. Такси домчало до больницы быстро, но для Чонгука каждая минута была пыткой. Он прижимал к себе Хесона, постоянно шепча успокаивающие слова, словно сам пытался не провалиться в панику. Малыш то тихо всхлипывал, то снова начинал плакать — всё тело омеги было напряжено до предела. Участковая клиника уже принимала пациентов, и, несмотря на живую очередь, медбрат у стойки, увидев его с покрасневшим, плачущим младенцем на руках, сразу жестом позвала пройти вперёд: — Проходите, у вас младенец? Срочно? — он уже открывал дверь в кабинет. Врач — в возрасте, уставший, но внимательный омега — взял Хесона в руки, ловко успокаивая его и одновременно что-то шепча малышу. Чонгук в это время стоял рядом и сжимал руки в замок, дрожа от холода, страха и вины. — Сколько месяцев малышу? — спросил он, быстро осматривая ребёнка. — Три… ему три месяца, — выдохнул Чонгук. — Плакал с утра? Температура поднималась резко? — Да. Он проснулся, сначала просто капризничал, потом… начал сильно плакать. Я дал бутылочку — он не ел, температуру измерил — 38.3… Я испугался… Врач кивнул и, осторожно положив Хесона на смотровой столик, начала осмотр: горло, животик, носик, ушки. Малыш вздрагивал и тихо хныкал, но вел себя смирно, словно тоже чувствовал, что сейчас нужно потерпеть. — У него простудное начало, — произнес врач, успокаивающе глядя на Чонгука. — Горлышко слегка красное, нос заложен. Вероятнее всего, подхватил вирус. Влажный воздух, сквозняк, кто-то мог чихнуть рядом… Чонгук сглотнул, виновато опустив глаза. — Что мне делать? Какие лекарства? Ему можно что-то? — Конечно. Я выпишу жаропонижающее в каплях, капли для носа и сироп, если поднимется выше 38.5 . Пока можете просто поить и чаще прикладывать к груди, если кормите. Главное — не перегревать. Температура — это нормальная реакция организма, не нужно сразу паниковать, хорошо? Омега кивнул, всё ещё дрожа. — Вы не виноваты, — мягко добавил врач, будто прочитав его мысли. — Родительство — это постоянное сомнение. Но вы всё сделали правильно. Привезли вовремя. Всё будет хорошо. С этими словами он аккуратно вернул ему малыша на руки и вручил список с рекомендациями и рецептами. — И, пожалуйста, сами укутывайтесь потеплее. Сейчас октябрь, вы в одной толстовке, а за окном холодно. Берегите себя — вы ребёнку нужны не меньше, чем лекарства. Чонгук чуть смущённо кивнул, прижимая Хесона и еле заметно выдохнув. Казалось, в груди немного полегчало. Он покинул кабинет с ребёнком на руках и, выходя из здания, первым делом набрал такси. Сегодня он мечтал только об одном — скорее оказаться дома, укутать сына в тёплое одеяло, уложить рядом и больше не выпускать из объятий.