Лилия с погоста

Такое непотребство было просто возмутительно. Федор проснулся, словно на него ушат холодной воды выплеснули. Рукоприкладчика тут же схватили за запястье и достаточно надёжно зафиксировали. — Если будешь дёргаться, сломаю руку, — злобно прошипел ему на ухо Достоевский. Деревенские уже совсем берега попутали, в дом некроманта вламываться. Надо будет старосте втык устроить, что это за безобразие такое?! И ладно бы мальчишки — приятели на «слабо» взяли, они и полезли, так этот-то далеко на пацан, а вполне себе взрослый парень. Значит, вор. Вот паскуда. Да ещё самонадеянный какой, ударить его посмел. Зачем, спрашивается? Но это уже потом, главное, что он в принципе уму непостижимым образом очутился в доме. Неужели, охранные чары Федора настолько плохи? Но он ведь был лучшим… — Как ты сюда попал, скотина?! — разве что ядом не плюясь, рявкнул он. — Тебя должно было размазать, как только ты вошёл во двор! — Ты ещё спрашиваешь?! — морщась от боли, не менее разгневанно возмутился незнакомец. — Верни меня на место, мразь чернокнижная! — Какое ещё место, я тебя впервые вижу! — Впервые?! Ты, тварь чертова, как ты смеешь лгать мне в глаза?! Впервые он меня видит, некромансер паршивый! Верни, кому говорю! Достоевский, хоть и был донельзя разозлен, нашел в себе силы не убить грубияна на месте. Он резко дёрнул его за плечо, разворачивая лицом к себе. А что, неплохое такое лицо. В спокойной обстановке Федор был бы не против познакомиться с этим юношей, но сейчас это явно не их вариант. Однако… Длинные, светлые, почти белые волосы. Распущенные, они доходили до поясницы. Разноцветные глаза — один зелёный, как трава, а второй светло-голубой, будто роса на ней. И поперек голубого глаза — свежий, ещё кровоточащий порез. Достоевский, забывшись, протянул к нему руку. Злость как-то разом отступила. — Узнал, — оскалился светловолосый. — Ну, что? Когда обратно вернёшь? Федор резко обернулся. Да, так и есть. Пустой цветочный горшок на боку лежал на деревянном полу. — Так не бывает, — не столь уверенно, как хотел, возразил он. — Ты не можешь оборачиваться человеком. Ты — всего лишь якорь. Чтобы привязка превратила тебя в человека… Да ни в жизнь не поверю! — Придется. Если хочешь, давай проверим. Ты отвозишь меня ночью обратно на кладбище, а утром — сюрприз-сюрприз — не обнаруживаешь меня у себя в доме. Как тебе план? А может, и ничего, хороший план… Почему бы и нет?.. Вдруг Достоевского осенило. Да этот парень же одержимый! Бесы любят вселяться в людей, заговаривать зубы и наводить мороки. Вот уж не думал, что его, лучшего ученика столицы, сможет одурачить какой-то слабенький демон. А он ещё поверил, что его якорь человеком обратился. Да. Позорище, одним словом. — Эй, Федь! — изменившееся выражение лица некроманта бесу о-о-очень не понравилось. — Ты чего… Эй! Отойди от меня! О, так он и имя его знает. Федор ещё больше утвердился в своей догадке. — Пусти, бисово ты отродье! «Забавно, — подумал Достоевский. — Если бес меня «бисовым отродьем» называет, будет ли считаться, если я начну неприятных людей называть некромасерами и могильщиками? Или тут это не сработает?» Одержимому тем временем надёжно скрутили руки за спиной, связав их найденной на полу старой веревкой. Паршивец не переставал орать и проклинать весь белый свет, что, по мнению Федора, было вполне логично. Демон — он демон и есть. Что с него взять? Разве что крови, а то у него запасы на исходе уже, вдруг обряд какой провести понадобится, а Достоевский не готов… Некромант задумчиво покрутил в ладони стилет, иронично прикидывая — успеет он прикончить беса, когда начнется ритуал изгнания, или не успеет, и этот обряд станет для него последним. Ладно, на месте разберемся. Он поудобнее перехватил нож и подошёл ближе. В глазах светловолосого парня была уже не ярость. Они до краев были полны диким животным ужасом. Федор взял его за подбородок, задрав голову. — Не трогай меня, — на грани истерики попросил одержимый. — Можешь не возвращать, только не убивай, пожалуйста... Маг будто бы его не слышал, сосредоточенно, как кусок мяса на прилавке, осматривая чужое лицо. Как демон мог попасть в это тело? Ответ очевиден — порез на глазу ещё совсем свежий. Что ж… Вламываться в дом легче со стороны двери, нежели стены. Достоевский поудобнее перехватил тонкими пальцами подбородок и быстро разрезал тонкую кожу. Парень взвыл от неожиданно резкой боли и попытался вырваться, но Федор держал крепко. — Amen, — вкрадчиво прошелестел его голос по комнате. — Amen, — их окутала тьма, как лоза, спустившаяся на пол по предплечьям некроманта. Одержимый выгнулся дугой, ещё чуть-чуть, и позвоночник сломается. Из его рта вырвался жуткий нечеловеческий вопль, смешанный из страха, боли, отчаяния и чего-то ещё, что невозможно было описать. Мрак дикой кошкой, впервые вышедшей к людям, обвился вокруг них сплошным кольцом, не пропуская ни единого отблеска света. Только глаза Федора горели двумя тлеющими угольками. Все звуки тоже внезапно приглушились. Тьма поглощала их, впитывала в себя, как огромная губка. Она была живая, со своим необузданным нравом, подчинявшимся только Федору. Одержимый уже охрип от крика, по его лицу бесконечной рекой текла темная кровь, не давая возможности открыть левый глаз. В правом загнанной птицей метался близкий к паническому страх, страх перед самой Смертью, воплощением коей сейчас был Федор. Спутанные белые волосы перепачкались в крови и слиплись в сосульки. Он лежал на боку, силясь приподняться. Порез на глазу жёг калёным свинцом, словно от него расползались вгрызающиеся в голову щупальца. Связанные за спиной кисти рук спазматически скрючились, царапая воздух ногтями. «При изгнании демона из человека, второй неизбежно погибает, — так говорили Федору наставники. — Но ведь лучше одна-единственная смерть, чем если одержимый перережет полдеревни, и все равно погибнет, верно?» «Верно, — согласился Достоевский. — Лучше одна-единственная смерть. Малая кровь, так сказать». Но он никогда не забудет свой первый ритуал изгнания. Даже не столько сам процесс, а именно эти глаза… Одержимые всегда просили их не убивать. На коленях умоляли, цеплялись за ноги некроманта, корчась от боли. Выли, стонали, кричали до хрипоты. Но маг тем и отличается от обычного человека, что умеет не поддаваться искушениям. Он железной рукой доведет обряд до конца, его голос ни на одном месте не дрогнет и не сорвётся. А что до слез… Они легко вытираются рукавом. — Ame…— приготовился в последний раз сказать Федор, но вдруг понял. Он не лучший ученик потока. Он самый настоящий идиот.