Молоко и Мёд

Чонгук резко распахнул глаза. Тонкий, но отчаянный плач разорвал тишину ночи, заставив его сердце сжаться. На часах — чуть больше трёх утра. Он мгновенно сел на кровати, не обращая внимания на собственную усталость, и потянулся к кроватке. Хесон, весь горячий и капризный, беспокойно извивался, заливаясь плачем. — Солнышко… — выдохнул омега, бережно подхватывая малыша на руки. Его ладони будто обожгло — температура снова поднялась. Покачивая сына, он тихо прошёл на кухню, чтобы приготовить лекарства. Каждое движение давалось с трудом: тело было тяжёлым, голова раскалывалась, в висках пульсировало, а горло обжигал сухой хриплый комок. Голос срывался, стоило ему произнести хоть слово. Выпив самую маленькую дозу лекарства, которую можно было дать малышу, Хесон всё равно продолжал всхлипывать и тянуться к папе, прижимаясь щёчкой к его груди. Чонгук вернулся в спальню, сел на кровать, облокотившись спиной о холодную стену, и начал тихо напевать колыбельную. Голос дрожал, ломался от усталости, иногда срывался на сиплое дыхание, но в этих тихих нотах было столько тепла, что даже сквозь хрип они звучали как шёпот утешения. — Ш-ш… папа рядом… всё хорошо… — повторял он едва слышно, покачивая ребёнка из стороны в сторону. Минуты тянулись бесконечно. Полчаса… может, чуть больше. Его глаза слипались, веки наливались тяжестью, но он продолжал укачивать Хесона, пока тот постепенно не затих, лишь изредка подрагивая губами во сне. Чонгук сам не заметил, как провалился в сон, всё так же сидя на кровати, прижимая ребёнка к себе. Их дыхание постепенно выровнялось, и в полумраке комнаты можно было услышать только тихий шорох их сна и равномерный стук сердца омеги, под который малыш, наконец, успокоился.

***

Серый рассвет медленно пробирался в комнату сквозь неплотно задернутые шторы. Чонгук проснулся от лёгкого движения — Хесон тихонько зашевелился у него на груди. Веки омеги были тяжёлыми, а тело казалось ватным. Он моргнул несколько раз, прислушиваясь к своему состоянию, и нахмурился — горло саднило, голова гудела, в носу стояла противная заложенность. «Отлично… похоже, и я подхватил», — с досадой подумал он, осторожно поправляя плед на малыше. Сделав усилие, он уложил Хесона на подушку и быстро пошёл за медицинской маской. Теперь, даже если он заболел, он должен сделать всё, чтобы не заразить сына сильнее. Надев маску, Чонгук вернулся в спальню и склонился над ребёнком. К его облегчению, кожа малыша была чуть прохладнее, чем ночью. Лоб ещё оставался тёплым, но дыхание стало спокойнее, и щеки уже не были такими алыми. Пусть совсем немного, но улучшение всё же было. — Молодец, солнышко, — прошептал он сквозь маску, осторожно поглаживая маленькую ладошку. Утро пахло дождём и чем-то домашним — остатками вчерашнего ужина, смешанными с запахом свежей стирки, которую он так и не успел разложить. На кухне было тихо, только тихий тиканье часов разбивало эту тишину. Чонгук поставил чайник, но к еде прикасаться не хотелось. Он налил себе горячего чая с лимоном, бросил в него ложку мёда и сделал пару глотков, чувствуя, как горло реагирует болезненной резью. В комнате Хесон начал тихо ворочаться, и Чонгук тут же вернулся. Сел рядом, снова взял его на руки, покачивая и шёпотом рассказывая, какой он у него сильный и смелый. На лице омеги сквозь усталость и болезнь всё равно оставалась тёплая, мягкая улыбка. В комнате было тепло, но омегу всё равно знобило, поэтому он натянул на плечи одеяло, стараясь, чтобы ребёнок оставался в тепле и сухости. Иногда он чувствовал, как в голове поднимается тяжесть, а дыхание становится чуть глубже, будто тело напоминало, что ему самому давно нужен отдых. Но он не хотел, чтобы сын заметил, что с ним что-то не так. Пусть Хесон видит только спокойное, уверенное лицо. — Папа скучает по отцу… — почти шёпотом сказал Чонгук, чуть прижимаясь щекой к мягким волоскам сына. Он вспомнил, как по утрам они с Тэхёном часто просыпались вместе, и тот тянулся к нему, укрывая своей тяжёлой, но такой надёжной рукой. Как они делили простое утро — кофе для альфы, чай для него, тихие разговоры о планах на день. Теперь же его рука сжимала не горячую ладонь мужа, а крошечную ручку Хесона, такую нежную, что казалось, она может исчезнуть в его пальцах. Мысли о Тэхёне навалились неожиданно сильно. Он вспомнил, как тот, смеясь, таскал его по утренним рынкам, чтобы купить свежую выпечку, или как просто целовал в висок, когда Чонгук ещё не проснулся до конца. Сейчас эти воспоминания грели, но одновременно отдавались болезненной пустотой внутри. Он вздохнул, чуть крепче прижимая малыша к себе. — Вернётся скоро, да? — будто спрашивал он у сына, но больше, наверное, у самого себя. Хесон в ответ тихо загулил, и Чонгук невольно улыбнулся. Пускай сейчас трудно, пусть он чувствует себя неважно, но ради этих маленьких звуков, ради этого тепла в руках — он готов всё выдержать.

***

Чонгук аккуратно опустил Хесона в его стульчик для кормления и приготовил смесь. Малыш, завидев бутылочку, тут же заёрзал, требовательно потянув руки вперёд. Омега тихо засмеялся и, поглаживая его по мягким щёчкам, начал кормить, глядя, как тот сосредоточенно посапывает и морщится, когда молочко оказывается чуть теплее обычного. Когда животик Хесона оказался сытым, Чонгук провёл все необходимые процедуры, которые назначил врач: измерил температуру, дал лекарства, лёгкий массаж грудки, чтобы малыш мог легче дышать. Хесон всё терпеливо переждал, лишь пару раз недовольно пискнув, а потом снова заулыбался, будто знал, что папа делает всё только ради него. — Ну что, солнышко, теперь играем? — спросил Чонгук, поднимая его на руки. Они перебрались в гостиную, где на мягком ковре уже лежали игрушки. Чонгук уложил сына в центр, а сам сел напротив. Хесон тут же потянулся к яркой погремушке, но, схватив её, неожиданно ударил по мягкому кубику. Кубик покатился к омеге, и тот с преувеличенной серьёзностью вернул его обратно, изображая, будто это очень важный пас. Смех Хесона разлился по комнате — звонкий, чистый, заразительный. Чонгук нарочно прятал игрушки за спиной, а потом «волшебным образом» доставал их снова. Малыш хохотал, дёргал ножками, тянулся руками. В какой-то момент Чонгук лёг на спину, поднял сына над собой и, осторожно покачивая, сделал вид, будто тот летит, как самолёт. — Вжух! Полетели! — озорно проговорил он, а Хесон залился смехом ещё громче. В комнате стоял лишь светлый детский шум, запах свежести после утренней уборки и тепло, которое казалось почти осязаемым. Это было то самое мгновение, в котором Чонгук хотел бы остаться подольше — только они двое, их смех и игрушки, разбросанные по ковру. Не заметив, как пролетело утро, Чонгук понял, что уже настал обед. Он направился на кухню, чувствуя, как ломота в теле даёт о себе знать, но отгоняя это ощущение. Аппетита почти не было, но, понимая, что силы нужны, он всё же приготовил себе простую кашу. Покормив Хесона, который с удовольствием уплетал своё пюре, омега поднялся с ним в комнату, чтобы уложить на дневной сон. Наконец-то сняв маску, он глубоко выдохнул, ощущая, как немного легче стало дышать. Выпив жаропонижающее, Чонгук тихо вышел из комнаты, стараясь не разбудить сына. Пока малыш спал, он решил прибрать дом — сложил разбросанные игрушки, протёр пыль, проверил, закрыты ли окна. Закончив, омега подошёл к шкафу в спальне. Открыв дверцу, он нашёл там одно из худи Тэхёна — тёплое, чёрное, с чуть растянутыми манжетами. Аккуратно сняв его с вешалки, он надел его и тут же глубоко вдохнул, улавливая такой родной, тёплый запах, будто альфа только что был рядом. Слегка улыбнувшись воспоминаниям, Чонгук прошёл в гостиную и развалился на диване. Хесон, по опыту, будет спать ещё около часа, поэтому можно было позволить себе немного передохнуть. Он включил телевизор и нашёл какую-то дораму, которую когда-то хотел посмотреть вместе с Тэхёном, но времени тогда не хватало. Пока Чонгук смотрел дораму, телефон на журнальном столике завибрировал. На экране высветилось имя Тэхёна. Видео­звонок. Омега сразу расправил плечи, провёл рукой по волосам и постарался скрыть усталость в глазах. Сделав мягкую улыбку, он ответил. — Привет, любимый, — с той стороны раздался низкий, тёплый голос альфы. — Ну как вы там, мои мальчики? — Привет, — Чонгук устроился поудобнее на диване. — Хесон спит в своей комнате, а я… дораму смотрю. Помнишь ту, что ты хотел вместе? Тэхён театрально нахмурился: — Так, стоп. Это предательство! Я же ждал, пока у нас будет время. — Я смотрю медленно, честно, — омега улыбнулся. — Пересмотрим вместе. — Придётся, — альфа вздохнул, но в глазах смеялись искорки. — Я завтра вечером приеду, так что готовься. Я вас зацелую и заобнимаю так, что даже твой плед будет ревновать. Чонгук тихо рассмеялся: — Мы будем ждать. Я даже Хесону сегодня сказал, что отец скоро приедет… он так улыбался. Не знаю, понял он или просто радовался, что я ему банан показал. Тэхён тоже засмеялся: — Ну, я всё-таки надеюсь, что он радовался мне. А банан… ладно, поделим любовь пополам. — Кстати, он уже голову дольше держит, — добавил Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — И, кажется, скоро попытается перевернуться. — Вот же мой тигрёнок, — гордо сказал альфа. — Я, кстати, нашёл для него маленькую мягкую игрушку. Она такая забавная, у неё уши чуть больше головы. — Это ты про себя или про игрушку? — с притворной серьёзностью спросил омега. — Очень смешно, — хмыкнул Тэхён, но улыбка не сходила с его лица. — Ты там хоть отдыхать успеваешь? — Успеваю, — коротко ответил Чонгук, тут же меняя тему. — А ты как? У тебя вообще был выходной час или опять весь день на ногах? — Сегодня чуть посвободнее, — признался альфа. — Вот, хожу, думаю, что вам вкусненького привезти. Хочешь что-то особенное? — Только тебя, — вырвалось у Чонгука прежде, чем он успел подумать. На лице Тэхёна появилась та самая мягкая, чуть растерянная улыбка, которая всегда растапливала омегу. — Тогда привезу себя. И ещё обниму так, что ты забудешь, как скучал. Они ещё минут десять болтали о мелочах — Тэхён рассказывал, что в городе, где он сейчас, выпал первый снег и люди уже наряжают витрины, а Чонгук в ответ делился смешными моментами последних дней, когда Хесон пытался «разговаривать» и закатывал глаза, если не получал внимание. В конце альфа, чуть тише, сказал: — Люблю вас. И счётчик пошёл — чуть больше суток, и я дома. — Любим тебя, — мягко ответил Чонгук. — Ждём. Разговор закончился, но омега ещё долго смотрел на тёмный экран, ощущая в груди тепло и тихое счастье от того, что скоро всё будет как раньше.

***

Через час в доме послышалось знакомое сопение — Хесон заворочался и тут же перешёл на возмущённое «э-э-э!». Чонгук натянул маску, поднялся с дивана и быстрым шагом пошёл в детскую. — Ну-ну, мой генерал, что такое? — шепнул он, подхватывая малыша. Тот капризно сморщил носик, поджал губы и готов был разразиться плачем. Омега аккуратно дал лекарство, как назначил врач, потом приготовил тёплую смесь и, мерно покачивая, накормил сына. Щёчки Хесона постепенно округлились от довольства, взгляд смягчился, а пальчики цепко ухватили папин палец — знак, что буря отступает. В гостиной Чонгук расстелил плед на ковре, уложил Хесона на животик и дал «вольную»: рядом — погремушка, мягкий кубик с шуршащими гранями, книжка из ткани с большими чёрно-белыми картинками. Сам сел напротив, ладонью поддерживая малыша под грудкой. — Смотри, это кит. А это — звезда. Звезда — как ты, ясно? — говорил он, меняя игрушки, пододвигая ближе то одну, то другую. Хесон морщил лоб, смешно тянулся, слегка подпрыгивая ножками, иногда перекидывался на бочок, и тогда Чонгук помогал ему аккуратно перевернуться обратно. За каждую «победу» малыш получал аплодисменты и восторженное «ура!», от чего расплывался в беззубой улыбке. Голова у Чонгука между тем налилась тяжёлым пульсом, где-то в висках неприятно постукивало, но он отмахнулся: позже. Когда в горле предательски защипало, он тихо прокашлялся, поднялся и пошёл на кухню за чаем. — Одну минуту, командир, папа сейчас вернётся, — сказал он, оставляя Хесону в руку любимую погремушку и приспособив рядом мягкий валик-бортик. На кухне он закинул в кружку ломтик лимона, мёд и имбирь, вдохнул тёплый пар и на мгновение прикрыл глаза — стало чуть легче. За окном дробно стучал дождь, на подоконнике ровно тикали часы; в этой будничной музыке было что-то успокаивающее. Вернувшись, он поставил кружку на журнальный столик и снова опустился на ковёр. — Итак, мистер Исследователь, продолжим экскурсию, — улыбнулся Чонгук. — Вот кубик. Если толкнуть — он катится. Если стукнуть — он шуршит. Магия! Малыш захихикал, когда кубик «сам» подкатывался обратно к ручкам (ладонь папы тут, конечно, была ни при чём). Чонгук то и дело наклонялся, поправлял носочки, шептал короткие комментарии: «молодец», «смелый», «получается», — и время незаметно скользило вперёд. Он достал маленькое безопасное зеркальце, поднёс боком, чтобы Хесон увидел отражение. — Посмотри-ка, кто этот красавец? — Малыш уставился, замер, а потом радостно «агу» — знакомство с «тем самым» мальчиком явно удалось. Чонгук пригубил чай — тёплое разлилось по груди, голос стало тянуть меньше. Он снова опустился ниже, почти вровень с ковром, и заговорил вполголоса, будто ведя репортаж: — А сейчас наш герой совершает смелую попытку захватить погремушку… внимание… контакт! Победа! — и тихо похлопал в ладони. Хесон от избытка чувств замахал руками, уткнулся лбом в плед, посопел и оглянулся на папу — проверил, на месте ли. Чонгук кивнул: — Я рядом. Всегда. К вечеру дом будто стал тише: дождь за окном перешёл в мягкую изморось, свет потускнел, и в гостиной зажглась тёплая лампа у дивана. Хесон немного устал от «экспедиций» по ковру и начал потягиваться, тереть кулачком глаз. Чонгук надел маску, бережно взял сына на руки и устроился с ним в кресле-качалке. Сначала — температура: короткий «пик» градусника, цифры лучше, чем утром. Омега почти незаметно выдохнул и, не поднимая шума, провёл все вечерние процедуры, что назначил врач: лекарство по времени, капли, пару минут лёгкого постукивающего массажа. Хесон пару раз недовольно пискнул, но, получив любимую мягкую погремушку, смягчился и уткнулся лбом в папину грудь. На кухне Чонгук поставил вариться рисовую кашу-юк себе и тёплую воду для бутылочек. Пока варка шла, он стерилизовал соски, разложил по местам чистые полотенца, сложил в контейнеры остатки детского пюре на завтра. Дом тихо дышал рутиной, и в этой рутине было какое-то правильное, ровное спокойствие. Он почти шёпотом напевал себе под нос старую мелодию из дорамы, чтобы не разбудить сына. Ужин получился простым: миска юк, немного кимчи для запаха — «для настроения», как сказал бы Тэхён, — и тёплый чай. Хесон после вечерней смеси притих, посапывал, прижимая к щеке край пелёнки. Чонгук, сидя рядом на табурете, зачерпывал ложкой кашу и поглядывал на малыша, словно сверяясь с ним дыханием. После — короткая прогулка по дому «на руках»: из кухни через коридор, мимо окна с дождевыми нитями, в детскую. В комнате — полумрак, ночник с мягким светом и знакомые шорохи. Чонгук поменял подгузник, переодел сына в свежий тёплый слип, провёл ладонью по волоскам. На полке — их маленькая «библиотека»: тканевая книжка с контрастными картинками. «Ещё страницу — и спать», — договорился он с Хесоном, хотя тот, кажется, уже и не спорил. Перед тем как уложить, омега включил увлажнитель, проверил, чтобы окна были закрыты без щелей, и чуть приоткрыл дверь — слушать дыхание. Малыш, шурша пижамой, устроился поудобнее, крепко сжал в кулачке уголок пелёнки и, вздрогнув разок, погрузился в вязкий, тяжёлый сон. Чонгук постоял у кроватки еще пару минут, прислушиваясь к размеренному «вдох-выдох», и только потом вышел. В спальне он достал телефон: короткое видео для Тэхёна — как в детской мерцает ночник «луна», как на полке ровно стоят бутылочки, как на кроватке спит их сын. «Мы ждём тебя», — написал он и добавил: «Завтра ужин разогрею — не опаздывай». Отправил и улыбнулся сам себе. Потом — тихие дела, те, что всегда «сами не сделаются»: собрать по дому маленькие носочки, закинуть в стирку пелёнки, навести порядок на рабочем столе, где с утра осталась записка с делами. Он вычеркнул лишнее, оставил только то, что не помешает завтрашнему вечеру втроём: выставил напоминание купить свежие фрукты, достал из морозилки запас бульона. Кружка с недопитым чаем — в раковину, стол — протереть, пол — быстрыми широкими движениями швабры, чтобы утром не шаркать. Перед сном Чонгук заглянул к сыну ещё раз — ладонь на лобик, всё стабильно; одеяльце подтянуть; мягко, едва слышно: «спи». В своей комнате он накинул знакомое худи Тэхёна, от этого движения по плечам разлилось успокоение. На тумбочке — телефон, на экране всплыло: «Прилечу вечером. Соскучился. Не усните без меня». Он коротко ответил: «Постараемся», — и поставил будильник чуть раньше, чем обычно, чтобы успеть приготовить утреннюю кашу и проветрить. Лампа погасла. За окном дождь стал тише, почти как шёпот. Дом «улёгся». Где-то в глубине коридора ровно урчал увлажнитель, а в детской шуршала пелёнка — Хесон повернул голову на другой бок и снова успокоился. Чонгук устроился на постели поплотнее, прижал к подбородку мягкий ворот худи и, прислушавшись на всякий случай к тишине, позволил себе закрыть глаза — ненадолго, чтобы следующим днём встретить Тэхёна так, как они и обещали: с тёплым домом, ужином и объятиями, которых хватит на всех.

***

Утро настало серое и тяжёлое. Чонгук открыл глаза и сразу понял — состояние плачевное. Голова раскалывалась на мелкие, острые волны, в горле жгло от постоянного сухого кашля, нос заложен и предательски течёт, а тело будто втянуло в вязкое тесто — слабость приковывала к постели. Но мысли были ясны: сегодня вечером Тэхён вернётся, и дом должен быть готов. Сердце в груди при одном только представлении о том, как альфа обнимет их обоих, застучало быстрее, посылая тёплую искорку надежды в каждую усталую клеточку. Он сел на край кровати, глубоко вдохнул и, несмотря на ломоту во всём теле, дошёл до кухни. На часах было ровно пять утра. В голове мелькнул список: нужно сбегать за парой продуктов, убрать дом, приготовить обед и убедиться, что ужин уже ждёт. Он кивнул самому себе — не сильнее, чем можно выдержать, и взял в руку таблетку жаропонижающего. Горькая пилюля зашла с трудом, но уже через двадцать минут Чонгук почувствовал, как температура чуть приходит в норму и мысли становятся чуть яснее. Это дало ему необходимую крошку энергии, чтобы действовать. Первым делом — уборка. Он прошёлся от комнаты к комнате в унисон со стуком старого будильника: вытащил постельное бельё, сложил пухлые пледы, встряхнул подушки; в детской аккуратно сложил разбросанные игрушки в корзины, протёр пыль с полок, повернул головкой ночника в безопасный режим; на кухне вымыл раковину и плиту, вынес мусор, помыл полы — сначала тёплой водой с мягким средством, а затем ещё раз протёр полотенцем, чтобы не оставалось разводов. Он даже аккуратно выдвинул диван, стряхнул и пропылесосил пространство под ним — там всегда скапливаются крошки и мелкие ворсинки, которые раздражали Тэхёна. Всё делалось медленно, но методично: полки протёрты, окна быстро протрёны изнутри, полотенца свернуты ровными стопочками, полотенце у раковины заменено на чистое. К семи утра Хесон проснулся — сначала тихонько, а затем громче, требовательно. Чонгук тут же снял маску, натёр руки тёплой водой и вошёл в детскую. Он взял малыша на руки, поцеловал в потный лобик и сказал: — Доброе утро, моё солнышко… Покормив Хесона тёплой смесью, он аккуратно поменял подгузник, надел свежую пижамку, дал лекарство по схеме, указанной врачом, и только после этого уложил сына в качалку, слегка покачал, проверив, что малыш устроился комфортно. Хесон сглотнул, захлопал глазками и тут же потерял интерес — сон тянул его обратно. Чонгук улыбнулся, немного устало, но с облегчением: маленькая победа — сын накормлен и получил таблетки вовремя. Пока Хесон дремал, омега продолжил дела. Он занялся заготовками: нарезал овощи для обеда и ужина — морковь, лук, картофель — аккуратно разместил в герметичные контейнеры; сварил лёгкий бульон для рисовой каши и перелил его в холодильник, чтобы утром быстрее разогреть; подготовил маринад для мяса, которое планировал запечь вечером, и промариновал его в холодильнике, чтобы к приходу Тэхёна осталось лишь поставить в духовку. Он также сделал пару порций детского пюре — взял баночки фруктового и овощного, разогрел, процедил и оставил в стеклянных контейнерах по одной порции в холодильнике — на случай, если малыш проголодается раньше. Параллельно он контролировал стирку: закинул в машинку пелёнки и носочки, запустил деликатный режим, затем аккуратно развесил вещи — стараясь не перегружать плечи, ведь сам он был слаб. Уборка была не шумной — чтобы не потревожить спящего ребёнка — всё быстро и почти бесшумно: влажная тряпка вместо громкого пылесосного шума, мягкие шаги, холодный чай в кружке на тумбочке, чтобы попить между делами. Несколько раз Чонгук останавливался, прижимал ладонь к виску — боль напоминала о себе — и глубоко вздыхал. Но каждый раз мысленно представлял тот момент, когда дверь откроется и Тэхён войдёт, усталый после дороги, и они оба бросятся ему навстречу. Эта мысль была теплее всех обогревателей. К полудню дом был уже в порядке: вытерты столы, чистые полотенца, горячая вода в чайнике, лотки для посуды вымыты, а на кухне стояли помытые миски и контейнеры с кусочками еды. Чонгук проверил список: обед готовиться быстро, ужин почти организован, детские вещи сложены, аптечка с лекарствами — рядом. Он подошёл к окну и на мгновение остановился, позволяя себе ненавязчивую минуту. Дождь прекратился, и низкое, осеннее солнце едва просвечивало сквозь тучи. Всё ещё чувствуя лёгкое головокружение, он отварил себе ещё одну чашку тёплого чая, с мёдом и лимоном. Потом тихо прошёл в детскую и посмотрел на Хесона: малыш ворочался, грудь поднималась ровнее, а в глазах уже не было такой резкой боли — он начал понемногу приходить в себя. Это был маленький знак надежды. Чонгук сел рядом с качалкой, провёл пальцем по губке сына, и, не выдавая своей усталости, прошептал: — Папа старается, ладно? Скоро будет отец дома, и он всех обнимет. Он видел, как уголки губ малыша чуть приподнялись во сне, и на душе стало теплее. Несмотря на кашель и ломоту в теле, он почувствовал удовлетворение — дом готов, сын под контролем, и осталось дождаться вечера.