Лилия с погоста

Премерзкая погода. Вроде, и не холодно, и град с прочими природными бедствиями отсутствует, но муторно, как всегда бывает перед грозой. Душа не на месте, затихарилась, замерла в ожидании. Федор очень надеялся, что они успеют вернуться до начала апокалипсиса, который пророчили сизые тучи, с обеда висящие над деревней. Их уже и не очень-то видно было, слились с ночным небом, но некромант с якорем чувствовали: они здесь, никуда не пропали. Так, наверно, ребенок ощущает притаившееся в тени сарая чудовище из ночных кошмаров, от которого и двенадцатилетке незазорно убежать к матери и теплой печке. Кстати, о печке. В их доме она была, и Федор с Колей даже умели её растапливать. Очень полезный навык: ночь обещала быть холодной. Некромант зябко кутался в плащ, горько жалея, что его «нетёмной», способной согревать, а не калечить магии хватает только на одного. Неизвестно, нужно ли это было Гоголю, но тащить окоченевший труп на своем горбу Достоевскому совершенно не улыбалось. Разумеется, это была единственная причина подобных действий. Некромант быстро, но неизменно тихо шел через худосочный березняк, растущий по краям темной топи. Когда со стороны болота долетал ветерок, невыносимо пахло железом и почему-то гнилыми яблоками. Внезапно Федор остановился. Присел, провел по немногочисленным, ссыпавшимся к концу лета на землю берёзовым листочкам. Гоголь встал у него за спиной, стараясь не мешать. Некромант оторвал ладонь от слежавшейся пожелтевшей листвы, потер пальцы друг о друга. Задумчиво на них посмотрел. Показал якорю. Тот испуганно отшатнулся, заметив на них что-то чёрное, вязкое, решительно отличающееся от обычной земляной грязи. — Кровь мертвеца, — спокойно пояснил маг, тем не менее брезгливо вытирая руку горстью пожухлых берёзовых листьев. — Сушь стояла, вот её и не смыло. Староста говорил, что его предшественник отправился к праотцам ранним утром четырнадцатого числа последнего летнего месяца, а сейчас шел двадцать первый. — И что теперь делать? — взволнованно спросил Николай. Где-то далеко просыпающимся медведем заворчал гром. Федор поднял голову, и ему на нас тут же упала первая холодная капля. Он рефлекторно чихнул и поднялся. — Пойдем-ка мы домой, — сказал он.

***

Вернуться до начала грозы они не успели и вымокли насквозь. Первым делом Федор стянул с себя мокрые тряпки, завернулся в одеяло и прижался к заранее натопленной печке. Спасибо Гоголю, что ему не пришлось ни вытирать натёкшие с них лужи, ни развешивать одежду. Оттаявшие пальцы и стопы неприятно зудели. В конце концов поняв, что начинает задрёмывать, он залез на печь, неловко оттолкнувшись ногой от лавки (Коля резко дёрнулся на случай, если он упадёт, но некромант этого, кажется, не заметил). Наверху было тепло и пахло травами. На бревенчатых стенах висели низки с сушёными ягодами, пара берёзовых веников для бани и разнообразные коренья. По-хорошему, надо бы их выкинуть, чужими сборами он пользоваться не любил, но сейчас это только добавляло уюта. Гоголь заботливо подал Федору упавшее одеяло. Да ну, «заботливо». Просто предвосхитил просьбу Достоевского, чтобы им обоим было удобнее, только и всего. Некромант поплотнее закутался в шерстяное счастье и благодарно угукнул. Уже в полусне он почувствовал, как чья-то рука осторожно, несколько раз отдёргиваясь, будто передумав, легла ему на лоб, нежно заправила прядь за ухо, провела по чуть мокрым чёрным волосам. Это было так… Правильно. Словно последний кусочек пазла наконец встал на законное место, довершив идеальную картину. Было так тепло, по-настоящему уютно… Но, вероятно, Федору это всего-навсего причудилось. Якорь немного постоял рядом, на лавке, при отсутствии свидетелей неприкрыто рассматривая спящего парня. Нет, ни в коем случае не любуясь, просто изучая. Он ещё раз погладил Федора по голове, подоткнул с боку одеяло. Заботясь, опять-таки, о хрупком, как он понял, здоровье некроманта. Так и не придя к какому-либо выводу, Гоголь спрыгнул вниз, озабоченный куда более тривиальным и важным вопросом. Где ему лечь спать? На выбор была лавка рядом с печкой и кровать некроманта. Сделав свой ход в пользу последней, он решил, что не замёрзнет: изба, вроде, хорошо протопилась… …Холод. Жуткий ледяной мороз из тех, что сковывают тела ледяной коркой; из тех, что оставляют ожоги своими касаниями. Он заползал корявой, когтистой лапищей в дома через трубу, через неплотно захлопнутые окна… через сердце. Он притягивал жертву к себе, не желая расставаться с полноправной властью в этом мире. Его движения несли за собой страх и смерть, но целью вовсе не было напугать. Он жаждал обладать всем в этом мире, и жестоко карал восставших против него. От него не было спасения нигде… Или?.. Внезапно холод исчез. Испарился, как вешний снег с полей. Сзади был теплый камень, пахнущий старым домом и немного пылью. Запах приятный, просто немного необычный, запоминающийся. Под боком тоже лежало что-то теплое, мягкое и костлявое. Николай сквозь дрёму притянул это ближе к себе, оставив руку на чужом худом животе. «Надо лучше кормить», — отстранённо подумал Коля и снова провалился в сон. За плотно закрытыми ставнями разъярённым зверем бушевала гроза. По деревенской улице текли грязные, замешанные на глине ручьи с белыми барашками мутной пены. Дождь с неимоверной силой колотил по крыше, забору, крыльцу… А на печи одуряюще пахло травами и покоем. Достоевский проснулся, но остался лежать, наслаждаясь тишиной и теплом. Отогревшиеся ноги переплелись с чьими-то ещё. Жёсткая каменная кладка сменилась чем-то горячим и гораздо более приятным. На животе лежало нечто, притягивающее его ближе к источнику тепла, заворачивая словно в кокон. Крепко, но без перегибов, без боли. Ещё не проснувшееся сознание отметило, что не прочь просыпаться так всегда, каждый день, вернее, утро. Он пошевелился, пытаясь найти положение поудобнее, — хотя куда уж больше, — но его притянули обратно, мягко чмокнули в макушку и тихо-тихо, немного невнятно прошептали: «Спи, чёртик мой, спи. Рано ещё». Федор почему-то сразу послушался, закрыл глаза, прижался обнаженной спиной к чьей-то груди. Как же хорошо… Так. Стоп. Подождите. Некромант резко открыл глаза, скинул с себя чужую руку, озаботившись сразу двумя вопросами. Ответ на первый, почему на нем нет одежды, нашелся быстро: высохшая за ночь на натянутой якорем верёвке одежда висела через всю кухню. На второй ответ тоже был, просто Достоевскому до последнего не хотелось в него верить. Но пришлось. Быстро приподнявшись на локтях, он перевел очумелый взгляд на виновника этого безобразия, честно пытавшегося раствориться, но безуспешно. Выглядел Федор заспанно: растрёпанные волосы, чуть припухшие губы, порозовевшие щеки (неизвестно, со сна или от стыда)… По невероятно скромному мнению Гоголя, просто очаровательно. — Чёртик твой? — хрипло переспросил он. — Чёртик мой, — обречённо подтвердил Николай.